в сравнении

      — господи, малыш… — сдавленно выдохнул хакон, будто не веря в то, что стояло перед ним. — что они сделали с тобой?       первым воспоминанием эйдена было то, как его, брыкающегося и рыдающего во все горло, тащили по выбеленным и воняющим хлоркой коридорам госпиталя. возможно, до этого у него тоже что-то было. что именно у него могло было быть, он не совсем себе представлял, но что-то, что бывает у обычных детей. может быть, детство: мыльные пузыри, мороженое из фургончиков, роликовые коньки, цветные качели, праздники и много друзей. об этих веселых байках, как о чем-то нереальном, рассказывали дети постарше, которые тоже вырывались и кричали, когда за ними приходили белые халаты. госпиталь, в котором махали иглами перед их лицом и привязывали к койкам, если они вели себя слишком буйно, превратился в дом со сногсшибательными бреднями, из которого ты выходишь либо разбитым, либо мертвым.       эйден понял для себя, что одно другого не лучше.       он вышел разбитым в дребезги, и не мог приставить к этой фразе «к счастью». люди в белых халатах часто говорили, что то, что происходило в госпитале, должно было оставаться в госпитале, и у эйдена был вопрос. как, блять, вообще можно было жить дальше с таким богатым багажом? он не знал, как много таких же, как и он, были сейчас на свободе, но был уверен в одном: они либо бездумно блуждали в поисках крови и плоти, либо бездумно доживали остатки своих дней. здоровым не ушел никто.       в этом был некий парадокс, потому что с профессией врача эйден был знаком. человек, который спасает жизни. их же губили. прятались за блядскими выбеленными халатами без нашивок и медицинскими масками, чтобы, закрыв в одном из кабинетов, провести очередной опыт. а повсюду стетоскопы, склянки, таблетки и эти жуткие крики, приходящие во снах.       они все просыпались в своих палатах по ночам и в темноте вертели головой, потому что не могли понять — кого-то опять утащили или у всех просто массовая истерия?       текучка была невообразимая. самых слабых отвозили в котел (они не знали, как это правильно называлось, но котел было подходящим названием для места, в котором избавлялись от детей, не выдержавших экспериментов). на их место привозили новеньких. с большими напуганными глазами, с невысыхающими слезами на щеках и с одними и теми же криками. младшие звали родителей, и старшие никогда не смеялись над ними, потому что предубеждения о возрасте больше не имели значения. они тоже их звали.       единственное, что в госпитале имело вес — два ярлыка. ты был либо слабым, либо сильным. либо умирал на столе, либо сменял один стол другим, и так до конца. конца чего именно ни эйден, ни остальные не понимали. просто знали, что у всего должен быть конец. как знали, что небо голубое. простая истина, благодаря которой они держались от процедуры до процедуры.       понятие «чужой» стерлось напрочь. в госпитале таких не существовало. все были братьями и сестрами, даже если не одной крови. эйден вступался за мию, а она за него. эйден вступался за оливера, шипилявого мальчика, любившего собирать крышки из-под бутылок, а он за него. эйден вступался за мелани, девочку старше его на год и со страшным тремором рук, а она за него. они были одной большой семьей и оплакивали каждого ушедшего в котел, как подобало членам одной семьи. они вытирали друг другу слезы и делились своими обедами, если кто-то не успел к часу дня из-за ебанного графика процедур. новеньких встречали тепло (с поддерживающим, но ужасно печальным взглядом) и сразу давали понять, что внутренним конфликтам здесь было не место.       эйден не знал причину пожара, который унес с собой много жизней, но и дал их. однако он помнил, как в столовке старшие общались одними лишь взглядами. может быть, они и были причиной, но очевидных намеков на это не давали и никого не посвещали в подробности своих переглядок. эйден просто чувствовал, что они однажды станут их героями. возможно, они и правда ими стали.       — да тебе же… нравится, — с ужасом выдавил из себя хакон, не в силах двинуться с места.       эйден стоял перед ним на подкашивающихся ногах и мученически ломал брови от каждого неосторожного движения. предплечие левой руки было наспех перевязано бинтом, чтобы хотя бы остановить кровь и не занести инфекции. неглубокая царапина на щеке щипала до слез, оставленная тонким лезвием ренегата, и эйден слизывал с губ те, которые не мог сдержать. правая рука зажимала рану под ребром, кровоточащую сквозь его дрожащие пальцы. эйден стоял, оперевшись на стену, и не мог поднять глаза, чтобы заглянуть в хаконовы, полные ужаса и сочувствия. противный коктейль.       — дай помогу, — наконец произнес хакон, бережно подхватывая эйдена под руку. тот болезненно зашипел, но подставился под ладони на своей талии. — ш-ш, сейчас подлатаем. все будет хорошо, малыш.       эйден страшно скулил ему в ухо и больно сжимал плечо, пока хакон помогал ему дойти до кровати. мужчина стянул с него легкую куртку, а потом и прилипшую к телу взмокшую футболку. эйден вернул руку на ноющую рану, надавливая и хныкая так, будто это никогда не доставляло ему удовольствия.       — дай взглянуть, эйден, — попросил хакон, пытаясь убрать холодную ладонь. — да дай же мне посмотреть! я пытаюсь помочь, а ты делаешь только хуже…       хакон встретился взглядом с эйденом, и его пробила крупная дрожь от того, что он в нем увидел. эйден дышал часто, шумно и сбивчиво, а глаза его были замылены пеленой слез, боли и четкого — ясного, блять, как день, — наслаждения. он знал, на что он шел с самого начала.       это было не погрешностью, это и было его целью — почувствовать боль, потому что эйден ей упивался.       хакон снял свою желтую смешную сумку, ища в ней что-то, что могло бы помочь ему сейчас оказать первую помощь, и изредка поглядывая на эйдена, задравшего голову к потолку. мысли в панике носились в голове, стукаясь о череп, будто в поисках выхода.       хакон повел плечами, стряхивая с себя это ужасное чувство беспомощности и страха за родного человека. рана была не смертельной, потому что хакон был достаточно быстр, чтобы достать необходимые лекарства, и знал правильных людей. эйден будет жить, но то, с чем он будет жить дальше… хакон будто собирал пазл и в то же время не желал видеть картину, которая должна была получиться. там его обязательно ждало что-то страшное и неприятное, а все вокруг и без того было таким.       сердце нещадно щемило. и ему казалось, что он сам был ранен. они еще поговорят об этом, а сейчас хакон перевязывал рану бинтом, смотря, как он тут же окрашивался красным и как эйден невзначай поглядывал вниз, чтобы не пропустить ни секунды разворачивающегося представления, в котором он был в главных ролях. он и его травмы: физические и ментальные.       — я сбегаю к келли за иглой. мы зашьем тебя, и ты будешь в порядке.       эйден отчаянно сжал его ладонь в своей. пальцы соскальзывали от теплой крови, но хакон держал крепко, прижимая их руки к своей груди. он наклонился и бережно, боясь навредить, поцеловал эйдена в лоб.       — несколько минут, — мягко заверил он. — дождись меня, малыш.       эйдену невероятно повезло любить боль и жить в мире, состоявшем только из нее. она была повсюду, на любой вкус и цвет.       что-нибудь подсказать?       хочешь физической? пожалуйста, вон там у нас логово ренегатов. всего лишь шестьсот метров на юго-запад. все с оружием и в каждом окне ждут только тебя. лучше всего ходить по вечерам, потому что когда они выпьют, они более агрессивны. там еще и химические отходы недалеко. любишь удушение?       если вдруг лень идти так далеко, то можно порыскать по городу и через какие-то минут десять обязательно наткнешься на бандитов. в вилледоре их развелось как зараженных. они тоже любят помахать чем-нибудь острым. единственный минус — не выгляди слишком грозно и не носи оружие больше, чем у них, иначе они могут испугаться и убежать. все-таки они сами по себе. это тебе не ренегаты.       