Инстинкт убийцы

Все было в огне. Небольшой одноэтажный дом Шона и его родителей полыхал, объятый слепящим пламенем, обугливающим древесину. Громкий треск сопровождал падение балок, из которых складывался каркас дома, не позволяющий ему рухнуть. И каждая такая сломанная балка приближала момент, когда все сооружение обрушиться, оставив за собой лишь груду догорающих обломков. Вокруг семенили люди в одинаковых оранжевых костюмах, пытаясь потушить пожар, мигали полицейские маячки и толпились случайные прохожие, охочие до зрелищ. Все вместе они создавали гул, напоминающий пчелиный рой, и разобрать хоть что-то было практически невозможно. Именно поэтому служащим правопорядка приходилось оттеснять толкающих друг друга в спины людей от места происшествия, раскинув руки в стороны и выкрикивая тонущие в общем переполохе указания не приближаться. Шон вернулся с прогулки и застыл как вкопанный в паре метров от толпы. Несколько часов назад, поругавшись с отцом, он вылез из окна собственной комнаты и, избегая света оконных проемов родительской спальни, тенью прошмыгнул под рамами, чтобы спуститься к пирсу. Он долго бродил вдоль края, возвращая себе трезвость ума, прежде чем набраться смелости и повернуть на сто восемьдесят градусов с намерением вернуться домой. Тогда-то брюнет и заметил черные клубы дыма, собирающиеся над улицей, где он жил. Проверенная годами интуиция Шона забила тревогу. Насильно заткнув куда поглубже своё беспокойство, студент перешел на бег и быстро добрался до места, где теперь стоял. В голове звенело как на колокольне при виде разрушающегося дома, а руки и ноги сковало запоздалым страхом, когда Шон понял, что среди людей не видит своих родителей. Парень кидается в толпу, локтями раздвигая чужие тела и вглядываясь в лица окружающих его людей. Все они были соседями, собравшимися поглазеть на кострище. – Мама! – кричит Шон, но возглас растворяется среди общего шума. Внутренняя тревога нарастает с каждой секундой, сжимая в тисках хрупкое сердце человека. Он выбегает перед толпой и сталкивается с полицейским в форме. Шон пытается обогнуть мужчину, но его хватают за руки и толкают туда, откуда он вылез, не позволяя пересечь ограничительную ленту. – Мама! Шон налетает на полицейского, предпринимая вторую попытку протиснуться, но все повторяется, и он опять оказывается в руках толпы. Когда парень пытается третий раз, дождавших, чтобы служащий правопорядка отвлекся на кого-то еще, он успевает сделать всего два широких шага до того, как охваченное огнем здание с перебивающим все шумы грохотом обваливается. Искры от крушения, подхваченные жарким воздухом, летят во все стороны. Поддавшись инстинкту, Шон закрыл руками лицо, заслонив обзор, но это не могло защитить парня от вспышки пламени, мазнувшей горячими языками по одежде. Стало нестерпимо больно в местах ожогов и Шон закричал, падая на колени. Два спасателя обступили парня, заворачивая его в плотную ткань и сбивая огонь. Они оттащили Шона от горящих обломков и оставили на попечение медработникам в машине скорой помощи, а сами вернулись к другим. Все сумасшествие заканчивается к рассвету. Скудные остатки потушенного здания выделялись среди нетронутых домов черным пятном. Толпа рассосалась, оставив после себя лишь несколько местных зевак, группу полицейских и Шона. Предплечья брюнета были целиком замотаны бинтами, глаза – красные и опухшие. Его футболка напоминала решето из прожженных в ней дыр, а на щеках высыхали стягивающие кожу дорожки слез. Недалеко от происшествия офицер допрашивал семью, живущую в соседнем доме. Это были две пожилые женщины. Они заняли территорию по соседству с Шоном два года назад и долгое время создавали впечатление добродушной пары лесбиянок, пока не выяснилось, что они – лучшие подруги, обе незамужние и решившие скрасить старость друг друга своим обществом. Помимо них самих в том же доме жили пятеро кокер-спаниелей, одинаково серых, так что никто не мог их различить кроме, разве что, самих хозяек. А теперь они стояли на улице в похожих розовых халатах и мягких тапочках и, активно жестикулируя, рассказывали подробности прошлой ночи, которые, вероятно, выдумывали на ходу. Шон потерял интерес к разговору и перестал вслушиваться еще десять минут назад, когда одна из них – длинноволосая брюнетка по имени Аом – перебила свою подругу и начала историю сначала. Ее версия ничем не походила на историю второй женщины, так что даже полицейский смекнул, что к чему, и сложил свой блокнот и ручку в нагрудный карман. Следующей жертвой хранителей правопорядка стал мужчина средних лет, одетый в костюм, дешевизну которого можно было определить даже без специальных для этого навыков. Его спина напряженно вытянулась по стойке “смирно”, а губы искривились в гримасе отвращения, но Шону было все равно. Допрашиваемый агрессивно показывал пальцем в сторону сына погибших, но говорил так тихо, словно боялся, что его может услышать кто-то помимо офицера. Шон сидел на бордюре у развалин и дергал за конец бинта на левой руке, когда очередь дошла до него. – Ты ведь Шон, да? – к парню подходит полицейский и, подтянув форменные брюки, садится на тот же бордюр. Этим жестом он пытается продемонстрировать свою благосклонность, но Шон в это не верит. Парень двигается в сторону, чтобы увеличить расстояние между ним и мужчиной в