Алфавит, млин, греческий

      Я медленно приходил в себя после наркоза. В голове ещё гулял туман навеянных снов, где я весело подкидывал к небу курносого малыша, который заливисто хохотал, а над нами пролетал аист. Символичная картинка, как не посмотри.       Провалов в памяти не наблюдалось, а потому я решил, что это такие выверты моего подсознания. Прошедшая операция теперь на веки вечные лишила меня возможности родить ребёнка самому, а потому вот так вот мозг шутил во время анастетического сна. Нет, шанс на обзаведение своих детей у меня ещё был: как уже сказал, мне вырезали только матку и яичники, но яички и член у меня-то остались и функционировали в полной мере. Так что зачать своего ребёнка, не сам, а своему гипотетическому партнёру или партнёрше, естественным путём возможность ещё имелась. Только вот в результате своих собственных предпочтений и отношений шанс этот стремился к нулю.       А, ладно, чего уж тут жалеть, если выбор был или гипотетическая беременность, или рано или поздно загнулся бы от продолжающегося воспаления. Потому и вариантов лечения два из разряда или-или.       Естественная беременность остановила бы этот процесс, а то и вовсе бы заставила опухоль регрессировать, а в результате потом у меня бы и проблем не имелось со здоровьем, и второго-третьего-пятого ребёнка смог бы родить. Но поскольку возможности зачать вот-прям-счас-в-течение-пары-недель-а-лучше-в-ближайшую-неделю у меня не имелось, пришлось удалять забарахлившие придатки, чтобы вовсе не загнуться до смертной доски.       На этих мыслях я окончательно пришёл в себя и оглядел палату.       Что-то было не так.       Что-то было очень и очень не так.       Палата не моя. В смысле не та, где я находился всё время до операции. Нет, теоритически после оной меня могли поместить в другую, но… Не в индивидуальный же люксовый бокс?!       Стены обклеены приятными глазу обоям, тёплого песочного оттенка, с лёгким неконтрастным тиснением рисунка, а не холодный светло-синий «масляный» окрас. На окнах не пластиковые белые жалюзи, а полноценные занавески. Палата одноместная! А вот там, походу, индивидуальный санузел. Кондиционер и визор. Тумбочка и гардероб из тёмного массива… Натуральное дерево, между прочим!!! Если бы не специфическая кровать и пара контролирующих приборов, плюс капельница, можно было бы подумать, что тут не палата в больнице, а номер в гостинице.       Что за дела?       Приподнявшись и оперевшись на локти, что завёл немного за спину, снова осмотрелся.       Нет, не понял юмора.       А потом в голову пришла ещё одна бредовая мысль — опять мне что-то снится? Я ведь и боли не чувствую, а мне ведь живот «распахали»! Должны были распахать! Ладно, преувеличиваю, при современных методах проведения операций разрез и последующий от этого вмешательства шрам, должен быть не сильно большим, но боль-то от заживления быть должна. По крайней мере ещё какое-то время. Мгновенно регенерировать даже в этом мире ещё не научились.       Поспешно откинул одеяло, там я был голенький, ака младенец, даже без привычной больничной хламиды с завязками на заднице. И…       Нет ничего.       Вообще.       Я снова рухнул на подушки.       Ничего не понимаю.       Видимо, мои телодвижения, как и тот факт, что игла от капельницы при моих активных пируэтах выпала из специального держателя привели к тому, что где-то там, у сестры-сиделки, полагаю, сработали датчики. Вскоре ко мне заглянула и сама сиделка. Углядела, что я пришёл в себя, деловито поправила капельницу, вернув необходимое на место, и вышла.       Молча.       А через минут пять ко мне заглянул и доктор. Незнакомый. Не мой лечащий — это уж точно.       