Пули догоняют стрелка

«я — человек со снятой кожей, каждый поцелуй, как шрамы, каждая слеза — игла» flëur

Тяжёлые звуки от соприкосновения ботинок с бетоном эхом раздаются по тусклому коридору. Парень шагает уверенно и неторопливо, взгляд — неотрывно вперёд. Тихо подходит к крепкому столу, к которому привязан человек. Это девушка, выглядящая до боли юной и невинной, со смоляными волосами, заплетёнными в тугую косу, и неестественно бледной кожей. Она, слыша звук, начинает активно дергаться, но толстые верёвки, наверняка больно впивающиеся в кожу, не дают телу полную свободу. Вытянув шею и рязглядев стоящего перед ней парня, девушка кривится в ужасе, паника охватывает ее с ног до головы, затрагивает каждую молекулу, каждый атом. Она пытается закричать, но из-за чёрной клейкой ленты на сухих губах получается лишь нечленораздельно промычать что-то. Крик утопающего. Парня она не раздражает. Ей наверняка больно: все мышцы затекли от неподвижного лежания, а организм обезвожен. Даже её немая борьба с веревками, змеями расползающимися по телу, не трогает его. Они всегда пытаются бороться. Сражаются за каждый кубосантиметр воздуха, за каждую бесполезно прожитую секунду. Парень понимает: им страшно. Они боятся перемен, боятся расстаться с привычной, бесконечно тянущейся рутиной, впоследствии загоняющей их в депрессию. Депрессию, которая мясорубкой проходится по всему телу, высасывая последнюю толику самоуважения и желания развиваться. Желания улучшаться. Желания жить. Им хочется отдохнуть, но они лишь трудятся усерднее, будто работа смоет всю усталость. Но она, подобно цунами, захлёстывает весь организм и прихватывает с собой весь спектр эмоций. Они не понимают, почему всё идёт под откос. Кто-то сказал, что жизнь состоит из мелочей. Но что делать, если все мелочи напоминают чёртов День сурка? Что, если вся жизнь — это лабиринт, в котором забыли добавить выход? Парень хочет им помочь. Сделать все чисто, стерильно, приятно, чтобы они ушли такими: молодыми и прекрасными, ещё не успевшими отчаяться совсем. И он помогает. Помощь его безвозмездна и действенна. Теперь они не будут ощущать мигрень из-за роя мыслей в голове, не будут рыдать, молотя руками с незажившими гематомами по стене. Они будут отдыхать. Парень забирает всю их боль себе. Все неудачи, поражения, проблемы, которые лавиной накрыли их нервную систему. Теперь им не больно. Зато парню больно. Ему больно настолько, что хочется скулить, прижимая к горлу острый нож. Хочется вырезать себе сердце и растоптать глупое, чтобы не жужжало так громко где-то под диафрагмой. Хочется кричать, с воплями высвобождая все свои терзания, которые пустили корни глубоко и надёжно, острыми шипами напоминая о себе. Хочется плакать. По-детски, навзрыд, да так, чтобы с саднящим горлом и подкосившимися коленками. Хочется даже сейчас, смотря на девушку, которая все ещё пристально-недоверчиво вглядывается, пытаясь увидеть хоть что-то из-за пелены слез. Ей тоже хочется плакать. Реветь хочется всегда, но парень вытерпит весь груз, если им, в том числе лежащей перед ним девушке, станет легче. Легче хоть на чертову милисекунду, и парень будет знать, что все это далеко не напрасно. Руки всегда будто бы свинцовые, когда приходится делать это. Надевать чёрные резиновые перчатки, скрип которых отчётливо слышен в тишине, перебивающейся лишь чужим мычанием. Сжимать ладони в кулаки обязательно три раза, как учила его мать. Чтобы все прошло удачно. Чтобы отчаяние не душило так, как будет душить он. — Джимин, я здесь. Не бойся меня, я пришёл помочь тебе, — раздаётся его голос. Голос человека, которого буквально сковала хроническая усталость, но который не идёт у усталости на поводу. Борется с ней, превышая дневной лимит сил. Джимин хмурит брови. Если он собирается ей помогать, то почему все ещё не развязал её? Почему не освободил, черт его бери, от плетей, почему не снял с губ ленту, пропахшую какой-то затхлостью? Почему, почему, почему?! Но девушка просто не знает, что его помощь нестандартна в своём исполнении.

Парень мягко берет Джимин за молочного цвета шею и давит.

Что она безвозмездна.

Джимин бьётся в конвульсиях, цепкими пальчиками умудряется ухватиться за черную куртку и, насколько позволяют силы, сжать. Лицо её неестественно покраснело, а глаза, все еще воспаленные от слез, закатились.

Что она действенна.

Пальцы Джимин больше не держатся за курточку, ноги и руки не шевелятся, а грудь — не вздымается.

Парень окидывает её взглядом. Слёзы градом начинают катиться по щекам, и он, сам тому не веря, начинает тереть свои щёки, будто в лихорадке. Несколько лет он держался молодцом, но истерика, непредсказуемая, подкараулила его, подловила в самый неподходящий момент. В висках давит сильнее и сильнее, стены, неумолимые и безжалостные, сужаются. Колени подгибаются, и парень падает на пол. Физическая боль пронзает его тело, но это последнее, что его волнует. Потому что ему пусто. Потому что ему глупо. Потому что ему мёртво, но отнюдь не спокойно. Его рвёт прямо на пол. Едкая тишина врезается в уши, а перед взором все ещё стоит её образ. Парня зовут Мин Юнги, и он только что помог девушке. Помощь его безвозмездна. Действенна. И смертельна.