Вкус безысходности

***

      Порой неизведанность выбранного пути страшила более очерченных каторг и становилась самой ужасающей участью из предложенных. Правда, выбирать особо не доводилось. Выбор — непозволительная роскошь, коей сейчас были обделены все смертные, снующие по земле, остерегаясь каждого небрежного шага.         Однако, кто их будет судить за это? Боязнь смерти была врождённым пороком в сердце, бьющемся с трепетом и тревогой со дня нашего появления на этом свете, а потому лишь стоило принять естество человеческой натуры, что пестрило подобными слабостями.         И всё же, некоторым было не под силу принять этот злополучный недуг как итог; они, всячески норовясь перекроить собственную природу, искореняют в себе остатки слабостей.         Но с этим будучи злополучной опухолью, мозолящей глаза, что болит и ноет до того самого момента, пока в сердце не вонзится кинжал, наполненный решимостью вырезать оставшиеся частицы плоти. Те, что прогнили этой треклятой слабиной, что были катализатором нелепых идей, суждений и поступков, что двигали разумом отнюдь не в верном направлении.   Голос, который неустанно в голове вопил: «Беги! Спасайся!» — насилу, но нужно было заглушить.       Пусть он и не раз спасал Малфоя в разного рода жизненных ситуациях, в последнее время эти звуки более походили на монотонное жужжание. Так звучала, к примеру, муха, пролетающая над ухом. Раздражающее, бестолковое создание, которое с каждой секундой хотелось всё сильнее заткнуть. Прихлопнуть.         И всё же, раз за разом Драко сталкивался с неудачей, чувствуя, как тревога мурашками подкрадывалась к нему всё ближе, нашёптывая на ухо разные сценарии и исходы.         Осознание, что твоя судьба ещё не предрешена, вселяла то ложное чувство надежды, будто бы ты ещё в силах всё исправить. Будто по ту сторону дымчатой дороги тебя непременно ждало хоть что-то, помимо пропасти, снующей за тобой отовсюду. Будто у тебя есть шанс не свалиться вниз.   Но было ли это так?         Драко обескуражен и сломлен ощущением полной непредвиденности. Могущественное и всеобъемлющее чувство контроля имеет свойство ломаться с хрустом твоих собственных костей, а горький опыт закрепил сей урок, намертво припечатав к подкорке сознания Малфоя, подобно клейму.         Во всём виновата самонадеянность, коей подвластны все юноши, ещё не отведавшие на вкус горькой жизни.         Драко свято верил, что он был иным. Что он уже успел познать горечь и печаль, боль и страдания, жизнь и смерть. В конце концов, Малфой сам сейчас вершил судьбы других, неся за собою смерть! Но, как оказалось, даже его бесчисленных страданий не хватало для того, чтобы с точностью предугадать, куда повернёт ветер и что это будет означать для него. Юноша был в оковах, был заложником обстоятельств, которые творили его судьбу вместо него.         Он полагал, что его миссия станет ключом к достижению целей, что отныне переменится абсолютно всё и жизнь более не будет столь мучительна, пронизана болью до самого основания, пока слизеринец отчаянно намеревается вычленить из этого хоть крупицы пользы.         И более ему не придётся содрогаться в конвульсиях, запертому в одних стенах с садистом столь извращённого разума, что более не было никакого смысла заглядывать в будущее — оно стало туманным, неизведанным и до ошеломления переменчивым.         Малфой беспечно считал, что сделал достаточно, чтобы содрать со своей бледной кожи очерняющие её пятна, оставленные в наследство от отца.   Идиот.       