ну а если уж ты предпочитаешь экзотику, то можно залезть в логово летунов. красиво, нет лишних глаз и никто никогда не найдет твоего тела. очень загадочно. говорят, там разрывают на куски, смакуя каждый. здорово, правда?       в наличии еще есть моральная. эффект превосходит все ожидания и длится от пары месяцев до конца жизни. там уж зависит от твоей психики. к сожалению, труднодоступная для пилигримов, но если постараться, то в подарок пойдет «ты был первым человеком, к которому я привязался, и ты предал меня». приятный бонус. непередаваемые ощущения.       если тяжело привязаться, то можно вспомнить кого-то, к кому ты уже был привязан, и безрезультатно пытаться найти его, постоянно повторяя себе, какой ты ужасный брат/друг/муж (нужное подчеркнуть). эффект будет сильнее, если в конце концов вы найдете человека мертвым. некоторые добавляют к этому чувство вины, что не успели спасти. еще никто не жаловался.       другой вид для людей с опытом, уставших от банальностей и желающих ощутить что-то новое: завоевать доверие, проявлять интерес к выбранному объекту, а потом не оправдать чужих ожиданий. в состав входит вера, что ты полное разочарование. мой совет придумать весомую причину, по которой ты ушел от того или иного человека, чтобы потом еще можно было упиваться тем, что тебя просто никто не понимает и не видит твоего искреннего желания спасти всех от себя, такого ужасного и приносящего только боль.       еще никто не собирал комбо. попробуешь?       — не дергайся, пожалуйста, я могу… ранить тебя.       хакон встряхнул головой, где-то глубоко внутри себя понимая, что эйден был бы только рад, если бы он случайно уколол его иглой или неосторожно задел открытую рану. эйден жадно наблюдал за каждым движением, пока его зашивали, пряча свой болезненный восторг за сжатыми зубами. хакон уже догадался, но стоило хотя бы ради приличия сделать вид, что ему больше больно, чем приятно.       игла легко входила и выходила, нитка неприятно тянулась через кожу, как-то уж совсем завораживающе стягивая ее и закрывая рану. эйден смотрел, как красиво выглядела его кровь на руках хакона. ни чьи руки она так не красила и не заставляла блестеть на солнце, как крепкие руки хакона, его умелые пальцы. и только мысль о том, насколько захватывающе смотрелся бы хакон, заставляя глотать болезненные стоны от каждого удара, вызывала у эйдена приятную дрожь во всем теле с закатывающимися глазами.       — готово. в порядке, малыш?       хакон коснулся испачканной ладонью его щеки, и эйден прильнул к ней, блаженно прикрывая глаза. теплая и пахнущая чем-то металлическим, она оставляла живописный кровавый след на его лице. эйден поймал запястье хакона и открыл рот, проходясь языком по всей внутренней части ладони. мужчина обмер от неожиданности и испуга, а эйден, бесстыдно глядя ему прямо в глаза своими сумасшедшими, сомкнул губы вокруг двух пальцев, горячо дыша.       — эйден… — тихо позвал хакон, пытаясь достучаться до младшего.       эйден с тонким, захватывающим дух стоном выпустил его мокрые пальцы, размазывая ими оставшуюся кровь на губах и по подбородку, и прильнул за поцелуем. хакон тоже должен был попробовать, чтобы до него дошло, как это по-ужасному великолепно, когда эйдену было больно. но тот отпрянул назад, одним резким движением руки стирая кровь вперемешку со слюной со своих губ.       — эйден, что они сделали с тобой… — неверяще протянул хакон, и его голос был похож на хныканье.       процедуры были самые разнообразные, но все вызывали головокружение от одного лишь воспоминания. за завтраком в столовой они часто делали ставки, кого и что ожидало сегодня.       