Дни скорби

(Из записей Ирен Нортон, урожденной Адлер) Мой милый Годфри! Живу надеждой на то, что эти строки никогда не попадут к тебе. Актрисы ветрены; тяга к тому, чтобы жить, как на сцене, и играть, всегда играть, неодолимо владеет нами, питаясь слабостями женской натуры. Я всегда отказывала другим в праве называть меня слабой женщиной, но перед тобой, пусть и воображаемым слушателем моей исповеди, я не боюсь сбросить мужское платье воли и рассудочной холодности. Мой концерт в Лондоне прошел с большим успехом; оставаться в городе, хмуром даже в летние дни, мне совершенно не хотелось, и я уже послала за билетом на поезд, когда номер «Таймс» с новостью о поимке крупнейшего преступника Британии возбудил мой интерес. Я прохладно отношусь к подобным сенсациям, но для актрисы важно знать души людей, какими бы темными они ни были. Совершенные злодеи бывают только на подмостках; занятно было прочесть о том, кто посмел претендовать на этот титул в жизни. Там-то я и наткнулась на имя человека, которое заставило мое сердце сжаться в волнительной муке. Ты помнишь его как неотесанного конюха, который по удивительному случаю оказался в церкви на нашем венчании и помог нам, сыграв роль свидетеля. Я видела его другим. Глаза, милый Годфри; они никогда не врут. Бог мой, я никогда не забуду тех глубоких печальных глаз, которыми смотрел на меня старичок-священник... В них я увидела то, что предназначалось мне, женщине, а не фигурке на шахматной доске, которую необходимо отодвинуть, чтобы вернуть богемскому монарху тот злополучный снимок. Статья взволновала меня тем больше: я не могла остаться в стороне, не узнав, чем завершилась его дерзкая попытка схватить Мориарти. Я помнила его адрес: Бейкер-стрит, 221-б. Мне без труда удалось найти дом, но скольких сил мне стоило заставить себя постучать в эту дверь! Памятуя о гордом нраве мистера Холмса, я не надеялась встретиться с ним лично — всего лишь узнать о его судьбе, которую так жестоко скрыли от меня репортеры. В этом мог помочь его друг и напарник — врач, я запомнила его профессию. Мне открыли. Я осведомилась у хозяйки, могу ли я видеть доктора Уотсона. Мой расчет на разговорчивость пожилой женщины оправдался. Она была мила со мной и охотно рассказала, что доктор отбыл на неделю по срочному вызову, оставив своего «пациента номер один». Сам мистер Холмс, как оказалось, был ранен в перестрелке, но его жизни ничто не угрожало, и бóльшую часть времени он проводил, не покидая своей комнаты. Причины последнего были мне очевидны. Затворничество, — что иное могло ждать великий ум, достойно завершивший главное дело своей жизни? Он нуждался в новой задаче, новом противнике — или хотя бы друге, так некстати оставившем его в одиночестве. Поблагодарив любезную женщину, я вышла на улицу и медленно прошлась вдоль дома. Мысли, недопустимо вольные мысли владели мной, и я не могла от них отказаться. Женщинам не чужда логика, но помыслы сердца никогда не будут заглушены голосом разума. Я оглянулась, подметив забавного нищего со скрипкой, который увязался за влюбленной парочкой, наигрывая им мелодии в надежде на милостыню. Сунув ему соверен, я завладела скрипкой и вновь вернулась под окна номера 221-б. Милый Годфри, предчувствую твою улыбку, за которой кроется удивление! Ты знаешь мою страсть к роялю, верному другу всех певиц. Игрой на скрипке я владею не так искусно, но музыка прекрасна тем, что не зависит ни от струн, ни от клавиш, — это движения души. Инструмент был отсыревшим и никуда не годным, что меня нисколько не смутило. С окна слева были сняты гардины; я заключила, что хозяйка воспользовалась отсутствием доктора, чтобы привести комнату в надлежащий вид. Окно справа было плотно занавешено. Я не могла знать, что творится внутри, но была твердо уверена, что интуиция меня не подведет. Мне захотелось сыграть «Оду к радости»: расстроенные струны придали бы ей шутовское звучание, а в своем дурацком костюме я и походила на шута. Я начала смело и дерзко, заставив обернуться половину улицы, но зрители никогда не мешали искренности моих чувств. Надежда гасла и возрождалась с каждой