Разве можно было ему позволить столь нелепым мыслям вонзиться в голову? Убийство Дамблдора, починка Шкафа — всё это было лишь спасательной соломинкой, без которой его бы кинули на растерзание псам, подвергли бы смерти мучительной, бесповоротной. Он не был сейчас выше по иерархии даже обычного егеря, кои ныне снуют в лесах подобно отребью, выполняя работу практически рабскую.        Забавно, проступок его отца был настолько велик, что даже сейчас Драко был обречён оплачивать его, позволяя вновь и вновь испытывать на себе Непростительные.       Просто потому, что Люциус был ублюдком и неудачником, неспособным противостоять кучке подростков. Его задание был смешным до безумия: выкрасть из Министерства нечто из Отдела пророчеств, что-то, что имело колоссальное значение в глазах Тёмного Лорда. Несопоставимо легко по сравнению с участью его сына!       И что же он сделал? Облажался, проиграл как последнее ничтожество, а плата возлегла на весь, Мерлин бы его побрал, род!         Что ж, шрамы, стальными отпечатками оставшиеся на душе, нарочито напоминали ему о том, что всё было вовлечено и сплетено меж собою особой связью. Нити, подобно тем же кандалам, соединяют между собой абсолютно всё в этом мире, являя лишь цепочку ироничных и случайных связей. Из них кровная связь — самая прочная. Провал одного обрекал на страдания всех, в чьих жилах текла кровь провалившегося. А потому, твоё семейное знамение становилось лишь удавкой на белоснежной шее, сдавливающей твоё дыхание, лишь потому, что не посчастливилось родиться здесь.   И это была самая большая несправедливость!         Малфой, как и Грейнджер, отнюдь не выбирал себе в отцы подобного человека. Зная о том, что начертит ему на линии судьбы подобные испытания, согласился бы прожить эту жизнь под именем столь величавого рода? Уплатил бы он цену за то, что имел сейчас? Имеют ли смысл хоть крохи того значения, на которое претендует его знатное имя и аристократичное происхождение?         Про себя Малфой уже давным-давно осознал: будь у него выбор, он бы, вероятно, предпочёл родиться отнюдь не тем, кем являлся сейчас. Уж больно много испытаний и трудностей, неоправданно сложных, практически несвершимых, свалилось на его голову, пока он, как проклятый, бродил, одержимый идеей найти своё счастье. Всего-то!       Неужели проклятие его семьи было решающим звеном, что вновь и вновь рушило его планы? Он не мог поверить, что так нелепо упускал свой идеал в угоду чёртовой родословной, утратившей в его глазах всяческое значение. Для чего ему привилегии семейства, если он не в силах получить желаемого?         Драко грезил о иной жизни, утопая в иллюзиях за последнее время всё больше. Виной тому, быть может, бесконечные истязания, а, может, печаль, конца которой наблюдать не доводилось. Мрак и траур поселились в мэноре вместе с ним, и с каждым проведённым днём ему хотелось сбежать всё сильнее.         Туда, где всё было бы намного проще. Так кем бы он хотел быть в иной жизни? Быть может, кем-то из обычной чистокровной семьи, что тихо коротала дни на окраине Англии, притаившись в густых лесах и беспроглядном тумане? Мерлин упаси, но он даже не противился бы родиться полукровкой!         Быть может, сложись обстоятельства иначе, он действительно мог бы прожить жизнь куда более достойную и благодатную. Не пачкая руки в крови, не зная горечей сильнее, чем обыденные человеческие трудности.         Что страшило простых смертных? Вероятно, бесконечная погоня за деньгами, вниманием и.. любовью. Однозначно, их проблемы были несоизмеримо мельче и ничтожнее по сравнению с его. И всё же, Драко с удовольствием принял бы эту участь, получи бы он желаемое.         