Черный мотылёк

В уши медленно проникает какофония звуков — глухой гул голосов, раздражающий скрежет, зловещий смех, сливающийся с грохотом, словно где-то поблизости обрушивается металл. Сознание возвращается урывками, как через мутную воду: боль разливается по телу, пронзая конечности тупыми, но уверенными импульсами. Холод под спиной подсказывает — она лежит на чем-то жестком, бетонном. Запах сырости, плесени и ржавчины заполняет лёгкие, вызывая лёгкое подташнивание. Где-то совсем рядом — чужие голоса. Теперь они звучат отчетливо, раздражающе ясно. — Да он придурок, говорю же. Возится с ними минут двадцать! — говорит кто-то, голос резкий, молодой. — Придурком кого назвал, а? — вторит другой, грубее, с хрипотцой. — Нарываешься, малец. — Тихо, оба! — третий голос, властный, отдает приказом. — Я вообще-то церемонюсь с ними, потому что мне нравится видеть, как в глазах вспыхивает страх... — усмехается, — Они падают на колени, шепчут что-то, будто молитву. И знаешь, это чертовски приятно. — Наслаждайся в стенах, а не на улицах, псих. Из-за тебя мы теряем драгоценное время. А если нас поймают? — Если ты такой ссыкун, какого черта вообще сюда полез? — оскал. — Всё, хватит! — рявкает четвёртый. Его голос будто выстрел. — Разойдитесь. Ещё одно слово — и я обоим перережу глотки. Молчание падает стремительно, как занавес после провала спектакля. Напряжение, однако, остаётся в воздухе, вязкое и липкое, как дым после пожара. Споры продолжаются — глухо, осторожно, словно через зубы, но уже без открытой агрессии. Бона затаила дыхание. Она не решается открыть глаза, будто одно это движение может выдать её, словно хищникам, почуявшим малейшую дрожь. Двигаться — ещё страшнее, хотя желание разогнуть затекшие конечности становится почти невыносимым. Боль медленно пульсирует в боку и правой ноге, нарастает с каждой секундой. Сколько она здесь уже? Достаточно, чтобы холод пропитал её насквозь. Каждый нерв дрожит от пронизывающего озноба — тело будто стало каменным. Фрагменты воспоминаний всплывают, рваными, как плохо склеенный фильм: она и Тэхён в машине, молчание перед надвигающейся бурей, резкий рывок погони, авария, Тэхён без сознания, её тащат по земле, чужая машина, звонок телефона… Чонгук. Она не успела ответить, не услышала его голос. Что он сейчас делает? Волнуется? Ищет? А знает ли он вообще что произошло? — Кажется, кто-то очнулся. Бона замирает, перестаёт дышать, услышав мужской голос совсем рядом. По коже пробегают мурашки, будто тело само распознаёт опасность. Ей страшно открыть глаза, страшно увидеть то, что может остаться последним воспоминанием перед смертью. Но выбор ей не оставляют — резкая пощёчина выбивает зрение наружу. Глаза распахиваются. Над ней — мужчина, присевший на корточки. Он смотрит на нее и усмехается, словно уже знает, чего она боится. — Так бы сразу. Мы не медведи, чтобы вестись на притворство и думать, что ты сдохла. Хотя, надо сказать, холодная ты как труп, — говорит он лениво, почти с интересом. — Сообщите Крису, что девчонка пришла в себя, — бросает он через плечо, не отводя взгляда от её глаз, наполненных слезами и страхом. — Ну-ну, только не начинай. Рано ещё. Успеешь наплакаться — мы не запретим. Бона резко поднимают с пола, не давая опомниться. Чья-то рука грубо вцепляется в локоть, словно железный зажим. Ноги едва держат, тело не слушается, но её не ведут — тащат, почти волочат по сырому полу, сквозь тускло освещённое помещение, где бетонные стены покрыты пятнами плесени, а в воздухе висит холодный запах ржавчины и застоявшейся влаги. В глазах мутнеет, но Бона всё же успевает уловить, что помещение напоминает подвал — низкий потолок, ржавая труба сочится водой, лампа под потолком мигает, словно вот-вот погаснет. За спиной остаётся скрежет шагов, слышны обрывки разговоров, чужие голоса — глухие, насмешливые, безразличные. Она не сопротивляется. Даже не кричит. Голос будто застрял где-то в груди, глубоко под горлом. Только дыхание сбивается, становится рваным, судорожным. По лестнице она поднимается, спотыкаясь на каждой ступеньке — ноги подкашиваются, предательски гнутся под ней. Дважды падает на колени, расшибая их до жжения, но каждый раз её рывком ставят обратно на ноги, будто сломанную куклу, и снова тянут