Письма к незнакомке

            Пальцы Теодоры мелко дрожали.       Это было странное ощущение, будто бы она целый день провела за столом, печатая статьи на машинке. Только вот к прибору девушка не прикасалась с самого утра. Она ощущала, как тонкие косточки нервно бьются, проводя по телу что-то подобное электрическому току.       Это было не от холода. Даже несмотря на ранний час и хорошую погоду, она надела перчатки, какие обычно носили девушки из светского общества. Темный атлас прекрасно тянулся и плотно облегал руки по локоть. Мать Теодоры, если бы увидела её, просто фыркнула бы и произнесла своим надменным поучительным голосом: «Эти перчатки отлично подойдут для светского образа в сочетании с вечерним платьем, дорогая. О, они бы хорошо подошли к тому синему платью из бархата, которое я привезла тебе из Франции. А вот надевать такой аксессуар с легкой прогулочной одеждой я бы не советовала. Смотрится так, словно только что с похорон вернулась».       Теодоре было всё равно. Она сжала губы, стараясь больше не пародировать собственную матушку в своей голове. Ну с того, что она надела то зеленое платье с белым кружевом и темные атласные перчатки? Других у неё просто не нашлось. Единственный раз в своей жизни Теодора Эйвери пожалела, что у неё не было мягких и тонких шелковых перчаток до запястья, которые, по мнению женского общества, просто сводили мужчин с ума.       Она тут же представила, как изысканное одеяние обхватывает её кисть и как его пальцы мягко обнимают её ладонь, посылая сквозь шелк импульсы маленьких мурашек прямо вверх по коже. Мужские пальцы продвигаются наверх, задевая косточку. Они слабо очерчивают контур и затем ловким движением оказываются под тканью, прямо под бьющейся жилкой пульса.       Теодора вздрогнула. Приятное тепло вдруг разлилось в её груди, а лицо начало гореть. В голове тут же всплыли недавние воспоминания о том, как чуткие мужские руки мягко касаются её тела уже в реальности. Но тут же обрываются. С губ Теодоры сорвался судорожный вздох. Неведомая пелена перед глазами исчезла, открывая взору пустые улицы ещё не проснувшегося Химворде. Нервная дрожь в конечностях опять вернулась.       Мисс Эйвери проснулась рано утром. Солнце тогда ещё не показалось на горизонте, небо чернело в глубине пространства, а легкая серебристо-розовая дымка потихоньку проникала в маленькую комнатку. Было темно. Теодора не знала, почему она проснулась в такой час. Медленно протирая кулачками глаза, девушка пыталась собраться с мыслями. Вокруг стояла тишина: она не была уютной, скорее предвестницей чего-то большего. Это большее ощущалось на поверхности кожи, отчего Теодора внезапно поёжилась. Утренний воздух оказался слишком морозным для её тонкой ночной сорочки. Необъяснимое ощущение вдруг появилось внутри, заставляя пальцы на ногах леденеть, а грудь сжиматься.       Теодора никогда не была суеверной. Однако в тот момент она чувствовала – впереди её ждёт нечто плохое, что заставит душу сжаться и разбиться на мелкие частицы. И она не ошиблась. Письмо от Фридриха, что принесла госпожа Ваутерс, было тому доказательством.       Теодора лишь поблагодарила экономку, однако её слова о спешке почтальона доставить ей письмо насторожили журналистку. Мисс Эйвери прекрасно помнила о том, как с глухо бьющимся сердцем и прерывистым дыханием вскрывала конверт. Мгновенье, и перед ней оказывается небольшой клочок бумаги, кротко исписанный изящными буквами Фридриха Блумхагена.       Теодора в который раз заставила себя оторваться от созерцая мягкого и замысловатого почерка, лишь отметив про себя, что ариец писал в спешке — буквы скачут, что было для него несвойственно. Мисс Эйвери принялась читать содержимое, однако с каждым словом то утреннее чувство надвигающейся беды неуловимо росло, а надежда, словно лепесток на дереве, бесшумно падала в пропасть.       Теодора сжала письмо в руках, старательнее вглядываясь в родные строки. О чём они говорят? Обеспокоен Фридрих или, наоборот, уравновешен? Ждёт ли его опасность или что-то хорошее? Теодора никак не могла найти ответы на эти вопросы, снова и снова перечитывая письмо. Но что-то подсказывало: ей нужно готовиться к худшему.       