Пули догоняют стрелка

«she said her daddy was an alcoholic and her mother was an animal now she's living like a rolling stone she said that the law will never take her alive if you take her home» hurts

Мама всегда говорила Юнги, что счастье — редкий гость в их доме. Прижимая руку к бордовому отпечатку на щеке, шептала, что он должен относиться к счастью с подозрением. Гладила мальчишечьи пшеничные волосы и плакала-плакала-плакала. Мама верила счастью и тому, что оно продлится, как минимум, до конца своей жизни. Верила предложенным ей заботе, ласке. Любви, так быстро сменившейся бесконечной чередой побоев, изумрудными пивными стекляшками под ногами и зияющей дырой в груди. (Позже Юнги понял, что мама, к несчастью до неё, эту любовь придумала). Казалось, она сроднилась с удушающей пустотой, с бесконечной апатией. Нашла общий язык, подружилась, изредка приглашая на чай. Десятилетний Юнги считал, что мама с ней родилась. В четырнадцать лет Юнги понял, что так продолжаться не может. Мама таяла на его глазах, испарялась, как снег, ошпаренный кипятком. Не вздрагивала после криков отца. Не прикрывала от испуга глаза. Не плакала. Совсем не плакала, даже когда было больно. Даже когда хотелось уверенной походкой шагнуть за карниз. Бесконечно молчала. Мама перестала проявлять эмоции. Механическими движениями продолжала гладить его волосы, целовала на автомате. Аккуратно вставала с его кровати и тихими размеренными шагами выходила. Все ещё не говорила ни слова. Так, будто она забыла, как составлять слова в предложения. Так, будто она не знала, что такое буквы. Маме хотелось помочь, но он мог лишь наблюдать огромными от испуга глазами, а органы внутри скручивались в узел, вызывая рвоту. Юнги было волнительно. Юнги было тревожно. Юнги было страшно. Страшно видеть, что отец пил так отчаянно и беспринципно. Что он кормил мать ругательствами на завтрак, пощёчинами — на обед. Если везло, на ужин мама уходила голодная. Но везло ей крайне редко. Удача, как и счастье, обходила их дом стороной. Мама становилась меньше, сужалась. Приходила с работы полуживая, на негнувшихся ногах шла готовить. Ох, лучше не думать о том, что было, когда она этого не сделала. Отвратительные рубцы на руках Юнги и так каждый день напоминали об этом. Нужно было что-то менять, иначе бы они с матерью пошли ко дну. Затонули бы в этом безобразном болоте, как чёртов Титаник. Задохнулись бы от нашатырного запаха отчаяния. Юнги боялся. До дрожи в ножках-спичках, до зажмуренных глаз. Боялся, да. Но нужно было действовать. Ещё отчетливее он это понял в тот день. Когда взглянул в мерзкие глазные яблоки, которые он хотел, как искушенная змеем Ева, сорвать. Вырвать и растоптать, сжечь, растворить в кислоте. Что угодно, чтобы не видеть налитый красным белок, суженные от злости зрачки и яростный прищур. Глаза, так сильно похожие на его, Юнги, собственные. Он не хочет видеть чужие глаза. Он не хочет видеть свое отражение в них. Не хочет, ему неприятно, противно, снова тревожно. Тревожно даже тогда, когда собственные руки загнали свиную шею в ловушку, соорудили кольцо из пальцев и начали давить. Глаза напротив расширились от шока, но пьяное тело ничего не могло сделать против уже окрепшего Юнги. Лишь смотреть. Отчаянно. Так, будто он прозрел. Вместо сына увидел Иисуса во плоти. Что, не ожидал? Ждал покорности, сука? Ну так жри, проглатывай, не пережевывая. Вмажься в неё, разлетаясь на мясное крошево. Юнги было тревожно. Но только в самом начале. А после — спокойствие. Приподнятые уголки разбитых губ. Щенячий оскал. Смех. Неподдельный, резво заполняющий небольшую комнату. Он смотрел на отца и смеялся, смеялся. Юнги не смеялся так никогда. Теперь будет иначе. Теперь мерзкие глазные яблоки не будут наблюдать за ним, не будут пожирать ненавистью. Он не увидит эти мучительные руки, об которые больно