вперёд. Вокруг мужчины. Они не разговаривают с ней — только обмениваются взглядами между собой. Один с коротко стриженными висками, с сигаретой в зубах, другой — с длинными волосами, собранными в хвост, и каменным лицом. Они не грубят, но и не проявляют сочувствия. Бона чувствует себя вещью. Просто грузом, который нужно доставить. — Моя долгожданная гостья! — с ухмылкой говорит мужчина, поднимаясь со своего кресла. Он делает несколько шагов навстречу вошедшим, раскидывает руки в стороны, словно встречает старых друзей, а не измождённую, промёрзшую девушку. Помещение тёплое, но от этого не становится менее мрачным. Свет здесь такой же скупой, как и в подвале — тусклый, с жёлтым отливом, будто проходит сквозь толстое грязное стекло. Тени на стенах шевелятся, как живые. Воздух пропитан дорогим парфюмом и кожей, но даже это не способно скрыть запах страха, который, кажется, въелся в стены. — Надеюсь, с тобой обошлись не слишком грубо? — мужчина говорит с напускной вежливостью. Глаза его скользят по ней внимательно, точно он рассматривает трофей. Бона молчит. Стоит на месте, не опуская взгляда, но и не отвечая. Внутри всё сжимается. Ком, застрявший в горле, становится всё плотнее, мешает дышать, глушит все слова, которые она могла бы сказать. В глазах предательски щиплет. Она чувствует, как близко подступают слёзы, но не позволяет им прорваться. Пока не позволяет. Мужчина, не получив ответа, прищуривается, чуть склоняя голову набок, как будто оценивает, сколько в ней ещё силы. В этой тишине её молчание звучит громче любых криков. — Ах да, — мужчина театрально вскидывает брови, будто только что вспомнил нечто важное. — Позволь представиться. Меня зовут Крис, — широко и довольно улыбается мужчина. Эта улыбка отталкивает. Она не тёплая, не приветливая — в ней что-то холодное, почти хищное. Бона ощущает, как кожа на затылке стягивается от внутреннего напряжения. Её пугает не только тон Криса — сам он кажется опасным, даже в этих манерах, во взгляде, в каждом слове. Он будто играет роль, только правила этой игры известны ему одному. — Кто вы?.. — голос вырывается неожиданно. Хриплый, словно чужой. Бона не сразу понимает, что это она сама заговорила. — Что вам нужно?.. Зачем… — и тут голос дрожит, срывается, обрывается на полуслове. Ком в горле снова возвращается. Горло сжимает. Слова не идут. Только напряжённое, резкое дыхание выдает то, что внутри всё горит от страха. Крис медленно подходит ближе, не переставая улыбаться. Он будто наслаждается её попыткой говорить, этой хрупкой смелостью, которой хватает лишь на один вопрос. Его шаги мягкие, будто он не спешит, точно заранее знает, что она от него никуда не денется. — Ну, не плачь. Я ведь тебя не обижаю… Обижаю? — Крис чуть склоняет голову, поднимает брови, изображая недоумение, будто искренне не понимает, почему она боится. Он подходит еще ближе. Слишком близко. Нарушает личное пространство, словно его не существует. Бона замирает, когда он медленно тянется рукой к её лицу. Кончиками пальцев он касается прядей, легко убирает светлые волосы за ухо. От этого прикосновения по коже пробегает ток — не от нежности, а от ужаса. Она инстинктивно делает шаг назад, будто обожглась. Плечи её вздрагивают. Крис улыбается. Улыбка тянется в сторону, кривая, скользкая. — Какая же ты красивая. Даже немного жалко портить, — произносит он с ленивой усмешкой, будто комментирует погоду. Сердце Бона колотится глухо и быстро. Последние слова разрубают её изнутри, запускают дрожь в пальцах, в груди, под кожей. Её страх больше не скрывается — он выползает наружу с каждым её вдохом. — П-пожалуйста… Отпустите меня… Я ведь ничего не сделала… — её голос срывается, становится жалобным, надломленным. Она чувствует, как слова буквально выдавливаются из груди. Всё это кажется неправильным, чужим — она не понимает, зачем всё это, почему она здесь. Крис отступает и прячет руки в карманах штанов. — Ты — нет, а вот твой отец да, — отвечает он будничным тоном. — Что? — Бона вжимается в себя, как будто даже слово «отец» ранит её физически. Табун мурашек проносится по спине. Она делает шаг назад, но не отходит — пытается дышать. — Ч-что вы сказали? Отец? Внутри всё сжимается — страх сталкивается с непониманием. Она надеется, что