В последний раз взглянув на послание, Теодора подняла глаза к небу: солнце уже постепенно вытесняло темноту. Времени оставалось мало. Молодая журналистка не раздумывала над тем, какое платье ей выбрать. Взор сам наткнулся на темно-зелёном платье с волнующим вырезом и украшенным тонким белым кружевом. Его взгляд всегда особенно подолгу останавливался на ней, стоило ей прийти в таком наряде. Фридрих старался скрывать эмоции, но глаза всегда выдавали его с головой. Теодора до сих пор помнила, как кровь неожиданно становилась горячей, стоило арийцу взглянуть на неё. Голубые глаза юноши были полны восхищения, обожания. Он даже почти не моргал, словно боясь пропустить хоть один шелест ткани. Его грудь то широко вздымалась, то практически полностью замирала, словно он забывал, как дышать. И Теодоре это нравилось.       Сейчас это самое платье мягко билось о ноги мисс Эйвери при быстрой ходьбе. Красивые туфли на каблучке резко отстукивали ритм, разгоняя затишье на улице. Теодора поклялась себе сохранять самообладание. Хоть она и иногда делала поспешные выводы, но в данный момент её рассудок кричал о том, что для паники ещё рано. Химворде будто бы повторял то, что творилось на душе: многие цветы и растения уже завяли от недостатка ухода, ставни многих домов были заперты, создавалась атмосфера опустевшего города. Вязкий предрассветный туман окутывал землю, отчего дальше в радиусе нескольких ярдов ничего не было видно. На улице не было ни души. Лишь пара тёмных силуэтов немецких солдат прослеживалась вдалеке.       Неожиданный порыв ветра заставил Теодору вздрогнуть. Пальто не спасло её от зябкого прикосновения, а руки сквозь перчатки ощутили касание острых мурашек. Девушка спрятала лицо в воротнике и зашагала быстрее. Ещё немного, и она свернет с главной улицы в небольшой переулок, ведущий к старому фонтану.       Светлое пятно на горизонте стало ещё больше с того раза, когда Теодора взглянула на него из окна маленькой комнаты. Вокруг всё ещё царит сонная тишина. Утренняя прохлада стелется над землёй. Природа будто бы замерла, ожидая. Теодора чувствовала это. Наконец около кромки неба вспыхивает ослепительная каемка солнечного круга. Она ещё совсем маленькая, но уже поразительно яркая. Небо окрашивается в ало-красный цвет.       Через пару минут Теодора оказывается в назначенном месте. Сквозь туман прочерчивается фонтан, журчание воды которого развеивало нагнетающее безмолвие. Фридрих уже ждал её. При виде его в груди Теодоры что-то надломилось.       Фридрих не сидел на месте, а, наоборот, расхаживал рядом с фонтаном. Походка его была нервной и беспокойной, он словно прихрамывал на одну ногу. Китель сидел на нём небрежно, воротник был распахнут, открывая взору кусочек болезненно-светлой кожи. Нательная рубашка, что виднелась под оборкой кителя, была полностью смята. Волосы арийца торчали в разные стороны, и это вовсе не придавало ему привлекательности. Блумхаген то и дело сжимал и разжимал пальцы. Бледнота его рук на миг испугала Теодору.        Завидев журналистку краем глаза, ариец немедленно выпрямился, отчего Теодора еле смогла подавить вздох ужаса. Лицо его, некогда напоминающее истинного аристократа, было похоже на утопленника. Под глазами залегли темные круги. Бледно-фиолетовый цвет добавил ему несколько десятков лет. А сам взгляд голубых глаз был затуманен.       — Д-дора, — выдохнул он. Голос его надломился, а потрескавшиеся на ветру губы еле произнесли её имя. Он как будто бы умирал.       — Фридрих, — ответила девушка, подходя к нему ближе.       Фридрих немедленно приблизился к ней, попутно беря её руки в свои. Ладони его оказались неожиданно теплыми. Теодора слабо сжала их, при этом поглаживая, словно пытаясь согреться. Фридрих слабо улыбнулся ей, глаза заблестели и наполнились лаской. Он прижал их сцепленные в замок руки к своей груди и осторожно поцеловал костяшки женских пальцев. Губы Теодоры тронула мягкая улыбка. Фридрих хоть и старался не подавать виду, что что-то не так, но Теодора чувствовала: он вел себя ненормально. За улыбкой скрывалась грусть и отчаяние, а слегка покрасневшие глаза выдавали его внутренние переживания.       