Дни скорби

(Из записей доктора Уотсона) — Уотсон! Остор... Револьвер в руке Мориарти издал оглушительный треск. Я отшатнулся, невольно поймав его взгляд. Что-то змеиное было в его глазах — завораживающее и скользкое. В другую минуту я бы не преминул удивиться этому человеку, холодный рассудок которого уживался с низостью чувств, достойных уличного грабителя. Жадное ликование — вот что отражалось на его худом суровом лице. Заткнув оружие за пояс, профессор скрылся за дверью. Узкий проход вел к слуховому окну, оттуда — на крышу, с крыши — к желанной свободе. — Бегите же!.. — выдохнул Холмс, хватаясь за край стола. Громовой звук выстрела всплыл в моей памяти. Я бросился к Холмсу; он был бледен и нехорошо озирался по сторонам, но его тон, по-прежнему твердый и бескомпромиссный, убедил меня броситься вслед Мориарти. Заменить великого сыщика у меня не вышло даже в таком простом деле, как погоня. Когда я осторожно высунулся из слухового окна, тень профессора уже успела исчезнуть за кирпичной кладкой трубы. Не прояви инспектор Лестрейд свою хваленую расторопность, Мориарти растворился бы в туманах Лондона без надежды отыскать его следы. Впрочем, я перестал беспокоиться о судьбе профессора, как только он исчез из виду. Я не мог оставить Холмса в беде даже ради поимки короля преступников Англии. В ту минуту, когда Мориарти спускался по пожарной лестнице, и не подозревая о засаде, я бегом возвращался в комнату, где разыгралась наша маленькая драма, чей финал пока что оставался под вопросом. — Ну... как?.. — проговорил Холмс. Я потряс головой. Он скривился — то ли от боли, то ли с досады. Я окинул его взволнованным взглядом. Багровое пятно — след от пули — расплылось немногим выше его правого колена. — Не уйдет... — бросил Холмс, вытянув шею и всматриваясь в окно. — Лестрейд захлопнет мышеловку. Ему не скрыться... — Бог мой, Холмс, хоть раз подумайте о себе! Не дожидаясь ответа, я перебросил его руку через плечо. Холмс, презиравший в себе малейшую слабость, принял мою помощь с хмурой неизбежностью. Инспектор звал нас с улицы. В голосе Лестрейда звенел долгожданный триумф.