ослышалась. — Твой отец сильно задолжал, милая, — отвечает без эмоций. Он внимательно смотрит на её лицо, улавливая момент, когда истина начинает прорываться сквозь её испуг. И когда читает в её глазах растерянность, усмешка скользит по его губам. — А ты, кажется, и не знала, — с притворным сожалением кивает он. Легким движением головы приказывает охране выйти. Люди молча покидают помещение, словно их здесь и не было, оставляя её наедине с опасным хищником. Тишина становится ощутимой, вязкой. Бона остаётся одна — в западне. Открытая, без защиты. Она чувствует, как всё её тело выдает страх: дыхание сбивается, пальцы дрожат. Но она держится. Стоит. Пока стоит. — Твой отец был на грани банкротства, когда приполз ко мне, — продолжает Крис неторопливо, вкрадчиво, как будто рассказывает сказку. — Умолял, чтобы я одолжил ему деньги. Клялся, что за три месяца всё вернёт. Он начинает медленно ходить вокруг неё. Его шаги — глухие, ровные. Круг за кругом, будто в зоопарке хищник обнюхивает добычу. Бона старается не двигаться, хотя внутри всё пульсирует от страха. Грудь то сжимается, то рвётся на вдохах. — Мы, разумеется, наблюдали за ним. За его «бизнесом», — с ядом произносит он, — увы, он прогорел. Деньги исчезли. А с ними — и его достоинство. Он задолжал нам крупную сумму. Крис замирает прямо перед ней, и его улыбка становится особенно омерзительной. — С процентами, — добавляет он мягко. Слова ударяют, как пощёчина. Бона смотрит на него, но всё будто мутнеет. Внутри — паника, тяжесть, отказ сознания понимать. Её трясёт, но она продолжает стоять. Сильнее, чем думает. Но мозг отказывается переваривать услышанное. — Где мой отец? — голос Боны дрожит. Крис чуть склоняет голову, на губах появляется оскал — не улыбка, а демонстративное хищное обнажение зубов. — Видишь ли, — тянет он, словно размышляет вслух, — если мне не возвращают долг вовремя, я убиваю. А если в семье должника находится кто-то… полезный, он возвращает долг вместо него, — его голос мягкий, почти обволакивающий. И от этого становится только хуже. Бона чувствует, как внутри всё сжимается. Ком в горле растёт, колени подкашиваются. Воздуха будто становится меньше. Мир плывёт перед глазами. Крис замечает, как она бледнеет, делает шаг вперёд и в последний момент подхватывает её — его рука обхватывает её за талию, удерживая от падения. Жесткий, холодный хват. Как клетка. Бона резко дергается, пытаясь оттолкнуть его ослабевшими руками, но пальцы скользят по ткани. Её отчаяние бьёт наружу. — В-вы… убили моего отца? — она почти кричит, голос рвётся наружу, и если сейчас услышит подтверждение — она взорвётся, закричит, пока не сорвёт голос. Крис смотрит на неё, будто раздумывая: дать ей сломаться… или ещё поиграть. — К твоему счастью — нет, — наконец говорит он, и снова тянет губы в улыбке. Не доброй — самодовольной. Бона не выдерживает — слёзы срываются сами. Слёзы облегчения… и нового страха. Сердце колотится как бешеное. — Тихо, не бойся, — говорит Крис чуть мягче, будто успокаивает ребёнка. — Я позволю тебе увидеться с ним. Он отступает на шаг и свистит глухо и коротко. В комнату входят его люди. Крис бросает одно, короткое: — Приведите пленного. В груди снова стягивает — они называют отца пленным. Что это значит? Что они с ним сделали? Что собираются сделать? Крис отходит в сторону, не спеша берет со стола рокс и делает глоток рома. Он словно даёт им "время" — и в то же время наблюдает, как хищник, любующийся тем, как его добыча наконец ломается. Дверь открывается. Трое мужчин заводят в помещение фигуру, которую Бона узнаёт мгновенно — даже сквозь кровь, синяки и слабость в походке. Это её отец. Он еле держится на ногах — его ведут, практически волокут. Рубашка порвана, на лице распухшие гематомы, губа разбита, под глазом заливается фиолетово-синяя тень. Один глаз полузакрыт, второй мутно смотрит в пол, губы пересохли, на щеке — тонкая струйка крови, уже засохшая. В каждом его шаге — боль, сломленность, и всё же он пытается идти сам. На его плечи надавливают и он падает на колени. Бона застыла. Тело предаёт её — дышать тяжело, в голове шум. Всё будто в тумане, кроме одной фигуры — отца. Гортань сдавлена, из груди вырывается всхлип, похожий на детский. — Папа… — хрипло и тихо, произносит