Доктор, не поднимая на меня глаз, сосредоточенно читал что-то в медицинской карте пациента. Надо полагать — моей? А закончив читать, он захлопнул папку и, пододвинув стул к моей кровати, сел на него и радостным тоном сообщил:       — Ну, что же! Не понимаю, в чем у вас с мужем были проблемы, но операция прошла успешно. Фиксируем три разнояйцевых плода. Для большей уверенности в успехе мы вас ещё подержим под наблюдением, но я не вижу проблем в дальнейшем…       — А-а-а?       Я вытаращился на доктора в немом изумлении и… грохнулся в обморок.       — Тани Травински! Тани Травински! — голос, звавший какого-то тани Травински, до сознания пробивался с трудом.       Я плыл где-то в облаках. Мне было хорошо-хорошо, как уже давно не было и на землю возвращаться совсем не хотелось. Боги этого мира, Травински, да откликнись ты уже и дай мне медитировать дальше, мне та-а-а-ак хорошо сейчас.       — Тани Травински!       В нос ударил резкий и мерзкий запах нашатыря.       — Тани Травински!       Я открыл глаза. Надо мной склонился давешний доктор, держащий у моего носа пропитанный мерзким составом ватный тампон. И обращался он, судя по всему, именно ко мне. Ко мне, как некому тани Травински.       Мою руку взяли в захват и доктор примитивно, пальпацией, измерил мой пульс.       — Ну же, тани Травински, — со смешком доктор снова обратился, видимо, ко мне. — Не понимаю с чего такая реакция. Вы же были предупреждены, что при искусственном оплодотворении может образоваться более, чем один плод. Так с чего такая реакция?       — Кхе-кхе, — просипел я, — может, с того, что я не являюсь этим самым тани Травински? Я — тани Филипп Карельский…       Немая сцена.       Доктор, как во сне, медленно-медленно, снова открыл медицинскую карту, где фотографий вообще-то не предусмотрено, зачем-то вчитался в информацию, написанную там, а потом переспросил:       — Не Травински — омега, у которого должна была состояться операция по искусственному оплодотворению, а Карельский — гамма, который был записан на резекцию?       — Именно так, — я утвердительно кивнул головой.       — Аппендикс в разрезе! — хлопнул себя по лбу доктор. — Как такое получилось?       — А я… — я снова закашлялся от сухости в горле, мне протянули стакан с водой. — А я точно беременный? Раз я не Травински…       — Совершенно точно, тани, — устало вздохнул доктор и стянул свою докторскую шапочку, попутно вытирая ею пот с лысины. — Операцию проводил я, и точно именно вам. Документы документами, но уж глаз-то я не лишён.       — Но…       У меня на лоб мои глаза полезли.       Каким бы профаном я не был в этой сфере и медицины вообще, но уж элементарное-то знал! Если этот Травински, что следует из анализа предыдущих реплик доктора, хотел сделать искусственное оплодотворение от своего мужа… О, да, с этим, с мужем, ещё предстоит разбираться, как я понимаю. Так вот, если омега готовился к ЭКО то, как минимум месяц он должен был к этому готовиться. Это же не резекция, где чик — и нетУ проблемы. Это курс витаминов и прочих лечебных коктейлей. Это постоянное наблюдение лечащего врача, который, кстати, и должен был проводить операцию по оплодотворению, насколько я понимаю. И уж этот самый врач не мог не видеть, что пациент на его столе не является его пациентом?       А данный доктор явно был не в курсе.       Это как так?       А оказалось всё в общем-то проще простого.       Стечение обстоятельств и непредвиденных форсмажорных факторов.       Доктор Вардо, по совместительству мой лечащий врач, практиковал не только с социальными больными, но и вёл частных клиентов, кем и являлся этот самый тани Травински.       Так вот в день, на который были назначены обе операции, моя и этого Травински, доктор Вардо сам попал в аварию, по дороге в клинику. Отменить операции, в принципе несложные, когда в клинике узнали об этом, по определённым причинам было уже невозможно — оба «пациента» уже были в предоперационной.       Ну и что такого? Врачей в клинике нет, что ли? Вот и вызвонили доктора Махадди, с которым я сейчас и вёл беседы.       