Улыбка Теодоры вмиг стала натянутой. Фридрих заметил перемену в её настроении и тихо спросил:       — Ч-что случилось?       — Это я у тебя хотела спросить, — произнесла Теодора, заглядывая тому в глаза. Фридрих прищурился и опустил взгляд на их ладони. Девушка чувствовала, что на его душе творится что-то неладное, а плечи словно опустились под тяжёлым грузом.       — С-случилось то, чего я б-больше всего боялся, — сказал он. Теодора непонимающе посмотрела на него. — Нас раскрыли. Альберт Нойманн узнал о н-нашем общении.       Теодоре показалось, что её тело сковали цепью: она не могла пошевелиться. Кровь застучала в висках, а груди образовался ком, что подкатывал к горлу и перекрывал воздух. Она чувствовала, как расширились её глаза, а губы онемели от ужаса. Фридрих наблюдал за ней с горечью в глазах, он задрожал и захотел прижать девушку ближе к себе, чтобы как-то привести её в чувство, но Теодора невесомо уперлась ладонями в его грудь.       — Как? — только и смогла вымолвить она. Голос утонул в утренней прохладе. — Я…Я ведь сжигала все письма. Как ты и просил!       Фридрих, видя, как её глаза метались от страха из стороны в сторону, резко зажмурился и выдохнул. Пальцы непроизвольно стали потирать друг друга в попытке снять волнение. Потом Блумхаген открыл глаза и постарался говорить спокойно:       — Я з-з-знаю, — солдат стал заикаться сильнее. — Н-но кто-то перехватил моё п-п-письмо. Помнишь, к-когда я пришёл к тебе на чай, ты разозлилась, б-будто бы я пришел б-без приглашения? — Теодора кивнула. — Однако я писал тебе перед тем, как п-прийти. П-письмо не д-дошло до тебя.       — Но как они выяснили это?! — в голосе девушке отчетливо слышалось отчаяние. — Неужели мы были не так осторожны?       — Я н-не могу дать ответ н-на этот вопрос, — мрачно проговорил Блумхаген.       Теодора издала протяжный стон и спрятала лицо в ладонях. Но через мгновение убрала руки; её черты внезапно исказились гримасой испуга от той догадки, которая пришла ей в голову.       — Фридрих, о Боже, скажи, что они собираются сделать? Нас ждёт наказание? Что же будет? — взмолилась она, смотря на арийца.       — Д-дора, — слабо начал Фридрих, губы его предательски дрогнули. — Н-нойманн сказал, что наше общение обречено. Он д-дал два варианта: либо т-тебя отсылают в Германскую империю, л-либо я уезжаю из Химворде.       Теодора громко выдохнула.       — Что? Нет… Нет… Нет, не может такого быть! Я не могу…       — Мне нужно п-покинуть Бельгию, — промолвил Фридрих, перебивая Теодору на полуслове.       Он знал, что она хочет сказать. Знал, что она сделает всё, лишь бы только её родные и близкие оставались в безопасности. Но Фридрих никак не мог позволить ей оказаться в лапах солдат Германской империи. Здесь о ней позаботятся. А он… Даже если он погибнет в Эльзасе, то будет знать — с ней всё будет хорошо.       Теодора быстро заморгала. В уголках её зеленых глаз начали скапливаться слезы, что блестели при неярком солнечном свете. От этой картины сердце Фридриха болезненно сжалось.       — К-куда ты уезжаешь? — голос мисс Эйвери надломился.       — В Эльзас. Т-там располагаются запасные в-войска.       — И… И когда мы сможет увидеться?       Фридрих грустно улыбнулся.       — Думаю, что совсем н-не скоро.       Пара слёз вдруг скатилась по щекам девушки. Она резко поддалась вперед и обхватила Фридриха, крепко сжав руки на его плечах.       — Фридрих… Прошу, — она громко всхлипывала, а мокрые дорожки слёз оставляли пятна на его кителе. — Я не переживу, если с тобой что-нибудь случится… Неужели нет другого выхода?       Фридрих сжал челюсть, стараясь не поддаваться боли, что уже охватила его тело. Одной рукой он приобнял её за талию, а другую положил на спину, что содрогалась от нахлынувших эмоций, и стал трепетно поглаживать. Он почувствовал, как её пальцы в атласных перчатках накрепко схватили его за китель, не желая отпускать. Он мягко коснулся губами её волос, вдыхая сладостный аромат сирени, исходивший от них, и прошептал:       — У меня нет в-выбора. Я д-должен это сделать. Иначе я подвергну нас б-б-большой опасности.       