врезался лицом каждый божий день. Смех перерос в плач. Вой ощетинившегося. Щенок стал волком. Пришедшая с работы мама застала Юнги смотревшим на пьяного отца. Кажется, тот снова нажрался до посинения (мама никогда не была так права). Он, кажется, не дышал. Он, кажется, умер. А Юнги смотрел на него с благоговением. Будто тот впервые сделал что-то хорошее для своего сына. — Я освободил его от алкоголизма, мам. А нас — от него. Мама зарыдала, прикрыв лицо лиловыми руками. Юнги впервые радовался чужим слезам. *** За окном — шины поедают асфальт, с мерзким скрежетом унося машину подальше. А у Юнги в черепушке — ноющая трель, с чёртовым фанатизмом вбивающая гвозди в оставшиеся нервные клетки. Привычно тянется рукой к тумбе, обшаривая поверхность. Пусто. Медленно разлепляет веки, привыкает к снедающей темноте. Блистер с таблетками гладит чужое лицо, манит. Но он оказывается пустым. С-сука. Юнги заранее проклинает этот день. Или ночь, редкими фонарями подсвечивающую лицо парня. Дорога до аптеки занимает семь минут. Из них четыре минуты Юнги мечтает познакомить свою голову с бетоном, раскалывая её напополам, две — отсчитывает количество пульсирующих ударов где-то у затылка. Последнюю минуту он тратит на проклятья, адресованные самому себе. Как ты мог забыть купить лекарства, мудень? Жить надоело? Ответ «да» назойливо жужжит где-то в височной доле, но Юнги отмахивается от него, как от летней мошкары. Аптека едким запахом пробирается ему под кожу, пересчитывает молочные кости. Юнги не может не признать, что вонь лекарств вгоняет в тоску. Почему — задумываться не хочется. Девушка у прилавка встречает его приветливой улыбкой и синевой под глазами. Ей бы гладить перину и считать барашков, а не продавать болеутоляющие этому созданию ночи. — Что-нибудь ещё? — мягко спрашивает она, пробивая таблетки. Юнги ровным, абсолютно монотонным голосом выдает: — Аскорбинку. Но не лимонную, пожалуйста. Она отвратительна, — и кривится. Её миловидные губы трогает лёгкая улыбка, но девушка сохраняет самообладание. — Клубничная подойдёт? — кивок. — С вас восемь тысяч. Выйдя на улицу, он тяжёлым комком проглатывает таблетку и прикладывает прохладный пластик бутылки ко лбу. Боже, когда ему уже полегчает, ну в самом деле. Дорога до дома занимает две минуты. Две, потому что он так и не доходит до него. Останавливается у потасканного закутка подворотни, вытягивает уши, как кролик с глазами-бусинами, и прислушивается. — Пинай сильнее, — глухой скрипучий голос. — Получай, уебок, — второй, с выделяющейся картавостью, — ему что, совсем не больно? Очередные отморозки. Издеваются над бедолагой, вымогая деньги. Либо развлекаясь. Либо и то, и другое. Юнги — чёртов эмпат. Возможно, до мозга костей. Возможно, чуть больше. Но факт впитанного с молоком матери сочувствия остаётся неизменным. Однако люди, высмеивающие немощных, вызывают лишь неприкрытый гнев. До сжатых кулаков, до побелевших губ. До ярости, вырывающейся наружу. Оставляя бутылку стоять одиночкой на тротуаре, Юнги подходит к шакалам. Те зыркают недобро, оскаливают острые зубки. Вздыбливаются словно. — Чё, какие-то проблемы? — раздаётся от Скрипучего. — Чё припёрся? — эхом от Картавого. Иерархию Юнги раскусывает сразу, замечая, как заискивающе Картавый рассматривает друга. Ждёт похвалы, одобрения. Ебаный пёс. — А чё, нельзя? — так просто отвечает Юнги. Потому что его зубы всегда острее, а взгляд — опаснее. Потому что он не боится гнусных падальщиков. Картавый вновь смотрит на Скрипучего, сжимает кулаки. Тот отрицательно кивает. Не сегодня, мол, не сейчас. Может быть опасно. Может быть больно. — Не кипишуй, мы уже уходим, — протягивает Скрипучий, со свистом сплёвывает, последний раз пинает лежащего и идёт в противоположную от Юнги сторону. — Увидимся. Картавый пружинящей походкой подходит к своему другу, что-то говорит