она, закрывая рот ладонью, чтобы не закричать. Глаза горят слезами, руки дрожат. Отец сидит на коленях — без сил. Он не смотрит на неё, взгляд — в пол. Словно отказываясь верить, что услышал родной голос. Или боится поднять голову и увидеть ее здесь. — Папа, — повторяет она чуть громче, через дрожь, в голосе столько боли, что Крис на мгновение даже перестаёт пить, наблюдая. Мужчина медленно поднимает взгляд. Его глаза, затуманенные болью, в ужасе расширяются. На лице появляется выражение, которое навсегда врежется в память Бона: смесь шока, вины и отчаяния. Он не верит, что видит её здесь. Не верит, что она оказалась в этом аду. Бона едва передвигает ноги, словно по стеклу. Ступни не слушаются, всё внутри будто из ваты. Но она делает шаг. И ещё. Падает на колени перед ним. Хватается за его лицо, уставшее, изрезанное. Пальцами обводит линии, пытаясь будто убедиться, что это он — живой. Настоящий. — Что они с тобой сделали… — еле слышно шепчет она, всматриваясь в каждую рану. Гладит щеку, где кровь уже засохла. — Бони… Слёзы отчаяния и беспомощности катятся по его щеке, и он поднимает руку — дрожащую, покрытую запёкшейся кровью. Его пальцы касаются её лица со всей бережностью. — Ты не должна быть здесь… П-прости меня, Бони… Бона качает головой, не в силах говорить. Слёзы заливают глаза, и она бросается в объятия, обнимает его крепко, как в детстве. Пальцы вцепляются в спину, в рваную ткань — как будто пытается удержать его здесь, в жизни. Он сжимает её в ответ — крепко, насколько позволяют его силы. И его плечи вздрагивают. Он не плачет от боли — нет. Он плачет потому, что не смог защитить её. Потому что допустил, чтобы она оказалась в этом аду. Он бы отдал всё, лишь бы стереть эту секунду. Лишь бы не видеть, как эти ублюдки наблюдают за ними, с насмешкой и равнодушием. Крис издали наблюдает, слегка покачивая рокс в руке. Его глаза блестят от удовольствия: страдание — это искусство, и прямо сейчас он любуется живой картиной боли, которая создана им. Бона закрывает глаза и прижимается к отцу. Этот миг — их последний осколок спокойствия, их тишина посреди кошмара. Она знает: всё только начинается. — Я просил... — с трудом выговаривает Тэеовон, стиснув зубы и не отпуская дочь из объятий. Его голос срывается от ярости и отчаяния. — Я просил тебя дать мне ещё немного времени... Он поднимает взгляд на Криса, который с ленивым спокойствием наблюдает за ними. — Я найду деньги. Только отпусти мою дочь. Она ни при чём. Это я… моя вина… Я всё верну, но дай мне шанс. Крис вскидывает бровь, будто услышал что-то забавное, и коротко фыркает. — Ты за кого меня держишь, старик? — голос его всё ещё спокоен, но в нём появляется стальная нота. — Я похож на ребёнка, которому можно рассказывать про "ещё чуть-чуть"? — Не отпускай меня, пусть я останусь, — мужчина не теряет надежду, у него нет выбора, ему нужно спасать дочь. — Но позволь она достанет деньги. Бона. Она справится, я знаю. Я скажу ей где достать… Крис молчит. Он смотрит на мужчину долгим, холодным взглядом, затем медленно переводит его на девушку. Разглядывает, как будто взвешивает, оценивает. На его лице снова появляется усмешка — ледяная, недобрая. — Хочешь сказать, эта хрупкая куколка вернёт мне долг? Это очень трогательно. Почти как в дешёвой драме. Ты правда готов доверить ей такую ношу? — Прошу, Крис, единственный шанс… В помещении воцаряется тишина. Крис вновь подходит к ним, слушая тихие женские всхлипы, и слегка наклоняет голову набок. — Два дня, — произносит он, без эмоций. Тэовон резко поднимает голову. Он не верит своим ушам, его сердце замирает в тревожном ожидании следующих слов. — Если в течение двух дней я не получу деньги, вы оба будете расплачиваться всю оставшуюся жизнь, — холодно добавляет Крис и опускается на корточки перед Бона, взгляд пронзительный, пристальный. Он тянется к ней рукой, будто намерен вновь прикоснуться, ощутить знакомое тепло. Он и сам не понимает, откуда в нём эта внезапная тяга, но к ней хочется прикасаться. Едва его пальцы приближаются к её лицу, как Бона резко отворачивается и зарывается лицом в плечо отца. Тэовон тут же прижимает дочь ближе, словно ставит между ней и Крисом последнюю преграду — слабую, но единственно возможную. Он ничего не говорит, но в его