Теодора зарыдала пуще прежнего, цепляясь за Фридриха, будто он был единственным её спасением.       — Когда? — спросила она сквозь слезы.       — Через полтора часа. Машина уже н-на месте.       Мисс Эйвери ничего не ответила. Какое-то время они стояли в тишине, сильно прижимаясь к друг другу. Теодора прятала своё лицо в воротнике армейского кителя, а Фридрих продолжал что-то ей нашептывать, осторожно проводя руками по её телу.       Теодора чувствовала, как его пальцы комкают под собой ткань пальто и платья. Тяжелое сердцебиение, что раздавалось из мужской груди, напоминало девушке звук часов, которые отсчитывали их время, проведенное вместе. Его плечи незаметно дрожали. Фридрих сжимал её в своих объятиях так крепко, будто боялся, что через мгновение он её больше не увидит.       Через пару минут, когда у Теодоры не осталось никаких сил на рыдания, она высвободилась из кольца рук Фридриха и взглянула прямо в его глаза. Голубые, что раньше светились мягким светом бирюзы, сейчас были подобны растаявшему льду. Они блестели от непролитых слёз, которые он сдерживал. Такие чистые и добрые. Родные. Но в тоже время окрашенные болью и потерей.       Теодора медленно приподняла свою руку и кончиками пальцев провела по щеке солдата. Блумхаген прикрыл глаза и подставил своё лицо ближе к ней. Тело Фридриха пронзило дрожью, это прикосновение было таким хрупким и чарующим, что немец не удержался и провёл носом вдоль женской ладони. Его губы оставили легкие и незамысловатые поцелуи, пока нежная женская рука очерчивала контур его челюсти.       Солдат аккуратно накрыл руку Теодоры своей и опустил вниз, попутно беря её лицо в свои ладони. Большими пальцами он заправил выбившиеся пряди каштановых волос ей за уши. Зелёные глаза смотрели на него неотрывно. Тушь для ресниц смазалась под глазами, оседая пятнами, а несколько слезинок застыли на её щеках, что раскраснелись от плача. Фридрих легким движением смахнул слезинки вниз и наклонился к ней ближе.       Горячее дыхание обдало губы Теодоры, после чего Фридрих поцеловал её. Жар прокатился по телу Эйвери, моментально согревая её. Обветренные и шершавые губы Фридриха мягко захватили её губы, посылая тысячу мурашек. Теодора выдохнула в поцелуй, а после обвила руками шею Фридриха и притянула ближе. Блумхаген сместил свои ладони вновь на талию девушки, положив их под пальто, чтобы чувствовать нежность её кожи сквозь платье. Фридрих ощущал, как сердце вот-вот выпрыгнет из его груди к ней навстречу, пальцы снова задрожали и путались в складках легкого платья. Поцелуй, медленный и чистый, потихоньку распылял огонь в их груди. Дорожки слёз теперь ощущались на лице арийца, а их солоноватый вкус на его устах.        В последний раз с придыханием коснувшись её губ, Фридрих уже было отстранился, но Теодора не позволила этого, вновь притягивая его к себе за китель. Её губы приоткрылись, отчего Фридрих почувствовал, как волна сладостной неги прокатывается по его телу. Его руки легли на женскую спину, аккуратно проходясь и надавливая пальцами вдоль позвоночника. Девушка тихо застонала. Это звук отозвался в ушах Фридриха небывалой волшебной мелодией. Ему тут же захотелось услышать это от неё ещё раз.       Теодора запустила свои пальцы в волосы, став слабо тянуть и перебирать пальцами светлые пряди. Фридрих издал слабый нечленораздельный звук и принялся вновь с упоением целовать её губы. Они хранили вкус карамели, как и тогда, в первый раз. Фридриху казалось, что сама Теодора была такой же сладкой и горячей, как её губы и кожа.       Уже не контролируя себя, он спустил свои ладони на бёдра девушки и нежно сжал их. Теодора на короткий миг оторвалась от него, чтобы вдохнуть немного воздуха, и взглянула ему в глаза.       