и мерзко гогочет. — Твари, — констатация. Кулаки все еще чешутся, требуя разрядки. Но тихий полустон-полувздох напоминает Юнги, зачем он здесь. Лежащий. Юнги подлетает к парню на полусогнутых, мягко задевает. — Хэй, ты как себя чувствуешь? — выходит ожидаемо взволновано. Ему тяжело смотреть на кровоподтёки, прописавшиеся на красивом лице, на треснутые губы, неумелым художником покрашенные в красный. — Лучше некуда, — бурчит лежащий, предпринимая попытки встать. Которые, в прочем, не особо успешны. — Зачем ты это сделал? Резко и прямо. Но до Юнги не особо доходит суть вопроса, поэтому искренне удивляется: — Что сделал? — Били меня, а мозги отшибло тебе, — парень все-таки встаёт (не обошлось без протянутой руки Юнги) и принимается отряхаться, — зачем ты помог мне? — В смысле, зачем? — еще искреннее восклицает Юнги. — Потому что тебя били, разве это не очевидно? Парень напротив усмехается, кидает нечитаемый взгляд. Ему чертовски, Юнги уверен, больно. Но он умудряется улыбаться, разбрасываясь смешинками из цветочных глаз. Странный. — Не надо было. Я не просил, — говорит через стиснутые зубы. Улыбка пропадает так же быстро, как и появляется. Он ковыляет, отлепляясь от руки Юнги. И почти падает. Почти, но благородный рыцарь Юнги вовремя подхватывает его. Он что, совсем пришибленный? — Отцепись, — кислотно едко, разъедающе. — Сам справлюсь. — Куда ты пошёл в таком состоянии? Совсем жизнью не дорожишь? — прикрикивает Юнги, обхватывая того за подмышки. Без шанса на освобождение. Парень хмурит брови и устанавливает зрительный контакт, пробираясь под кожу, под самую плоть. Сердце мерзко бултыхает, но Юнги чужой взгляд выдерживает. Он не знает, что в нём ищут и находят ли нужное, но, тяжело вздыхая, болезненный ковыляет дальше. Руку не убирает, впервые проявляя тактичность. — За что тебя так? — Юнги украдкой цепляется за его лицо, усыпанное кровавым. Парень улыбается. Юнги вновь кажется, что у того сотрясение и ему, по-хорошему, надо к дяденькам в белом на пару недель. — Мне было скучно, — и смеётся. Звонко так, что удар в колокол и рядом не стоит. — И ты решил вот так повеселиться? Знаешь, херовый у тебя юмор, — ворчит Юнги. — Обычно не жалуюсь, — отрывисто, односложно. Так, будто Юнги — это просто назойливое, докучающее дополнение к сегодняшней ночи. — Зато я жалуюсь. Эти уебки могли тебя убить, а ты так спокойно говоришь об этом, — в нем что-то начинает закипать. Разве можно так разбрасываться жизнью, раздавать её направо и налево? Все, кого Юнги знает, ценили последние минуты. Все, кого он знал. — Я не боюсь смерти, если ты об этом, — говорит так буднично, будто разговор зашёл о погоде. Молча тащатся, слушая дыхание друг друга. Ощущая тепло соседнего тела. — Мы пришли. Дальше я сам, — звучит через несколько минут тишины. Они останавливаются у небольшого дома, больше напоминающего хибарку. Юнги аккуратно убирает руку с чужого тела, убеждается, что пострадавший в состоянии дойти до двери. Доползти, в худшем случае. — Пак Чимин, — протягивает грязную, испорченную ссадинами ладонь и лупит своими маковыми зенками. Такого оттенка Юнги не видел никогда. Линзы, не иначе. Не бывает в мире таких глаз, за которые и душу отдать будет мало. Просто, блять, не бывает. — Мин Юнги, — пожатие руки, но не слишком крепкое — боится, как бы Чимин не согнулся на месте от полученных ударов. А тот не думает падать, лишь улыбается акульими зубами. — Приятно познакомиться, Мин Юнги. Может, свидимся ещё, — и по-тихоньку убирается, не давая вставить и слова. Странный он, этот Чимин. Помощь чужую не принимает совсем, и боль его не пугает. Кого вообще не пугает боль? Каким отчаянным человеком надо быть, чтобы гнаться за ней, очевидно кайфуя от этого? Не то чтобы Юнги имеет право осуждать, но он не может не. Пройдя шагов десять в сторону дома, он слышит выкрик: — Эй, Юнги! На