Пока доктор примчался, пока прошёл дезинфекцию и прочие процедуры, то в предоперационном покое оказался только один пациент. Это оказался именно я, но почему-то на специальных крепежах для медикарты была закреплена…       Та-да-да-дам!       Карточка этого самого тани Травински.       Как уже сказано, фотографий на них не имеется. Доктор не является нашим лечащим врачом, а потому подмены не увидел, обследований не делал, только в карту заглянул. Чужую, не мою. А тут сыграла свою роль моя принадлежность к редкостям этого мира — гаммам. То есть, если бы доктор начал меня резать — то всё бы, конечно, увидел, но он-то меня не резал, он, согласно плану операции и медицинской карте, меня «оплодотворял»!       Смех до слёз!       Матка гаммы, как и проводные каналы, ничем не отличаются от омеговых, так что на «ощупь» и чисто визуально, разницу не понять и не определить. Течек у гаммы нет, но мы, в отличие от тех же омег, «всегда готовы», прям как пионеры в моей прошлой юности. То есть наличие яйцеклетки в матке, даже трёх, (а вот это уже было нарушением, спровоцированным моей опухолью), но в тот момент всё было списано на лекарства, которые должен был принимать омега, и, следовательно, тоже не вызвало вопросов. Омега же готовился, и она или они там должны были быть!       Вот их и извлекли.       Смешали в пробирке со спермой мужа, проследили за успешным формированием зигот и ввели обратно в матку. Теперь осталось дело за малым: приживутся эмбрионы или нет. Пока что признаков готовящегося отторжения не наблюдается.       Ах, ну и ещё малюсенький фактик.       Такой бяки, как девственная плева в этом мире не имеется даже у девушек этого мира, что уже говорить про омег и гамм.       Вот такой вот заквас получился.       — Интересно, — протянул я, смотря на натяжной потолок, — а где, собственно, муж этого тани Травински? Непосредственно сам тан Травински? Разве он не должен был ожидать окончания операции и сейчас сидеть у постели своего омеги, глотая умилённые слёзы?       И вопрос этот возник не на пустом месте. Вот уж кто бы точно уже давно поднял бы всю клинику на уши. И да, времени с момента завершения операции прошло уже ДВОЕ суток! У меня оказалась чуток нестандартная реакция на анестезию.       Почему этому самому тани Травински вообще использовали полную анестезию, а не местный наркоз или что там ещё, когда сознание не отключается, а только обезболивается в нужных местах… Всё же ЭКО — это не резекция! Я спрашивать не стал. И так информации было за уши и ещё чуть-чуть.       Жизнь — карусель       Весёлая-яа-а-а!       После заданного мной потолку вопроса, доктор-таки покинул мою палату и, наверняка, пошёл разгребать ворох проблем образовавшихся в связи со случившимся. Меня не трогали, и я уснул. Слабость после наркоза всё ещё ощущалась, и даже столь ошеломляющие новости и известия её не отменили. Так что уснул, как миленький, хотя подумать мне было о чём.       И вот сейчас я хлопаю глазами на стоящего перед моей постелью альфу и соображаю, почему мне ещё при первом произнесении этой фамилии она казалась смутно знакомой.       Не догадались?       Ага.       Этот тот самый альфач, что два года назад оплачивал мне лечение, лишь бы его муж-омега не угодил за решётчатые окна. Только в этот раз красоты в нём не осталось. Всё лицо покрывали едва зарубцевавшиеся шрамы от ожогов. Ещё красные и воспалённые, явно полученные меньше месяца назад, но узнать его всё же оказалось на удивление легко.       Получается, те, из-за кого у меня возникли проблемы со здоровьем, сейчас невольно послужили и их устранению?       Круг замкнулся.       Отказываться от «детей», что сейчас мирно растут в моей утробе, я точно не собираюсь. Загрызу любого, кто попробует меня их лишить.       И дело не только в том, что они — решение моих проблем со здоровьем, а в том, что это МОИ дети. Мои и, ну да, этого альфы. Но всё же МОИ. Ведь именно мои яйцеклетки были оплодотворены. МОИ, а не омеги-мужа этого альфача.