сжатой челюсти и напряжённых руках читается клятва: он не даст её в обиду. — Босс! Крис оборачивается на голос и медленно поднимается на ноги, лениво кивая подошедшему. — Девушку ищет полиция. Он поворачивает голову к пленникам. В ту же секунду замечает их невольные, полные слабой надежды реакции. На его лице появляется усмешка — холодная, самодовольная. — Что, решили, что полиция вас спасёт? — тянет он, с насмешкой в голосе. — От меня нет спасения. Полиция всегда ищет пропавших… но моего следа ещё никто не находил. — В этот раз всё серьёзно, — Крис поворачивается к своему человеку, взгляд становится внимательнее. — В страну вернулся детектив Хан. Несколько лет он был за границей. Теперь именно он ведёт поиски. — Детектив Хан? — голос Криса спокойный, но в нём скользит интерес. — Да, босс, — мужчина едва заметно поднимает глаза, словно опасается произнести это имя. — Детектив Хан Джисон. Крис на мгновение замирает. Имя всплывает в памяти почти сразу. И вдруг его губы растягиваются в хищной ухмылке. — Хан Джисон… — повторяет он с нажимом. — Безумно хочу взглянуть на этого бесстрашного парня. Он вновь переводит взгляд на отца и дочь, которые по-прежнему не отпускают друг друга. — В таком случае… — голос Криса становится тише, почти ласковым, от чего только страшнее. — Мне нельзя тебя отпускать, милая. Бона в отчаянии смотрит на отца, затем медленно поднимает мокрые глаза на Криса с немой мольбой. — Уведите их, — негромко приказывает Крис и разворачивается к своему креслу. Но Бона вырывается из чужих рук. Её тело не слушается, ноги предательски подгибаются, и она падает вперёд, пытаясь дотянуться до Криса. Лицом в холодный бетон. В последний момент успевает повернуть голову, иначе удар пришёлся бы прямо в нос. Резкий, глухой звук падения заставляет Криса остановиться. Он медленно оборачивается. Бона дрожащими руками опирается о пол и медленно поднимает голову. Её щека расцарапана, слёзы смешиваются с пылью. — Бона! — Тэовон в испуге тянется к ней, но его удерживают сильные руки. — Пожалуйста… — хрипит она, голос ломкий, надтреснутый. — Я очень прошу… Вы же сказали, что дадите два дня… Пожалуйста… Крис не отводит взгляда. Молчит. В нем бурлит искреннее любопытство. Перед ним девушка, почти сломленная. Почти. Он не отводит взгляда — наблюдает, изучает. А что, если её дожать до конца? Что будет, если стереть и этот остаток воли? Он хочет увидеть. Какие-то безумные картины лезут в голову, и мужчина вдруг воодушевляется. В его руках судьба этой красивой девушки, и он хочет ломать ее долго. Губы расплываются в улыбке от этих мыслей. Долго и красиво. — Ты можешь обойти весь мир в поисках денег, — тихо, почти ласково говорит Крис, — но ты не вернёшь долг своего отца. Это невозможно. Он должен был сделать это раньше. Но знаешь… — он снова опускается на корточки перед ней, и в голосе звучит мрачное удовлетворение, — я даже рад, что он этого не сделал. — Он берёт Бона за подбородок, принуждая посмотреть в глаза. Девушка тут же отворачивается, но он резко сжимает её челюсть. Бона зажмуривает глаза от боли, но молчит. Не даёт ни одного стона. Только сжимает зубы, как будто этим может сдержать внутренний крик. Крис в упор смотрит на неё, глаза прищурены от хищного удовольствия. — Иначе я бы никогда не узнал о такой куколке, — говорит он с усмешкой. — Тебе нечего бояться. Просто стань моей игрушкой, и ты забудешь обо всех долгах. Обещаю… ты сама захочешь остаться со мной. Бона выворачивает изнутри. Её мутит не от страха, а от омерзения. Его пальцы на её лице кажутся холоднее бетона под ногами. Ей тяжело дышать — не от боли, от унижения. И самое страшное — это слышит её отец. Видит всё. Его прорывает — он срывается, пытается вырваться из крепких рук, натягивая на себя только ещё больше боли и беспомощности. — Упс, — смеётся Крис, отстраняясь на мгновение, — как некрасиво я выразился. — Он поднимает бровь, будто хочет придать своей речи изящества. — Рабыней. Бона больше не всхлипывает, только смотрит в холодные глаза перед собой и молча умоляет — хоть бы это был сон. Хочет проснуться. Вернуться туда, где тепло, где Чонгук держит её в объятиях, шепчет, что всё хорошо. Она медленно прикрывает глаза и на короткий миг замирает, представляя, как лежит в своей