в лучшие дни их забирали на безобидные анализы: брали кровь с вены, вкладывали в руки баночки, засовывали ватные палочки в нос или горло. эйден привык к чувству тошноты, когда сидел на койке с широко раскрытым ртом и гадал, мог ли этот человек в белом халате увидеть его внутренности. ему нравилось, как ослабевало тело и будто выходила душа, когда смотрел на свою кровь, бегущую по прозрачной трубке прямо в пробирку; как приятно щекотало в животе от ожидания предстоящей ему боли.       иногда их заставляли пробежать милю с какими-то побрякушками на руках, после чего долго ныли мышцы, или потаскать что-нибудь из одного конца комнаты в другой. иногда их напрягали не физически: давали решать задачки со странными липучками на висках, показывали нарезки не связанных между собой кадров. эйден был ребенком, но не идиотом. он не понимал, что конкретно врачи хотели увидеть в их головах, но абсолютно точно что-то, к чему они приложили руку. они заставляли их смеяться, плакать и злиться, а потом с умным видом смотрели на забавные линии на экране своих приборов.       безумно скучные процедуры, но детям они нравились больше, чем остальные.       эйден их ненавидел. он не любил хорошие деньки, он любил худшие. боялся, но с предвкушением шел за врачами на очередную пытку, потому что только там эти блядские белые стены и халаты окрашивались в другой цвет — красный. цвет ярости, боли, жгучей обиды, желания дать отпор и цвет крови, которая текла ручьем из его носа. эйден бы, может, и не хотел любить красный, но ему больше ничего не оставалось. в конце концов, все познавалось в сравнении, а красный цвет был наименьшим злом из двух.       ток был по-болезненному приятной процедурой, и на свой третий раз эйден впервые задумался о том, чтобы разозлить того идиота в очках, сидящего за пультом управления. сделать это было несложно, а наказание никогда не заставляло себя ждать. и это было хорошо. эйден не любил ждать.       колодец, как называли эту процедуру все без исключения, было не принято обсуждать. колодец был крайней мерой, но довольно охотной у врачей. предельно просто: ты либо говоришь правду, либо отращиваешь жабры. несколько ребят из старших, игравших в гляделки в столовой, пожертвовали своими жизнями в нем, чтобы жертвовать не пришлось всем остальным. другие захлебнулись, не желая говорить о том, что эксперимент, проводившийся над ними, удался. тех, кто побоялся смерти и выкладывал всю правду, прежде чем их окунут головой в воду, тоже больше никогда не видели в столовой. возможно, их переводили в другой корпус, но дети записывали их в мертвых, потому что так было проще.       стоило ли говорить, что эйден иногда специально вел себя подозрительно, чтобы почувствовать, как горели легкие от критической нехватки кислорода? в висках невыносимо громко стучала кровь, слезы лились даже под водой, руки болели от того, как крепко он хватался за скользкие бортики колодца — все это вызывало в нем нездоровый восторг. ему нравилось жадно глотать воздух перед тем, как его снова грубо окунут, схватив за волосы; нравилось считать секунды под водой и смотреть на стремительно темнеющее перед глазами дно, смотревшее на него в ответ.       он знал, на что шел. каждая процедура могла стать последней или принести еще немного болезненного удовольствия. рано или поздно они все равно умерли бы за хуй собачий.       но пока они могли дышать и мыслить, они верили в существование справедливости и просили добавки в столовой. эйден просил добавки на пытках.       — поговори со мной.       хакон пытливо смотрел на эйдена и заботливо отмывал засохшую кровь с его тела. он предусмотрительно нагрел воду в чайнике и теперь сидел на коленях, стараясь не задеть только что зашитую рану.       — я не понимаю, что ты хочешь услышать, — наконец заговорил эйден.       его голос был немного севшим от хрипов, но ровным и спокойным. эйден невозмутимо следил за руками хакона и специально не встречался с ним взглядами.       