Кто знает, возможно, если бы так и сложились обстоятельства, Грейнджер действительно бы не сумела оттолкнуть от себя юношу? Ведь это действительно звучало как его личный рай — тихий и размеренный, где девушка, спокойно сидящая в кресле неподалёку от него, читала со своим извечно занудным видом очередную книгу, пока он сидит рядом, наблюдая за ней умиротворённо, слегка завороженно провожая каждое её действие своим внимательным взглядом.         Это место не было бы похоже на мэнор — отточенный и вылизанный до безобразия холодный кусок мрамора, нет. Вероятно, маленький и уютный уголок, со скрипящими дощатыми грубыми полами и большим количеством побрякушек, которые Грейнджер непременно таскала бы домой. Пестрящий красным и жёлтым цветами, да и другими мелочами львиного факультета, с маленькой тёплой кухней и завораживающими витражными окнами в спальне. И всё это, конечно, погружённое в россыпь «очень нужных вещей», что девушка бы с особым рвением расставляла по ведомым только ей местам. Это действительно было бы на неё похоже: Малфою хватило лишь раз заглянуть в её сумку, чтобы это осознать. Но именно эта черта характера девушки откликалась в душе слизеринца с особым трепетом.         Представлять, как выглядела бы их жизнь с Грейнджер оказалось невероятно удручающим и, одновременно, воодушевляющим занятием.         Переставлять, какие бы отношения у него сложились с гриффиндоркой, было ещё мучительнее. И прекраснее, однозначно.         Представлять, как тёплые янтарные глаза светились бы и горели, пока смотрели на него, было просто невозможно. Только, чёрт возьми, на него.         Для них бы перестали существовать люди в этом сгорающем дотла мире. Лишь разговоры, изо дня в день сменяющие друг друга, но не утрачивающие своей ценности. Лишь приятные моменты вместе, где не было бы места ничему иному. Лишь бесконечное счастье, одурманивающее и ослепляющее, лишившись которого, уже более нельзя существовать в этом мире.   Слизеринец презрительно скривился.         Нет, его жизнь, его положение, его рождение — всё было результатом священных связей, закреплённых меж собой великими волшебниками. И будь он сто раз проклят, если не воспользуется этим для достижения собственных целей. Судьба дала ему величайший дар, пусть, вместе с тем, и проклятие — семейное достояние.         И даром, что сейчас на его спину взвалены тоннами испытания, он все их вынесет с поднятой головой, держа удар ровно и прямо, как и подобает наследнику рода аристократов.         Взамен же он склонит пред собой сотни и тысячи людских душ. Взамен он отберёт всё, чего так желает его измученная душа. Утопание в фантазиях даровало ему лишь бесконечные страдания, ведь не быть им воплощёнными никогда.   Не в этом мире с его суровыми законами.         И всё же, лёгкое замешательство постепенно вводило его в состояние полной отрешённости. Отчего же он и сейчас вынужден всё это терпеть? Вот уже месяц, как он вернулся домой героем, так отчего же он вновь и вновь сталкивается с гневом Тёмного Лорда, которому поклялся служить?         Неизвестность нынче была ему спутницей завтрашнего дня, что неустанно продолжало вносить в его жизнь лишь разочарование: Драко не хотел вновь и вновь просыпаться с зыбким ощущением страха от того, что абсолютно был не в силах предвидеть, каким будет настроением его мучителя сегодня.         Внутренний гнев, долгое время подавляемый, постепенно карабкался наружу, позволяя юноше кривить лицо в оскале отвращения лишь от одной мысли о предстоящем дне. Внутри всё сжималось от ощущения, что прошёл всего месяц с его возвращения домой, а уже сейчас он был готов взвыть от тоски и желания поскорее убраться из своего поместья.         