пятках разворачивается, пытаясь рассмотреть силуэт. Чимин вытягивает руку, сжав кулак, и слегка трясёт ею. Показывая что-то внутри кулака. Что, Юнги понять не может. Однако ему и не надо, ведь: — Спасибо за это! Я люблю клубнику! — Чимин кричит и раскатисто смеётся. Он стащил его, Юнги, аскорбинку и радуется своей детской шалости. Где-то слышится возмущённое «дай поспать, придурок», но он не обращает внимания на это, лишь ломано улыбается, будто к недовольству он привык. Закорешился. И, не дождавшись ответа, пропадает в двери. А Юнги скрипит зубами, стирает асфальт подошвой кроссовок и думает: «Почему я не купил с лимоном?» Встреча с Чимином пробудила в нём что-то забытое. *** Мышцы заныли от долгой работы с лопатой, но Юнги, стиснув челюсти и поджав хвост, продолжал копать. Было больно, но это не страшно. Он готов хоть жизнь мучиться, если им будет хорошо. Если им будет спокойно. Если им будет тихо. Особенно Джимин. Она свое отмучила — Юнги это знал. Видел ведь это, он не слепой. Видел по собачьим глазам, видел по ровным глубоким отметинам на стройных ногах. По синим, как у матери, рукам. Понял тогда, когда спас её. Когда не дал ей прыгнуть с Фонтана радуги. Машины, взвизгивая, проносились мимо. А она, как на распятии, стояла на мосту. И смеялась, раскрыв руки. Смех вгрызался в мясо Юнги. Съедал его, но Юнги было не до смеха. Он остановил машину у обочины, не обращая внимания на обозлённые гудки. И побежал. Тогда каждая секунда казалась последней. Вот-вот — и сорвётся. Будто и никто не стоял, не смеялся, не пожирал мозг отчаянием, сочащимся из каждого изданного звука. Но она была там. Стояла, радужная, и наслаждалась последними секундами. Юнги решил её радость обрубить на корню. Подбежал и, одурманенный порывом, обвил руками за тонкую талию, облеплённую пчелиной кофтой. Вся такая полосатая и нелепая, она не сказала ни слова, пока её спускали с моста. Перестала даже смеяться. И выжигала сетчатку чужих глаз. — Зачем? — не размыкая обветренных губ. Не спрашивая, кто он и откуда пришёл. Просто, зачем? Не стоило, ты не был обязан. Зачем ты, такой обеспокоенный и встревоженный, здесь? Почему не едешь и дальше в своей мажорской машине? Почему я сейчас стою, обвитая твоими ручищами, а не плаваю там, целуя мальков? Но Юнги молчал. Молчал так громко, что давило на уши. Ведь он так внезапно, так резко осознал, зачем. Он решил все ещё тогда, вытаскивая ключи из замка зажигания. Решил, что она не умрёт, прыгнув с моста. Не будет обвивать телом водоросли, не будет плавать, бездыханная, и считать путеводные звёзды. Решил, что она не должна брать такой грех на душу. Ведь она совсем невинна. Совсем юна. Разве может она очернять себя? Есть ли в этом нужда? Ведь Юнги решил все сразу, как только припечатался взглядом в это пчелиное безобразие. Что её синие губы будут целовать сырую землю и, любвеобильные, червей. Что птичье пение, по утрам оглушающее лес, определённо понравится ей. Что бледно-желтые нарциссы, украшающие её самодельную могилу, прекрасно сочетаются с той кофтой. Тогда он спас её. Спас от вечного скитания за грешность, за смолянистость души. Ведь она ушла такой, какой пришла, — кроткой, тихой. Безгрешной. Да, Юнги спас её. Пускай и сам он по локти вымазался в амарантовом, это, в конце концов, не так уж и важно. Ведь она где-то там, наверху, наблюдает за ним. Мягко благодарит, прижимаясь стройным телом. А рядом, тепло улыбаясь, стоит мама. И она гордится им, своим сыном. Ведь он однажды спас и их, не так ли? Юнги приподнял уголки губ. Покойся с миром, Джимин. Аккуратно припечатался к солнечному цветку губами и положил его поверх могилы, а после склонился в уважительном поклоне. В тот день птицы не заливались соловьем, а траурно молчали. В тот день вся природа впала в некрасивую печаль. В тот день Мин Юнги похоронил свою седьмую жертву.