Фридрих ненадолго задержался на темно-зеленом цвете её взгляда, в котором сейчас плескалась самая настоящая страсть, и с новой силой прильнул к ней. Арийцу хотелось сжимать её в своих объятиях и никогда не отпускать. В его груди горел настоящий пожар, кожа накалилась до невозможности. Так хотелось очутиться в более теплом, уютном, приятном месте. В таком месте, чтобы он мог часами разглядывать её веснушки на лице, вдыхать запах волос, шептать что-то на ухо. Она хихикала, а потом бы выдала какую-нибудь вещь, от чего уши Фридриха моментально бы порозовели. Кто поцелует первым — уже неважно. Главное, что они совсем не будут торопиться. Фридрих бы сначала целовал её ладонь, переходя к локтю, а зачем к плечам, нерешительным и неумелым движением снимая её одежду. Теодора подбадривала его, попутно целуя за ухом. Солдату хотелось ощутить её прикосновения, более смелые и откровенные. Нет, он совершенно не боялся этого. Он просто хотел наслаждаться ей без остатка. Всю оставшуюся жизнь.       В реальность Фридриха вернул мягкий язык, который осторожно прошёлся по его губам. Блумхаген замер на мгновенье, а после издал громкий стон. Возбуждение вновь охватило его тело, оседая где-то внизу живота. Он неуверенно приоткрыл свои губы ей навстречу, чувствуя, как с минуты на минуту что-то взорвется в его душе.       Вместо всей оставшейся жизни у них было всего полтора часа, если не меньше. За место теплого убранства — холодная безлюдная улица, а под ногами старый камень. Взамен сладкой страсти и желания, Фридрих чувствовал, как что-то болезненно внутри накрывает его. Чувство скорой потери было неизбежно, Фридрих не мог убежать от него. Солдат должен её отпустить. У них разные судьбы, где места их любви попросту нет.       Это его второй поцелуй с ней, он же и последний. Прикоснётся ли он к её губам ещё раз в своей жизни, не знает никто. Фридрих зажмурился, прогоняя из головы дурные мысли. Не об этом он сейчас хотел думать. Теодора льнёт к нему, словно кошка. Жар и пластичность её тела будоражили сознание Фридриха, распыляя внутренний огонь ещё больше. Как бы он не накрыл их с головой.       В какой-то момент Фридрих почувствовал, как в глазах стало что-то щипать. В горле образовался тугой ком. Губы задрожали, как и пальцы, а кожа начала леденеть. Нет, Фридрих не хотел отрываться от неё. Теодора была такой теплой, сладко пахнущей, пылкой. Ариец небрежными поцелуями спустился на её подбородок. Затем переместился на шею девушки, стараясь слабо касаться её и не оставлять каких-либо следов. Теодора томно вздохнула и прикрыла глаза, поддаваясь ласке.       Фридрих старался запомнить всё: запах, вкус кожи, веснушки на лице, зелень блестящих глаз, маленькие шрамы, мягкость каштановых кудрей, хрупкость пальцев, нежность прикосновений, звуки её страсти, поцелуи и просто ощущение её рядом с собой.       Теодора чувствовала, как невидимая рука слабо сжимает её горло, будто бы перекрывая воздух. Слезы вновь застили глаза, образуя пелену, сквозь которую Химворде был виден слабо. Она так же, как и Фридрих, старалась вообразить его образ в своей памяти, чтобы всегда возвращаться к нему своих мыслях. Худой, жилистый, но с крепкими плечами и постоянно красным носом. Голубизна глаз, волосы спелой пшеницы, запах пороха и оседающих чужих сигарет, мягкий немецкий акцент, бледная кожа, музыкальные пальцы, острые ключицы, темно-зелёный китель. Неумелые, но жаркие поцелуи, томные вздохи, смущённое выражение лица, трепетные объятия и просто то чувство, что он находится так близко к ней.       Через какое-то время они отступили на шаг, но оставались в руках друг друга. У обоих на лице застыло неловкое выражение, словно они поступили как-то неправильно. Теодора потупила взгляд, а Фридрих смотрел куда-то вдаль за её макушкой. Глаза мисс Эйвери сделались словно стёкла: бесцветные и равнодушные, лишь размазавшаяся тушь напоминала о произошедшем.       — Обещай, что вернешься, — подала голос Теодора после недолгого прощания. — Обещай мне, Фридрих, — она слегка ударила его кулаком в грудь.       — Н-не могу, — прошептал Фридрих. Он звучал совсем надломлено, словно из него выкачали свою радость. Теодора зажмурилась, чтобы вновь не заплакать. — Не могу, meine Seele, н-не могу. Но п-попытаюсь сделать всё возможное.       — Я хочу… Чтобы ты это взял на память… Обо мне, — Девушка медленно стянула перчатку с левой руки и передала Фридриху. Солдат взял перчатку в свои руки и непонимающе взглянул на Эйвери.       — Я знаю, обычно дарят какой-нибудь красивый носовой платок, вышитый лично девушкой, — она шмыгнула носом, — или же кружевную перчатку. Перчатка в подарок — символ долгой разлуки. У меня… Ни того, ни другого нет. Только эти, — девушка указала на атласную перчатку, которую Фридрих сжимал в кулаке. — Они не такие красивые, но я хочу, чтобы они напоминали тебе обо мне.       Фридрих вновь опустил глаза на перчатку. Теодора заметила, как его взгляд моментально потеплел. Юноша слабо улыбнулся и убрал маленькую вещицу в нагрудный карман кителя. Но внезапно его лицо исказилось от ужаса.       — Что? — тут же спросила Теодора, паника отразилась на её лице.       — Мне н-нечего тебе отдать, — сдавленно произнес ариец, опуская голову. — Что же б-будет напоминать тебе обо мне?       Теодора медленно выдохнула от облегчения. На миг ей показалось, что её сердце провалилось куда-то вниз.       — Не переживай об этом, у меня есть много воспоминаний…       Фридрих нахмурился.       — Нет, так д-дело не пойдет, — констатировал он. — Скажи, что я м-могу сделать?       — Ты уже ничего не можешь сделать Фридрих, времени больше не осталось, — с грустной улыбкой проговорила Теодора, заглядывая Фридриху в глаза.       На лице Фридриха отразилась боль. Он крепче сжал пальцы Теодоры, будто бы желая оставить свое прикосновение на её ладони навсегда. Но неожиданно его лицо вытянулось от удивления, а странная улыбка украсила черты лица.       На немой вопрос Теодоры, солдат сбивчиво проговорил:       — У т-тебя есть с собой блокнот или записная к-книжка?       — Да-а, — нерешительно протянула журналистка, — а зачем тебе?       Фридрих отмахнулся, лишь бросив:       — В-вытаскивай.       Теодора послушно вытащила из кармана пальто маленький блокнот на резинке, к которому был прикреплен старый простой карандаш. Не говоря ни слова, Блумхаген раскрыл блокнот и пролистнул пару страниц, находя чистый лист. Ловким движением он вытащил карандаш и начал что-то быстро писать. Теодора не могла разобрать слов, потому что солдат использовал немецкий язык. На какое-то время Фридрих застывал, обдумывая последующие предложения, затем продолжал черкать карандашом.       — В-вот, — закончив, он протянул блокнот Теодоре исписанным листом вверх. Теодора краем глаза взглянула на страницу: небольшой абзац на немецком, красивые, но скачущие буквы. Всё в духе Фридриха.       — Что это значит?       Фридрих мягко улыбнулся.       — Когда п-придёт время, ты п-поймешь. А пока это б-будет твоим воспоминанием обо мне.       Теодора почувствовала, как волна тепла и благодарности разилась в её груди. Она осторожно убрала блокнот обратно в пальто и посмотрела на небо. Солнечный свет разгорался все ярче, поднимался выше, рассылая во все стороны свои теплые лучи. Вот уже показался полный круг, и стало до слез больно на него смотреть. Фридрих проследил за её взглядом, и внутри опять что-то болезненно кольнуло. Их время подходило к концу.       — Дора, — начал Фридрих, уже мысленно готовя себя к пропасти.       Теодора обернулась на звук его голоса позади себя. Увидев его отчаянние, она тоже всё поняла. Теодора пыталась придать своим чертам невозмутимость и легкость, даже некую веселость. Но лицо её оставалось мрачным, а зияющая дыра в груди как будто медленно убивала её.       Фридрих не знал, что сказать. Что таких случаях говорят? Выражают надежду, рассказывают о чувствах, дают обещания? Ариец мотнул головой: он уже обещал, что не будет давать ложных надежд, обещаний и уж тем более говорить о чувствах. Фридрих не хотел делать больнее ни Теодоре, ни самому себе. Даже если он не произнесет заветных фраз, он будет надеяться, что Теодора не будет обременена тяжелой ответственностью его слов.       — Пришло время сказать друг другу «прощай», не «до свидания», — медленно начала девушка, не сводя глаз с Фридриха.       — Да, н-наверное.       — Я буду молиться, чтобы с тобой всё было хорошо.       — А я б-буду верить, что м-мы когда-нибудь встретимся.