Особняк даже в жаркий день, поглощённый солнцем, удручал мрачным видом. Пусть дороговизна и пафос обратятся пылью в глазах смотрящих — всё это чушь, ведь более ничего не скрывалось за стенами, помимо кучки отребья!         Малфой полагал, что Тёмный Лорд решил знатно поиздеваться над его четой ещё искуснее, присвоив личное достояние его семейства, — особняк, что принадлежал его семейству вот уже сколько поколений, — в качестве временного жилища, заодно впустив на порог и невероятную кучу нежеланных гостей, и откровенное отребье, что выглядывало нынче из каждого угла, своими безумными глазами всматриваясь в само нутро, желая выпотрошить каждого, кто окажет наименьшее сопротивление.         От этого в гробу бы перевернулись предки всея рода Малфой, что смотрели за этим бедствием со своих портретов, скрывая за масками безразличия доподлинный ужас.         Малфой-младший же был с ними абсолютно солидарен, предпочитая избегать прогулок по поместью, дабы лишний раз не ощущать того прилива гнева и раздражения, наблюдая, как дорогой сердцу мэнор превращался в клоповник. Драко вот уже несколько дней не выходил из своего убежища, чувствуя, как раздражение медленно подкатывает к самой глотке от ощущения несправедливости.         Он ведь сделал всё, что потребовалось от него. Так почему же всё ещё он обречён коротать дни в компании столь нежеланной?!         Слизеринец чувствовал, как постепенно рассудок покидал его тело в этом дурманящем месте. Здесь, в самом сердце Преисподней, где мораль была лишь эфемерным и абстрактным напоминанием о своём существовании, где боль водила тебя мрачными коридорами за руку, а отчаяние тихо подкрадывалось из-за спины, юноша более переставал ощущать себя человеком. Извращённая догадка сознания, будто он уже сплетался со стенами воедино, воссоединяясь с этим проклятым местом, и сокрушительный страх, будто так он и встретит свою кончину, пугали его. Неправильность происходящего, понимание, что так не должно было быть, постепенно подначивало его вновь взять судьбу в свои руки.         Вернуть, через силу притянуть Фортуну к своей шее, дабы лишь ему в этом злополучном месте сулила удача.   Ему нужно что-нибудь придумать.  

***

      Стук в дверь застал его врасплох, прервав рассуждения. С тихим скрипом и кроткими шагами, в комнату ступила вальяжная фигура матери. Аристократичное лицо источало грацию и напускную невозмутимость, но стоило лишь чёрным глазам увидеть сына, как её взгляд смягчился, а глаза наполнились уже приевшимся взору беспокойством.         Про себя Малфой фыркнул, чувствуя, как ему претит ощущение жалости, что испытывала мать, глядя на него. Оно было и неудивительно: лишь за последние пару дней на его белоснежную голову сыпались Непростительные, соизмеримые по количеству лишь с сугробами, что укрывают собою доверху просторы Британии в канун Рождества.         И всё же, ужасным чувствовалось осознание, что сейчас он был как никогда жалок.   Отвратительно.   — Драко, — женщина обратилась к нему, прикрыв за собою дверь. Её белые, словно метель, волосы, сейчас спадали на гордо расправленные плечи и кололи глаза, будучи неубранными, чего по обыкновению никогда не позволяла себе Нарцисса. Очевидно, сегодня она явилась к сыну в некой спешке, — твой отец уже прибыл, он ждёт тебя в Главном зале.         Её фигура сейчас напоминала призрак, что тихо, практически бесшумно перемещался по комнате. Плавно она опустилась на стул подле письменного стола.   — Отчего бы ему не явиться сюда, раз уж он столь жаждет меня увидеть? — недовольно буркнул Драко, отворачиваясь взглядом к окну. Он знал, что подобные высказывания вызовут на лице матери лишь недовольство, но не мог примириться с внутренним пренебрежением по отношению к Люциусу.   — Не будь так жесток, — женщина выпрямилась ещё сильнее, чувствуя, как диалог между ними приобретает нотки разногласий. Нарцисса до безумия не любила такие моменты, когда ей доводилось пререкаться с сыном, — ты же знаешь, твой отец так настрадался за тот страшный год в Азкабане… Неужели ты не почтишь его своим присутствием?   — Именно по его милости я весь год ходил по лезвию, имея риск быть пойманным, пока пытался выполнить задание Тёмного Лорда, и именно из-за него наша семья находится до сих пор в таком шатком положении, — зло выплюнул Драко, переведя взгляд стальных глаз на лицо матери. Внутри Нарцисса содрогнулась от того, что увидела во взоре, — холодном, жестоком, — но не подала виду. Её сыну действительно пришлось пережить очень многое из-за осечки Люциуса, а потому винить его она была не в силах.       Словно метаясь меж двух огней, она продолжала смотреть на сына едва ли не умоляющими глазами.   — Тебе стоило хотя бы попробовать простить его за это, Драко, — женщина сложила руки на коленях, слегка подаваясь вперед, дабы быть ближе к юноше. — Если тебе это не по силам сделать ради него, то хотя бы ради меня, спустись к нему, — лицо Малфоя от вида матери не дрогнуло. Он стоял восковой статуей, смотря на неё в упор, практически не мигая, и лишь лёгкая дымка задумчивости вселяла надежду. — Прошу, — напоследок добавила она, плавно поднимаясь со своего места.         Всё такая же тихая, беззвучная — от его матери осталось лишь напоминание, которое растворялось в тишине такой звонкой и гнетущей, что находится более в комнате казалось невыносимым.   Не выполнить просьбу матери он попросту не мог.         А потому неспешно подвёлся со своего места, чувствуя особую ярость лишь от той мысли, куда сейчас направлялся.         Отец уже дома. Забавно, ведь он отнюдь не скучал по нему за весь прошедший год. Напротив, лишь презрительно отворачивался, видя на портретах знакомое ненавистное лицо.         Сейчас же он должен был радушно встретить дорогого папашу в поместье, причём с особым радушием.   «Прелестно» — прозвучало в его голове сквозь стиснутые зубы.         Запирая за собою дверь в комнату, он словно вновь погружался головою в воспоминания, когда отец ещё был рядом.         Когда отовсюду было слышно о том, что Люциус Малфой — великий человек, глава священной династии, в тени которого приходилось возрастать неугодному отпрыску, бывшим олицетворением всего, что Люциус презирал в других: слабости, чувственности и страха.         Драко рос с осознанием, что единственное пятно на их кристально-чистой родословной — это он сам. Отец видел в нём плату, которую пришлось уплатить за всё, что он имел. Драко — его личное проклятие, которое будет вечно вызывать в нём лишь ненависть и отвращение.         Ярость звучала в каждом шаге, что сейчас раздавался эхом по коридору. Каждый новый стук каблуков о мраморный пол звучал всё громче и чётче, а секунды неумолимо приближали его к злополучной арке, ведущей к Главному залу. Полутёмные коридоры пустовали, позволяя ему погрузиться в рассуждения, но чем больше Драко думал, тем больше ему хотелось уйти отсюда прочь.         Он был бы рад упрятать отца вновь за решётку, на этот раз позаботившись о том, чтобы выпустили его нескоро. Быть может, лишь после этого та жгучая ненависть, что сейчас плескалась в нём, заполняя артерии до пульсации в висках, угомонится, возвращаясь в мирное русло, пусть и не иссякающее полностью.         Внезапно он почувствовал звук собственного сердцебиения. Юноша стоял у прохода, ведущего к Главному залу. Большое помещение с огромным белым камином, отделанным чернённым серебром, по центру стены и две фигуры возле, ожидающие его.