нотой. Наконец плотную линию гардин разорвал знакомый римский профиль, и я ощутила на себе острый взгляд. Я играла дальше, забавляясь своей шуткой. Когда его ладонь впилась в стекло, я поняла: он узнал меня. Мои пальцы едва не соскользнули с грифа. Наспех завершив «Оду», я театрально раскланялась перед окнами дома, вернула бродяге скрипку и бросилась прочь, едва не перейдя на бег. На следующее утро горничная принесла мне короткую записку. О, Годфри, будь ты рядом, ты бы швырнул ее в огонь, как и тот злосчастный снимок! Увы, я не хотела быть спасенной. Его слова... есть ли смысл приводить их, в который раз изумляясь благородству этого джентльмена? Он дал мне шанс уйти, отказаться, не запятнав ни чести, ни чувств. Но я умею читать между строк. Вечером того же дня мой кэб остановился недалеко от номера 221-б. Я презираю глупую женскую боязнь темноты и одиночества; остаться самой на пустеющей улице для меня сущий пустяк. Я знала: он не заставит меня ждать. Так и случилось. Дверь его дома тихо приоткрылась. В бледном свете фонарей он сам казался тенью, длинной и худой. Я ждала, слушая стук его трости среди сгустившегося мрака. Он взял меня под руку, не обмолвившись ни словом; нарушить тишину первой я не решилась. Мой молчаливый спутник вел меня по темным переулкам, в которых я бы запуталась, пройдя с десяток шагов. Шли мы медленно; его походка была неровной, но я не замечала в ней болезненности. Внезапно мы оказались у небольшого сквера. Вечер был теплым, плохая погода отступила от Лондона, и я вспомнила, что в Англии все же бывает лето. Я села рядом с ним. Тогда мы впервые обменялись взглядами — и я ожидала увидеть в его глазах что угодно, только не эту странную тревогу. Он смотрел на меня так, будто бы через мгновенье я исчезну, развеюсь, словно обманчивый мираж. Я тихо рассмеялась; драмы никогда не были в моем вкусе. Он улыбнулся мне в ответ. Могу ли я винить природу человеческую, устроенную так, что два любящих сердца неизменно ищут греха, чтобы запечатлеть в нем свою любовь? Кто я, чтобы бросить вызов самой нашей сущности? Философы опровергают жизнь и чувства; я лишь подражаю им. Я хотела бы молчать, оставить все в прошлом, но бумагу можно сжечь, а память — нет. Тогда я сожгу хотя бы бумагу. Моя рука оказалась в его руке. Я не смогу забыть его движения, — нет, они не имели ничего общего с нервностью скрипача. Это был жест дирижера, плавный и мягкий; я почти не ощутила его прикосновение. Он не требовал покорности, не играл мной, как любят делать властные мужчины, считая, что нам приятно быть униженными. Он был моим гостем — не я. Наши слова, сказанные друг другу, были так же туманны, как и сам Лондон. Все это время он не отпускал меня; забавно, решила бы я, будь на его месте любой другой. В его касании читалась пронзительная печаль — та же, что и в глазах, извечно искренних. Он искал во мне то, чего могло не быть; под его взглядом я не чувствовала себя собой. Увы, погода вновь явила нам свою немилость. По моей щеке скатилась холодная капля, и листва зашелестела, предвещая скорый ливень. Мы отправились обратно; за несколько минут до дома по Бейкер-стрит над нами грянул гром, и он прикрыл меня своим плащом, по которому вовсю стучали капли. Дом был тих; мы вслепую взобрались по лестнице. Дверь щелкнула. Он зажег свечу... Зачем мне продолжать? То, что скрывается за этим многоточием, нельзя доверить чернилам. Моя рука дрожит; пожалуй, я остановлюсь. Что могла я дать человеку, который смотрит поверх наших голов? Его ум совершеннее любой машины; он не умеет жить мелочной радостью, такой, какую чувствую я, видя алый закат, золотой рассвет, изумляясь красоте природы. Все это не заслужило бы и его беглого взгляда. Но о чем, о чем же была та просьба, с которой он смотрел на меня? И смогла ли я ее выполнить?.. Мой милый Годфри, на этом я заканчиваю свою исповедь. Мне больно терзать тебя своей слабостью, пусть ты и не слышишь моих слов. Я больше не вернусь в Лондон. Мы будем жить с тобой тихо и счастливо, в Вене или под Парижем, где угодно, лишь бы не вспоминать туманы, клубящиеся в наших душах. Навечно твоя, Ирен