***

Препоручив Холмса заботам моего коллеги, доктора Ричардса, я отбыл в провинцию по просьбе старого друга, у которого внезапно заболела жена. Перед отъездом я как можно убедительнее попросил прислать мне весточку и оставил адрес друга на футляре скрипки. Холмс ответил невнимательным кивком. За все семь дней мне не пришло ни единой телеграммы. Я был раздосадован, но утешался мыслью, что вынужденная бездеятельность вызвала у Холмса очередной приступ меланхолии, во время которых он становился абсолютно нелюдим. Лондон встретил меня проливным дождем. Я едва не вымок, ища свой ключ у двери дома по Бейкер-стрит. К счастью, миссис Хадсон услышала шум кэба и вовремя спасла меня от превратностей стихии. Бросив плащ и саквояж в своей комнате, я осторожно постучал в соседнюю дверь. Ответа не последовало. Вздохнув, я надавил на ручку. К моему удивлению, дверь поддалась. Я вошел, рассудив, что человек, ищущий одиночества, непременно запрется изнутри. В комнате было непривычно душно после холодного уличного воздуха. Тем сильнее казался терпкий запах табака, чей дым окутывал неподвижную фигуру Холмса, полулежащего в кресле. Я осмотрелся, сомневаясь, стоит ли начать разговор. Привычный беспорядок мешал мне сделать выводы о том, как провел эту неделю мой раненый друг. Листок с адресом, который я оставил ему по собственной наивности, лежал возле открытого футляра. Трость, заброшенная в угол, была едва заметна под полами ветхого пиджака, в котором Холмс «ходил в люди» по делам следствия. После моей скромной инспекции я уверился, что он не покидал своей комнаты. — Добрый вечер, Холмс, — улыбнулся я, присев рядом. Неловкая попытка взбодрить его окончилась ничем. Он бледно кивнул, окинув меня взглядом из-под полуопущенных век. Это взволновало меня: я видел Холмса в печали и радости, но сейчас его глаза исполнились такой безвольной тоски, что я готов был поверить в худшее. — Как съездили? — негромко произнес он. — Удачно, весьма удачно, — ответил я. — Миссис Барнс идет на поправку, мои услуги ей больше не нужны. Вы-то как, Холмс? Холмс вынул трубку изо рта и выждал несколько секунд, прежде чем ответить: — Любой мой ответ будет враньем. Я жив и относительно здоров. Рассказывайте. Немного удивленный его словами, я вкратце изложил историю своей поездки. В этом не было никакой нужды: я прекрасно видел, что Холмс меня не слушает. Его взгляд был намертво прикован к стене; больше он ничего не замечал. — И все же, Холмс: чем жили вы все это время? — настойчиво спросил я. — О, что это были за деньки... — бледно усмехнулся он. — Еще бы! — согласился я. — Вся страна только и гудит, что о поимке Мориарти. О нашем с вами визите к профессору едва ли не складывают легенды. Один перечень обвинений, предъявленных ему, способен разгневать самого кроткого пастора. — Вы правы, мой друг. Дни гнева... и, пожалуй, скорби. Как жаль, что обо мне вспоминают лишь в последние... Я вопросительно поднял брови. Холмс кивнул на журнальный столик с меланхолией, которой я начал опасаться. Протянув руку, я взял «Таймс» и пробежал глазами измятую страницу. — Отмеченный абзац, — подсказал Холмс. — «...Мистеру Шерлоку Холмсу, который серьезно пострадал в погоне за британским преступником номер один», — прочел я. — «Его беспримерное гражданское мужество...» — Видите? — бросил Холмс. — Я всегда избегал газетчиков, и это отнюдь не причуда. Несколько лишних слов, брошенных в статейку для приправы, могут сказать слишком многое тем, кто готов их услышать. — Но я не понимаю... Холмс снова ответил небрежным кивком. Я собирался воспротивиться этой странной манере вести диалог, если бы не увиденное. В углу лежали башмаки. Даже тот, кто не слыхал о дедуктивном методе, мог бы с легкостью понять, что их владелец недавно угодил под дождь. — Холмс! — изумился я. — Бросьте, Уотсон, — усмехнулся он, на этот раз живее. — Я ценю вашу заботу о моей непутевой персоне, но вам не стоит волноваться. Теперь я знаю, почему профессор так нуждался в Моране: при всех своих талантах Мориарти никудышный стрелок и даже на прощание не смог мне толком навредить. — Рад слышать, но зачем же было... — Вы думаете, я ни разу не задавал себе этот вопрос? Я смолк. Мы говорили о разных вещах, и смысл его слов ускользал от меня. Холмс медленно стряхнул пепел с рукава халата. Секунду спустя он улыбнулся — вполне искренне — и добавил: — Я слишком невежлив, Уотсон. Вы устали, добираясь утренним поездом, а я пытаюсь играть с вами в игры. Фотография расскажет все. Я проследил за его худым пальцем. Взгляд Холмса вовсе не был направлен в пустоту. На стене, украшенной всевозможными снимками, выделялось единственное фото. С него смотрела женщина необычайной красоты. Даже видев ее единственный раз, за окном гостиной, я по-прежнему ее помнил. — Неужели?.. — вырвалось у меня. Холмс зажмурился и кивнул. Его рука нащупала скрипку, и он нервно прижал ее подбородком. Смычок скользнул по струнам, выводя мелодию, знакомую, но слишком сбивчивую. — Бетховен, — бросил Холмс, остановившись. — Но почему Бетховен?.. Мне оставалось лишь промолчать.