  ***

      Первой он вновь увидел мать. Она стояла в паре дюймов от своего мужа, едва поднимая уголки губ, пока светлые омуты глаз были укрыты пеленой печали. А в следующий миг юноша уже встретился со столь ненавистными ему водянисто-голубыми глазами, так похожими на его собственные, что сейчас лишь встретили его жалобно и умоляюще.   Драко поразило, насколько жалким сейчас выглядел Люциус.   Настолько, что на минуту ему захотелось рассмеяться отцу в лицо.         Болезненная серость лица, сменившая аристократичную бледность, осунувшаяся линия, когда-то волевого, подбородка, впавшие скулы и заросли небрежной щетины. Глаза, уставшие и измученные, запали и обезумели, лишая их обладателя любых остатков гордости, коими было наделено это лицо от природы, а под ними же залегли огромные чернильные круги, что окончательно внушали окружающим стойкое сходство Малфоя-старшего с неким бродячим псом, отбившимся от стаи, лишая оного абсолютно любых напоминаний о причастности к древней династии.         Тело исхудало и потеряло свой внушительный образ, статность и грацию — сейчас же скорее слабость била в нём ключом. Волосы стали более не белёсыми, — не светлыми вовсе, по правде, — и не отдавали серебристым блеском, что заставляет причёску переливаться на свету, словно дорогое украшение, а лишь напоминали гриву убитого единорога: растрёпанные, грязные и лишённые какой-либо красоты.   Мерлин, да ведь этот старик отнюдь не был схож с его отцом!   — Здравствуй, Драко, — голос Люциуса сильно изменился. От непривычки Драко теперь резал уши столь знакомо-незнакомый голос, который едва удавалось распознать из-за появившейся хрипотцы и сиплости. Тихий, надрывистый, он раздражал и звучал так же жалко, каким и выглядел сейчас мужчина. — Ну же, подойди ближе, — мужчина распростёр свои руки, словно готовясь принять в объятия родного сына.     Право, чего он ожидал?         В ответ же юноша лишь едва сделал два неспешных шага, держась, тем не менее, на расстоянии вытянутой руки. Его лицо оставалось невозмутимым, лишь в стальных глазах можно было увидеть чётко мелькающее презрение, что похоронили под собой суровые льды и морозы. Даже этот жаркий июньский день не сумел растопить его сердца. Люциус горько хмыкнул, опуская руки.   — Здравствуй, отец, — сухо ответил ему Драко, переводя взгляд на мать. Женщина лишь кратко кивнула ему, чувствуя благодарность за всё же состоявшийся визит, который он оказал неугодному отцу.   — Ты так возмужал... —  мужчина выдавил из себя смешок, чувствуя то напряжение, что воцарилось сейчас между ними. Его промелькнувшая меж строк слабина, которую он позволил себе выразить, заставила слизеринца скривиться в презрении.   — Да, это так. Жизнь никого не щадит, — юноша зло сверкнул глазами, чувствуя, какое удовольствие ему приносит осознание, как низко себя сейчас ощущал его отец.   Каким жалким он заставлял его себя ощущать.   — Я слышал, что тебе удалось недавно сделать, — щетинистый подбородок на миг дрогнул, губы дёрнулись в подобии улыбки. Проглатывать собственную гордыню было невероятно сложно. — Я горжусь тобой, сын, — мужчина похлопал исхудавшей ладонью Драко по плечу, позволив себе сделать унизительный шаг вперед.         То, каким ничтожным себя чувствовал Люциус по возвращению домой, было заметно и читаемо и, без сомнений, доставляло юноше удовольствие не хуже убийства магглов — сейчас пред ним стояла лишь тень, что когда-то была великим Малфоем. Напоминание того Люциуса, который, судя по всему, остался лишь на портретах, нынче продолжая коротать свои дни в Азкабане.   — Да, в этом мы не похожи, — выплюнул блондин, скидывая с себя отцовскую руку.   — Не злись на меня, Драко, я ведь действительно не хотел чтобы так вышло, — с каждым обронённым словом Малфой-старший чувствовал себя всё паршивее. Ощущение, что даже его родной сын сейчас не норовил признавать в нём отца, било сильнее любого Непростительного.         