спальне, а он зовёт её по имени, мягко, почти шёпотом, будто вытаскивает из очередного страшного кошмара. Но реальность слишком жестока. Боль, которую причиняет Крис, давя пальцами на её челюсть, резко возвращает её назад. Это не сон. — Есть в тебе что-то, Бона, — хрипло произносит он, — что мне очень хочется увидеть. Он наклоняется ближе, почти прижимается лицом к её уху. Голос становится ниже, интимнее, и оттого ещё страшнее. — Ну давай, проверим тебя. Пауза. Он наслаждается её реакцией. Потом выдыхает ей прямо в ухо: — Я дам тебе не два… а три дня. Усмешка играет на его лице, когда он отстраняется и видит, как Бона широко раскрывает глаза — взгляд полон шока и непонимания. Она не верит. Не понимает, зачем он играет. Но чувствует: за этим обещанием — не милость. А капкан. Крис поднимается, делает ленивый кивок своим людям, что всё ещё удерживают Тэовона. — Уведите его обратно. — Крис, нет! — Тэовон рвётся из захвата, голос срывается от ужаса. Он не может оставить свою дочь здесь. Не может допустить, чтобы её оставили с ним. — Папа! — Бона срывается с места, но Крис ловко перехватывает её и крепко прижимает спиной к себе. — Отпустите меня! Что вы сделаете с ним?! — Заткнись. Или я лишу тебя даже призрачного шанса выбраться отсюда. И останешься здесь — моей игрушкой. Слова режут слух, но действуют мгновенно. Бона замирает. Она перестаёт вырываться, только тяжело дышит, сжав зубы, пока её отца насильно уводят прочь, несмотря на его отчаянные крики. Только после того как дверь за ним закрывается, Крис отпускает её. Бона еле держится на ногах, тихо и беззвучно пуская слезы. Мужчина садится в кресло, развалившись с видом полного удовлетворения. — А теперь, — говорит он с ленивой усмешкой, — мы с тобой придумаем легенду твоего похищения. Бона медленно поворачивается к нему. Внутри всё спутано: страх, отчаяние, замешательство. Мысли сбиваются, пульс грохочет в ушах, но она заставляет себя стоять. Не рухнуть. Не сломаться. Сейчас нельзя — не тогда, когда нужно спасать отца и себя. Крис, не спеша, наливает себе ром. Его движения ленивые — словно он беседует с гостьей на приёме, а не с жертвой похищения. — Обращаться в полицию бесполезно, — говорит он спокойно, не глядя на неё. — За любую попытку это сделать ты будешь наказана. — Он делает глоток и, наконец, поднимает на нее взгляд, облокотившись на подлокотник кресла. Взгляд безжалостен. — Каждый человек, которому ты расскажешь — будет зарезан, — произносит почти буднично. Затем медленно проводит большим пальцем по своему горлу, будто подчёркивает вес слов. — Даже если это будет собака. Я не пожалею ни одно живое существо. Бона слушает его и с каждым словом сжимается изнутри. Ужас сковывает. Но она не издаёт ни звука. Только дыхание сбивается, и в глазах горят слёзы. Она едва сдерживает рвущийся всхлип. Её трясёт — не от холода, от безысходности.

***

Полицейский участок гудит, как улей. Сотрудники снуют туда-сюда: кто-то принимает заявления, кто-то ведёт обвиняемого в наручниках по коридору, хотя на часах уже девять ночи. Воздух наполнен гулом голосов, звонками телефонов и шелестом бумаг — типичная суета, несмотря на позднее время. Но Чонгука всё это раздражает до побелевших костяшек пальцев. Он мрачно сверлит взглядом офицера, который, будто нарочно, сидит с ленивым спокойствием — словно перед ним не двое встревоженных людей, а парочка назойливых прохожих. В голове Чонгука раз за разом прокручивается один и тот же момент: как он бросается на этого мужчину с кулаками. Рядом стоит Тэхён. В отличие от Чона он ведёт себя сдержаннее, но по сжатой челюсти и напряжённой позе видно, что нервы у него тоже на пределе. — Офицер, вы обязаны немедленно передать информацию своим людям и начать поиски, — говорит Тэхён, стараясь держать голос ровным. — Молодой человек, я вам уже который раз повторяю: как только привезут записи с камер наблюдения, мы займёмся этим делом, — отвечает офицер, не отрываясь от бумаг. — Пока что у нас нет ни одного доказательства, что с вами действительно была девушка. Зря вы покинули больницу — вам нужно было пройти обследование. — Я его убью, — сквозь зубы шипит Чон, но, к счастью, это слышит только Тэхён. — Мы теряем время! — Тэхён срывается, резко опуская ладони на стол. — Они