мужчина перед ним закусил губу, не зная, какие слова подобрать. хакону казалось, что правильных слов для этой темы вообще не существовало, потому что она была абсолютно неуместной в новом, привычно жестоком мире. жизнь стала полна опасных сюрпризов, несущих за собой боль и смерть, и принимать их никто не хотел. но не выкидывать же подарки судьбы на помойку? эйден забирал их себе.       — ты ведь знал, что это было опасно? знал и без моих нравоучений. сколько их было, эйден? пятеро?       — семеро, — хмыкнул в ответ эйден.       хакон подавился воздухом.       — ты сомневался, что я выживу? послушай, софи отправляла меня в одиночку зачищать лагерь, кишащий бандитами, я бы и с бóльшими справился…       — дело не в том, со сколькими ты бы справился! дело в том, что ты шел осознанно! — хакон отпрянул от эйдена, как от прокаженного. чувства смешались: он злился на эйдена или боялся за него? — это не о твоей безрассудности, эйден! скажи тебе, что на краю света сотни ренегатов верхом на ебанных кусаках, ты радостный побежишь туда! господи, блять, малыш…       и хакон, вышагивавший туда-сюда по комнате с руками у лица, был как никогда прав. эйдену на мгновение даже стало немного обидно, что человек, до этого живший неправильной жизнью, вдруг читал ему мораль. да что хакон вообще мог знать?       и тем не менее, отрицать факты эйден не посмел бы. его действительно никогда по-настоящему не интересовало, кому он там помогал и ради чего. базарники, миротворцы, бандиты, да пусть сами ренегаты — у всех были неотложные задания для эйдена. и чем опаснее, чем смертельнее, тем лучше. он выполнял просьбы, не потому что сочувствовал им и не потому что внезапно увидел в себе героя, в котором нуждался мир. в первую очередь эйден помогал себе, когда залезал в полную задницу, где ему в затылок дышала смерть. ведь только когда он чувствовал ее холодное, зловонное дыхание, эйден мог увидеть тот самый родной красный цвет, державший его наплаву, пока он дрейфовал по миру вне привычной ему тюрьмы.       они называли ее домом сногсшибательных бредней. эйден останавливался на слове дом.       он горячо любил каждый новый синяк и каждый новый порез, затягивавшийся на его теле белым шрамом. эйден постоянно неосознанно касался своих болячек, напоминая себе, что его сердце еще билось. наверняка было тысячи других способов почувствовать себя живым, но он о них не знал, потому что с самого детства ему дали понять одно — самую что ни на есть настоящую жизнь можно найти только на грани смерти.       главное, чтобы твой взгляд не был замылен, потому что тогда ты рискуешь переступить эту тонкую черту.       к счастью эйдена, хакон видел гораздо больше вещей в этом мире, чем он сам. к счастью эйдена, у хакона тоже был багаж, который отличался от того, что тащил на себе лишенный всего пилигрим.       — брось, хакон, я живучая сука и…       — я бы волновался за тебя меньше, если бы был уверен, что ты сам за себя волнуешься! — на эмоциях выкрикнул хакон, и эйден обиженно поджал свои тонкие, искусанные губы. мужчина нежно взял его за руку, извиняясь за свой тон, и смягчил голос: — эйден. ты нужен мне. и я верю, что я нужен тебе, но мне бы хотелось, чтобы в первую очередь ты был нужен себе, малыш. ты меня слышишь?       эйден раздраженно прищелкнул языком, одним резким движением вырывая свою ладонь из пальцев хакона.       этот счастливый ночный бегун со своим блядским детством ни черта не понимал. все познавалось в сравнении. и конечно, хакону было с чем сравнивать, когда он однажды утром открыл глаза в рухнувшем мире, потому что до этого у него было что-то. эйден проснулся сразу в бетонной коробке из четырех белых стен и ничего, кроме нее, не видел, пока не сбежал от колючих языков пламени. а сбежал он поздно: уже после того, как успел привыкнуть к постоянным боли, унижениям и помыканиям. что ему оставалось делать? от прошлого убежать непросто, но еще сложнее от своих саморазрушительных привычек.       — мне жаль, эйден. я и представить не могу, что они делали с тобой там. и мне безумно жаль, что все, что я могу сказать тебе, — это «мне жаль».       