***

      Идя навстречу экипажу Германской империи, что отвезет его в Эльзас, Фридрих ощущал, как с каждым шагом неведомая сила тянула его обратно. Он словно шёл по гвоздям, которые уже пропитались его кровью. Всё больнее и больнее. А душа рвалась назад. К ней. Туда, где он оставил её, видя в последний раз.       — Не оборачивайся, — с легкой, но грустной улыбкой прошептал Теодоре в губы Фридрих, когда пришло время расстаться.       Девушка кивнула, потому что была не способна вымолвить ни слова. Солдат положил свои ладони на острые женские плечи и аккуратно повернул Теодору к себе спиной.       Мисс Эйвери будто бы делала шаг прямо в пропасть. Ей казалось, что она стоит на краю обрыва. Девушка тяжело сглотнула, держась из-за всех сил, чтобы не зарыдать от безвыходности. Она тут же нашла ладонь немца за своей спиной и крепко сжала её.       — Ты тоже не оборачивайся, — сказала она. — Каждый идет своей дорогой.       Фридрих мысленно согласился и повернулся спиной к Теодоре. Теперь они стояли в противоположные стороны друг от друга. Так и должны были уйти. Ариец продолжал сжимать её хрупкую ладонь в своей. А потом… Ладонь просто исчезла.       Теодора старалась не оборачиваться, однако это ей давалось с большим трудом. Так и хотелось в последний раз взглянуть в родные глаза, услышать его легкое заикание, просто увидеть. Девушка боялась смотреть вперед, ведь пока что безлюдная улица Химворде олицетворяла её ближайшее будущее: без него и в одиночестве. Теодора мысленно представила свой путь: с каждым шагом дышать становилось всё труднее, а грудь сдавливали тиски. В голове тут же начали появляться назойливые мысли, будто бы она забыла что-то сделать. Жжение внутри нарастало, а внутренний голос буквально начал кричать: «Ты не сказала ему самое важное!», «Он ждёт этих слов». Обернуться, догнать, прижаться и тихо проговорить заветную фразу на ухо? Нет, она не будет этого делать. Ведь тогда боль обоих станет невыносимой. Теодора продолжила свой путь вдоль улиц спящего Химворде.       По земле раздался стук женских каблуков. Совсем неспешный и нерешительный. Фридриху показалось, что у него вырвали сердце. Её рука выскользнула из его ладони, и та нить, что связывала их, стала медленно обрываться. Немец слушал, как её шаги раздаются всё дальше и дальше от него.       Не выдержав, он резко повернулся, смотря ей вслед. Тоненькая, хрупкая фигура в тёмном плаще, из-под краёв которого виднеется ткань зеленого платья. Пряди тёмных волос колыхал ветер. Она склонила голову, глядя себе под ноги и не находя сил, смотреть вперед.       Фридрих наблюдал, как её силуэт становится всё меньше и меньше, пока не превращается в маленькую точку и не исчезает из виду. Только Фридрих смог дать волю слезам, что уже давно накопились в его груди.

***

      Знаешь, что безумно?       Мы встретились пару недель назад, но ощущения таковы, что мы знаем друг друга давно. Мне казалось, что в моей жизни внезапно появился свет, которого так не хватало. Хотелось бы мне верить, что мы оба были счастливы. Однако судьба распорядилась иначе.       Мы просто ушли из жизни друг друга, точно также как и появились. Понимаешь? Такова жизнь, всякое случается. Но, я солгу, если скажу, что ничего не почувствовал. Ты в числе лучшего, что случалось со мной в прошлом и настоящем. И, если судьба сведет нас снова вместе, я встречу тебя с распростертыми объятиями.       Ты всегда была достойна большего.