могут её убить! Дайте команду, пока не поздно! Офицер наконец поднимает на них взгляд — холодный, усталый. — Или вы ждёте, или сейчас окажетесь в изоляторе. Чонгук изо всех сил сжимает кулаки. Один шаг — и он уже перед столом, ещё миг — и, кажется, ударит. Но Тэхен в последний момент перехватывает его, резко оборачивая к себе, прежде чем офицер успевает заметить надвигающуюся угрозу. — Держи себя в руках, — шепчет он резко, сжав Чонгука за плечо. — Ещё чуть-чуть — и тебя упекут за угрозу полицейскому. Это не поможет. Чонгук глухо выдыхает сквозь зубы: — Я не могу сидеть сложа руки. Я с ума схожу от этого ожидания. Тэхен молчит в ответ, он отворачивается в сторону, напряженно выдыхая, и вдруг замирает. Его лицо неожиданно меняется — словно в сознании вспыхнуло нечто важное. Он медленно опускает руку с плеча брата, взгляд уходит в сторону, становясь рассеянным и тревожным. Чонгук сразу это замечает. — Что? — хрипло спрашивает он, не скрывая напряжения. Но Тэхен не отвечает сразу. Вместо этого он будто мысленно возвращается куда-то, к деталям, которые упустил. Его челюсть медленно сжимается. И затем — коротко, чужим, почти отстранённым голосом: — Едем в университет. Он резко разворачивается и делает торопливые шаги к выходу, однако не успевает дойти до двери — останавливается, когда в проходе появляется полицейский, которого они всё это время ждали. Чонгук не понимает, что происходит с Тэхеном, но, уловив его замешательство, интуитивно отвлекается на движение рядом. Полицейский с флешкой в руке идет к сидящему за столом офицеру. Передача происходит почти молча. Офицер, к которому они час пытались достучаться, кидает на них мимолётный взгляд и вставляет флешку в боковой порт ноутбука, после чего поворачивает экран так, чтобы они могли видеть. Парни без слов подходят ближе, взгляды приковываются к монитору. На экране — пустая дорога, тусклый свет. В кадре первые секунды ничего не происходит. И вот — резкое движение. Из-за края кадра вылетает чёрный мерседес. Машину заносит так, будто её столкнули. Она скользит, как по льду, срывается с траектории — и глухо врезается в ограждение. Камера не передаёт звук, но удар будто сотрясает воздух. Чонгук делает шаг ближе, его лицо искажается в напряжении. Он ожидает увидеть хоть какой-то намёк на преследователей, на силу, которая могла стоять за этим. У Тэхена в памяти чётко отпечаталось: их подбили. Его машина не просто вылетела с дороги — она потеряла контроль из-за внешнего вмешательства. Он помнит этот толчок. Его мышцы помнят и чувствуют до сих пор. Офицер без слов перематывает запись вперёд. Проходит некоторое время — и в кадре появляется тот самый мужчина, на которого легло подозрение Тэхена, когда он проверял чужую машину. Он подбегает к мерседесу, открывает пассажирскую дверь, заглядывает внутрь... и отпрянув, хватается за телефон, явно вызывая помощь. Больше — ничего. Никакого похищения. Никакого второго автомобиля. Никаких следов борьбы. — Нет… — едва слышно выдыхает Тэхен. Он резко тянется к ноутбуку, почти вырывая его у полицейского, и с жадностью мотает видео назад, теперь уже покадрово следя за происходящим. Он ищет хоть малейшее несоответствие, хоть один силуэт на заднем плане, но видит только холодную реальность: ничего. Снова и снова в его голове проносится: «Так не может быть.» Чонгук, стоящий рядом, почти физически ощущает, как трещит по швам самообладание Кима. Он тянется к своим волосам, впивается пальцами в затылок, больно сжимая кулаки. — Где она?! — сорвавшийся с его губ голос звучит глухо, почти звериным рыком, как откуда-то изнутри груди. — Ты сказал, что ее похитили, но там ее нет. Монитор продолжает показывать то же самое: пустую улицу, разбитую машину, мужчину со своей женой, которая тоже выходит из машины и подъезжающую позже помощь с мигалками. И нигде девушки. Офицер откидывается на спинку кресла, лениво глядя на растерянных парней: — Ну что? Тэхен в очередной раз перематывает запись назад. Уже в четвёртый. Он не может поверить в то, что видит — вернее, в то, чего не видит. — Запись урезали, — хрипло произносит он, не отрываясь от экрана. — Но когда они успели… Чонгук замирает, глядя на Тэхена. Он не хочет верить в это, только не в это. Может Тэхен сильно ударился головой