Middle of the night

— Я не буду останавливать тебя, — сказал он. Хотел бы, но не мог, не её. Кого угодно, но не её. Пальцами вжался в потёртый временем и ветрами камень. Взор не естественно яркий, кобальтовый, был направлен вдаль лишь слегка тревожно, но смиренно. Всего лишь? Она не верила в это. Сидела рядом и старалась различить в нём что-то, что сокрыто под цепями и замками. Просто он всегда знал, каким будет конец их истории. Он видел в ней несогласие, отторжение, безудержную жажду восстановить справедливость. И смирился. — Мне всегда нравилось, что в твоих глазах звезды, Дайн, — прошептала она, легко улыбнувшись. Не имело смысла более поднимать затертые до дыр темы. Пора насладиться последними минутами вот так, посреди темной тихой ночи, тёплым ветром, трепавшим волосы. Они выбивались, лезли в лицо, но… Она не могла отвести взгляд от его профиля. Как всегда спокойный, невыносимо кроткий, немногословный. Тогда, когда хотелось разорвать горло на части криком, он всё равно предпочитал молчать. — Вряд ли они сравнятся с настоящей звездой, — ответил он и взглянул на неё. Хотелось задохнуться, отчаянно желалось утонуть там, на дне его взгляда. Он смотрел и сам, не в силах отвернуться прочь, хотел… сколько же всего он хотел, но не мог, не имел права. — Будет больно, Люмин, — прошептал, когда она резко склонилась ближе к нему. Она прикрыла глаза и замерла. — Но что, если больно уже сейчас? Выдохнула, будто в последний раз. Последние слова. Разорвать бы сердце в клочья, чтоб не чувствовать. Размозжить бы мозг, чтоб не думать. Но хотелось чувствовать, хотелось думать отчаянно. Хотелось помнить и никогда не забывать лицо, губы, вечно нахмуренные брови и… печаль о несбывшемся. Она скривилась и резко встала с места, собрав последнюю — правда последнюю — выдержку в кулак, потому что иначе сорвалась бы, не смогла бы. Ладонью резко откинула прядь волос с щеки. Ясным взором посмотрела вперёд. Вот теперь точно пора. — Мы ещё встретимся, Дайн. Пройдут годы, десятилетия, столетия, но мы встретимся снова. И, кто знает, может, я буду ждать тебя. Её резкий шаг всколыхнул воздух вокруг неожиданно и дерзко. Так, как могла сделать только она — оборвать, обломить, разорвать с треском последнюю нить. Он сначала не поверил, широко раскрытыми глазами вглядываясь в её спину. Моргнул. Ещё раз. И оборвался сам, надломился, схватил её за запястье, впечатал в себя, крутанув, не ведая, что творит. Лишь на миг оттянуть прощание. В последний раз — в первый раз — коснуться её ближе, чем раньше. Её хрупкое тело в руках было совсем невесомым, но он знал, какая сила скрывается за внешней женственностью. Он сжал её крепко, вдохнул глубоко запах девичьих волос — задохнулся. Потерялся в пространстве — сейчас в нём были только они одни. И бесконечное пустое — не настоящее, увы — но такое прекрасное небо над головой. Она выдохнула рвано ему в грудь, прижалась крепче, ловким пальчиками заскользила по спине, сжимая ткань жилета под плащом. Так нежно, так кротко и опасливо, но одновременно с этим страстно. Разве она могла позволить себе так чувствовать? Смела ли показать? Нет. Но упрямо делала обратное. А он не мог даже попросить её остаться. — Последнее желание. Выполни, — прошептала она еле слышно в ключицы, слегка приподняв голову, на выдохе. Но он услышал так, будто бы она кричала, надрывая голос. — Конечно, — не мог ответить иначе. Всё. Всё, что только попросишь, Люмин. Всё, что смогу для тебя… — Поцелуй. И он подавился воздухом, будто разучился дышать вообще. Она просила. Первый и последний поцелуй на долгие годы, десятилетия, столетия, так, как и сказала, а она всегда хранила обещания. У них нет другого пути, и всё это — то, что происходит с ними уже очень преступно давно — не имеет значения. Просто не имеет абсолютно никакого значения. И он склонился ниже, встречаясь со взглядом, полным невыплаканных — пока ещё — слез, с решимостью висельника перед последним шагом с хрупкого старого подкошенного стула. Она была готова на этот шаг. Уже давно. Он чувствовал, как дрожат её плечи мелко, как старается она унять эту непростительную, непозволительную для неё слабость, но не выходило. И лишь когда чужой вздох лёгким тёплым ветерком прошёлся по губам, она перестала дрожать. Широко открыла глаза, вглядываясь в яркий синий кобальт и звезды. И потянулась навстречу. И не почувствовал соль слёз на губах — не смела плакать, но оба до хрипа этого желали, молили об этом всех богов, но богов не существовало. Как и слёз. И это было так же сладостно и желанно, насколько и мучительно больно, что невыносимо находиться здесь. Лёгкий поцелуй по коже, он мазнул кончиком языка по её нижней губе, и она замерла, а дрожать теперь начал он. Ладонь его в неизменной чёрной перчатке незаметно для самого себя огладила её щеку, и он надавил большим пальцем на подбородок в просьбе позволить… И она позволила. Поддалась со всеми жаром, на который только была способна навстречу. Ведь если так сладко, то можно. Ведь, если всего один раз, то пусть. Пожалуйста... Впитать это чувство и не забывать никогда. Или лучше предать забвению, и никогда не вспоминать? Они не знали, что лучше. И лишь мёртвые звезды стали свидетелями так и не свершённой любви. Она отстранилась, когда закончится кислород. Он позволил. Глаза в глаза сверкали ярко и томно, так преступно зазывали в самую потайную и неизведанную друг другом тьму, но… Где-то вдалеке пискнула дикая ночная сойка, и Люмин разжала пальцы, вернувшись в реальность. Он разжал ладони. Она отвернулась так резко, что хлестнула прядью волос по его щеке весьма ощутимо, а, кажется, резанула кинжалом по душе. Его. Своей. И шаги её затихающие были твёрдыми, а тонкий стройный стан ровным. — До встречи… — прошептал он и тут же прикусил себе язык за слабость. … любимая Она услышала между строк, на мгновение сбавив шаг, но не ответила ничего. И звезды разбились на мелкие осколки несбывшихся надежд и ожиданий.       Она говорила — этот мир нужно спасти.       Он говорил — спасением ты его окончательно погубишь. И никто не был прав, никто и виноватым не был. Просто у каждого правда была своя, и резала она больнее острия ножа, хлестала холоднее ледяного дождя, рвала и жгла жарче раскалённой лавы. Он видел многое, она — ещё больше. Они встретятся снова. Но едва ли вспомнят вкус и мягкость чужих губ — сотрется неумолимостью времени. В голове обоих неизменно года, десятилетия, столетия спустя, настойчиво будет стучать:       Мы встретимся снова. В руках остался только выпавший из её волос интейват. Едва коснувшись родной ладони он завял, и однажды спустя долгие годы он скажет:       «Моя память почти полностью исчезла. Но я всегда буду помнить как сильно она тоже любила эти цветы»