Впрочем, куда более обескураживало пришедшее понимание, насколько сильно изменился Драко за время его собственного отсутствия.   — Мне всё равно, чего ты хотел или не хотел, — резко произносит Драко, гневно сжимая челюсти в попытках совладать с подступающей яростью. — Ты провалился, отец. Мне понадобился год, чтобы восстановить честь нашего рода в глазах Тёмного Лорда.         В глазах сына было всё, что Люциусу не хотелось застать по возвращению. На него смотрели как на чужака: нежданного, которому не будет оказана честь даже в банальном радушии. И хуже всего — сейчас мужчина особо остро ощущал свою бесполезность. Он уходил главой семейства, стеной, что оберегала семью от невзгод и проблем.   Что же теперь? Он посмешище и клеймо.   — Однако я... — хотел было добавить Люциус, но был грубо перебит собственным сыном.   — Ты более никогда не вернёшь себе прежний статус, отец, — в глазах юноши читался вызов, — отныне глава нашей семьи — это я.   Последняя капля в чашу равновесия.   — Да как ты смеешь?! Щен… — в ярости мужчина уже готовился замахнуться на Драко, но его рука была быстро перехвачена. Властный взгляд Малфоя-младшего и абсолютная уверенность в собственных словах обескураживали. Ещё более обескураживало, что   выродок смел давать ему отпор!         Послышался хруст кости. А после лишь отливающие сталью серые глаза, угрожая,  впились в его лицо, мысленно уже содрав с черепа всю плоть. Крики с недавних пор лишь услаждали его слух.   — Ты излишне слаб для того, чтобы быть главным, и это даже не мои слова, — слизеринец презрительно сузил глаза, продолжая смотреть с вызовом на столь ненавистное, теперь искривлённое в гримасе боли лицо, — Тёмный Лорд выбрал меня, неужели ты пойдёшь против воли нашего правителя? — его глаза загорелись злорадством, как только до Люциуса сквозь агонию дошёл смысл сказанного.         Тёмный Лорд более не видел в нём толк. Сказанное сыном могло лишь значить, что более Люциус не являл собою для Волдеморта никакой ценности.         Теперь было кристально ясно, что он утратил абсолютно всё в день заключения в Азкабан, а потому его жизнь сейчас не стоила и ломаного кната!   — Я не знал, что таковым было решение Тёмного Лорда — мужчина сквозь зубы процедил, всё же признавая поражение. Вспышка гнева едва не стоила собственной жизни.   — Он был крайне разочарован твоим провалом, — сухо изрёк Драко и, после некой паузы, добавил, — и я тоже. Приведи себя в порядок, выглядишь отвратительно, — яд сочился с уст юноши, пока он позволял себе злорадствовать, довольствуясь собственным положением. Возвращение отца уже более не воспринималось как мучительное наказание, проклятие, опустившееся на плечи, нет. Долгожданное отмщение приятно щекотало кожу, согревая.         В действительности жизнь даровала ему возможность наконец-то отомстить отцу, позволив отплатить ему той же монетой. Ведь теперь другой Малфой занимал место клейма и разочарования, теперь другого Малфоя можно было называть позором рода, трусом и жалким псом, которому место было на цепи в старой будке.         Эта мысль была торжествующей, даже слишком. Эфемерно-сюрреалистичной, приторно сладкой от ощущения, что наконец-то его отец получит по заслугам. Наконец-то безупречный образ Люциуса станет подорван, он более не будет занимать место, что сам Драко выборол по праву.   Наконец-то он сам решает, какой будет его судьба.   — Ты изменился, Драко, — едва скрывая ярость, Люциус удерживал на весу сломанную руку. Мальчишка сумел обогнать его не только в положении, но и в магической силе. Посмел ответить своему законному отцу на простую трёпку переломом. Наглый щенок, и впрямь.   Да уж, нечто изменилось, пока его не было… Этот оскал посетил Драко впервые.   — Разве не ты таким хотел меня видеть?         Мужчина, смерив ничтожащим взглядом нового лорда рода Малфой, ничего не ответил, направившись к своим покоям. Вслед за ним устремилась и промолчавшая весь разговор Нарцисса, укрытая бледной до синевы пеленой.   Ещё одна преграда сошла с пути — дорога к следующей теперь открыта.