хакон не стал пытаться снова докоснуться до эйдена, представлявшего собой в тот момент кусок жгучих обиды и ярости, но и не ушел. он совершил так много ошибок в своей жизни, и сейчас не мог оступиться снова.       хакон до этого самого времени вообще не знал, что душа может болеть. его собственная была грубо вынута из его вспоротой грудной клетки, перекручена в фарш и возвращена на место, будто ничего не случилось. однако хакон понимал, что случилось нечто страшное, почти смертельное, если бы он обратил внимание хотя бы на день позже. и это впервые, когда ужасное произошло не с ним, а с другим, но было тревожно как за самого себя.       — эй, эйден, — осторожно позвал хакон, чтобы встретиться с родными глазами, — я так горжусь тобой. столько лет прошло после всего, что случилось с тобой, и ты сейчас здесь со мной. я не встречал людей сильнее тебя. но пережив все то дерьмо, ты почему-то топишь себя. ты разве не живой, эйден? прямо сейчас?       хакон, боясь отпугнуть, но не встретив сопротивления, взял ладонь эйдена и вместе со своей приложил к его груди, давая почувствовать стук сердца сквозь кости и плоть. он не сдержал улыбки, глядя на то, как эйден затих, прислушиваясь.       — здорово, правда? тебе не надо заслуживать жизнь. эти уроды думают, что отобрали ее у тебя, но это не так. я им не позволю, но я бы также хотел, чтобы и ты им не позволил.       — они украли ее у меня!       эйден взревел диким зверем, больно сжимая крепкую ладонь хакона. сейчас она держала его в реальности, пока перед глазами мир плыл от горячих несдерживаемых слез. эйдена трясло в страшной детской истерике, и хакон болел за него всем своим сердцем, не умеющим любить.       — что ни день, то ебанный ад! они пытали нас! я чувствовал себя живым, когда они пытали нас! ты представить себе не можешь! там все белое, я ненавижу белый, одни стены, блядское расписание, процедуры, нас было так много, умирали, привозили новых, каждый день, каждый день!       слова сливались в потоке бессвязных мыслей, разбегались и не строились в предложения. эйден захлебывался своей речью, и в какой-то момент она превратилась в непрекращающееся лающее рыдание. хакон поймал его, задыхающегося, в свои руки и вдруг сам безмолвно заплакал. он не успел отследить момент, когда горячие слезы потекли по щекам. возможно, они появились, когда он впервые осознал страшную правду и то, каким непосильным грузом она все это время лежала на плечах эйдена — мальчишки, которым ему когда-то не дали побыть.       эйден действительно не знал, как по-другому. выбравшись из ада, он искал что-то похожее. а когда находил, продолжал бояться и ненавидеть, но не мог отпустить. его не научили, и все тут.       когда сил наконец не осталось и рыдания стихли, хакон еще с минуту не мог решиться заговорить, понимая, что эйдену нужно время, которого, по его мнению, он потерял непозволительно много.       — жить можно по-другому. и я знаю, что сказать легче, чем сделать. ты думаешь, что ты можешь справиться со всем сам, и я в это верю. но ты не обязан справляться со всем сам. — хакон отстранился, чтобы через мгновение стереть с разгоряченных щек слезы. он влюбленно улыбнулся эйдену уголками губ, прислоняясь своим лбом к его. — я люблю тебя.       эйден несдержанно всхлипнул, укладывая свои ладони на шею хакона и прижимаясь ближе. он соприкасался голой грудью с чужой и мог поклясться, что чувствовал сердцебиение хакона — спокойное и убаюкивающее. и было в этом жесте что-то интимное, что не могло сравниться ни с одним их поцелуем и беспорядочными блужданиями рук по всему телу в порыве страсти.       — вот так, — подбадривающе, едва на уровне слышимости произнес хакон. — я тебя не оставлю.       и эйден верил.       хакон мог рассказать ему, как жить в этом мире, как дышать полной грудью не через боль. он мог рассказать все, чтобы эйдену наконец было с чем сравнить.