форме, затягивая тишину, как темные тучи затягивают небо, обещая дождь. Взглянув на темнеющее небо, Шон впервые подумал, что ему некуда идти: у него нет ни родственников, ни друзей, к которым он мог бы обратиться, а в кармане лежала скомканная бумажка номиналом в сто бат. – Тяжелая ночь, не правда ли? – офицер кивает на скрытые под белым нетканым материалом ожоги, пытаясь завязать разговор снова. Шон бросает на полицейского очень красноречивый взгляд и подкидывает бровь, без слов интересуясь, не идиот ли тот часом. – Чего вы хотите? – спрашивает парень. Мужчина сконфуженно прокашливается и, наконец, переходит к делу. – Расскажешь, что произошло? Шон неоднозначно пожимает плечами. Он не питал симпатии к копам, но молчал не поэтому. Точнее, не только поэтому. В действительности, парень был шокирован произошедшим больше других и не знал, что полезного мог сообщить, – его здесь не было, когда все началось. – Тогда давай это сделаю я, – предлагает другой полицейский, гораздо старше своего напарника. Он встал напротив Шона и сверлил парня тяжелым взглядом так, что руки студента непроизвольно покрылись мурашками. – Ты часто вступал в серьезные конфликты со своими родителями. В конце концов, тебе надоело терпеть их недовольство и ты решил упростить себе жизнь, убив их. – Я этого не делал! – Ты запер все двери и вылез в окно. Затем, облил бензином периметр и поджог, оставив своих мать и отца заживо гореть внутри, – игнорируя чужое отрицание, продолжает полицейский. Он сделал этот вывод из рассказа соседей. Не смотря на ту чушь, которую они несли практически все время допроса, в главном они были единодушны: Шон постоянно ругался со своими родителями и сбегал из дома, пропадая часами, а иногда и днями, часто приходил побитый и несколько раз отстранялся от занятий. А один из свидетелей видел, как какой-то высокий парень с натянутым на голову капюшоном обливал дом из канистры, после чего здание и вспыхнуло как спичка. Дальше Шон не слушал. Осознание брошенного в его адрес обвинения бьет обухом по голове. Напуганный и сбитый с толку, парень дергает руками, надеясь избавиться от наручников, которые на него надели секунду назад, но металл больно впивается в запястья. – … ты арестован за умышленный поджог и двойное убийство, – офицер сжал плечо Шона болезненной хваткой и рывком поставил на ноги, толкая ошарашенного парня к полицейской машине. – Это был не я! Я их не убивал! – кричит Шон и пытается вырваться, но второй мужчина вырастает с другой стороны и копирует своего напарника, перехватывая руку брюнета. Он помогает затолкнуть обвиняемого на заднее сидение автомобиля и хлопает дверью. – Пятнадцать лет, – говорит мужчина вместо приветствия, бросая серую папку на стол. Он занимает место напротив Шона и пристальным взглядом изучает поникшего парня. Шон отрывает глаза от сцепленных в замке рук и круглыми глазами смотрит на седого полицейского, который привез их сюда. Студента завели в участок больше часа назад и оставили одного в допросной, чтобы он успокоился. Всю поездку Шон, как заведенный, клялся в собственной невиновности и просил о вере, несвойственной правосудию, а теперь, разочаровавшись в судебной системе, использовавшей слова незнакомцев вместо улик, молчал. – Мы проверили камеры наблюдения круглосуточного магазина на набережной и все придорожные камеры, рядом с которыми ты, якобы, пробегал, когда ушел из дома, но ни одна из них не подтвердила твоих слов. Полицейский откидывается на металлическую спинку стула и драматично забрасывает ногу на ногу, складывая ладони на коленной чашечке, плотно обтянутой темно-синими брюками. – Этого не может быть, я был там! – говорит Шон. – Они били тебя? – вместо ответа спрашивает седовласый мужчина, но Шон мотает головой. – Они не делали ничего такого, это была просто ссора! – Так, значит, конфликт был. – Просто ссора, – повторяет Шон и наклоняется ближе. Он кладет скованные наручниками руки на стол и привстает со стула, но под суровым взглядом садится обратно. – А потом я ушел. – К берегу. Шон кивнул. – Тем не менее, камеры говорят об обратном, – замечает полицейский. – Кто-то ведь мог и стереть запись, разве нет? На секунду воцарилась тишина. Офицер наклонил голову в сторону и мазнул по лицу обвиняемого нечитаемым взглядом. – Для чего? – интересуется он. Голос мужчины звучал обманчиво спокойно, но плечи заметно напряглись, выравнивая осанку. – Подставить, например! Шон не унимался. Он отчаянно стукнул по столу раскрытыми ладонями и тут же пожалел об этом, потому что взгляд полицейского стал еще мрачнее. – Для чего? – повторяет он, словно говорит с умалишенным, и, всего на секунду, Шон действительно считает себя таковым. – Я не знаю! – признается парень и снова замолкает. – Потому что их убил ты, – объясняет Шону офицер и пододвигает папку к парню, предлагая ее раскрыть. Шон трясущимися руками отбрасывает пластиковую обложку и смотрит на фотографии, прикрепленные к его делу обычной канцелярской скрепкой. На фотографиях был парень одного с ним роста и телосложения с канистрой в руках. Он был повернут к объективу боком, поэтому невозможно сказать, был ли это Шон, но служителя правопорядка это, кажется, не волновало. Он был убежден, что в смерти собственных родителей был виноват Шон. – Пятнадцать лет, – повторяет мужчина, и Шон понимает, как сильно он влип.