и не помнит где высадил девушку. Возможно она вообще дома, а телефон сломан или разряжен. Что угодно, только бы девушка была в порядке и в безопасности. Чон вновь хватается за телефон и в очередной раз набирает номер девушки, который недоступен. Он прикрывает глаза, сжимая и разжимая кулак, место себе не находит, еще немного и он сорвется. — Хватит морочить мне голову, — отмахивается офицер. — Езжайте в больницу или домой. Вы после аварии, вам отдыхать надо. И не устраивайте мне тут спектакль. — Я поеду к ней домой, — подходит к Тэхену Чон и уже разворачивается, но слова Тэхена останавливают его. — Я говорю, что запись урезана, — твёрдо повторяет Тэхен и резко поворачивает голову к нему. — Проверьте другие камеры, должно быть хотя бы что-то рядом. — Больше нет камер на этом участке шоссе, — тяжело вздыхает офицер, будто объясняя элементарные вещи непонятливому ребёнку. — Это серьёзно! — взрывается Тэхен. — За нами гнались два тонированных внедорожника, они подбили нас. Я не знаю с какой целью, но подозреваю, они преследовали девушку! Когда я очнулся — её не было. Мы ехали отсюда, из участка! Чонгук уже собирается поехать к девушке, молясь, чтобы она находилась дома, но замирает после слов Тэхена. Преследовали? Ехали из участка? Чонгук начинает ощущать тяжесть вины, чем больше Тэхен говорит, тем яростнее хочется раскрыть грудную клетку голыми руками. — Она подписывала заявление о преследовании, проверьте хотя бы свои камеры, вы увидите, что мы выходили вместе вечером. Чонгук сжимает кулак с такой мощью, что, ударив им, можно уничтожить все на своем пути. Сдерживать свою ярость становится уже невозможным. Тэхен не отступает, злится от спокойствия мужчины, который не воспринимает слова парня всерьез. — Допустим, — скептически тянет офицер. — Но, может, она по дороге где-то вышла. Почему я должен верить паре взвинченных малолеток? — Сволочь, — сквозь зубы бросает Тэхен. Офицер мгновенно напрягается и медленно встаёт из-за стола. — Повтори, что ты сказал? — Из-за вашего бездействия девушка может погибнуть, а ты тут сидишь и несешь всякую чушь! Ты полицейский или кто?! — Тэхен злится, от этого он не сразу замечает, что переходит на неформальное обращение. — Всё, хватит! — взрывается офицер. — Закиньте их в изолятор. Пусть переночуют — может, мозги на место встанут. — Моя девушка в опасности! — не выдерживает Чонгук, двигаясь к нему, в ярости. — Я разнесу этот участок к чертям, если вы сейчас не начнете поиски! Двое полицейских бросаются к нему, ловят за руки и уводят по коридору. — Если с ней что-то случится — ты первый, кто пожалеет, что вообще дышит, ублюдок! Еще двое ведут Тэхена, который в отличии от Чонгука не сопротивляется, не матерится на весь участок, лишь задумчиво смотрит вперед, пытаясь мыслить адекватно. Кто им может помочь в данной ситуации? — Обкуренные малолетки, — бурчит офицер, бросив раздражённый взгляд в сторону, куда увели парней. Заметив приближающуюся фигуру, он тут же расправляет плечи и встаёт ровнее. — Детектив Хан... Не знал, что вы сегодня появитесь тут. Напротив останавливается мужчина лет тридцати с небольшим. На нём черная кожаная куртка поверх черной футболки и тёмные джинсы. Чёлка каштанового оттенка ниспадает на глаза. Вытянутое лицо с тонкими скулами и прямым носом остаётся совершенно непроницаемым. Его карие глаза будто просвечивают насквозь. — Почему они угрожали? — спокойно спрашивает он, бросая короткий взгляд в сторону куда увели парней. — Аа, — офицер устало почесывает затылок. — Один из них недавно попал в аварию. Очнулся — и начал городить всякую чушь: мол, была с ним девушка, а потом её похитили. Хан не отвечает сразу. Он на секунду задерживает взгляд на офицере, и от этой паузы тому становится не по себе. — Даже если они ошибаются, подобное заявление — это основание для проверки. Вы уведомили старшего по смене? — Эм… нет. Принесли записи с камер видеонаблюдения, только что просмотрели — чисто. Видимо, по голове крепко получил. Хан делает полшага в сторону, затем останавливается. — Архивная комната открыта? — Да, госпожа Чана еще на работе.  Джисон коротко кивает офицеру и, не теряя времени, направляется в длинный коридор. Он минует несколько кабинетов. За одним из стеклянных окон мелькает силуэт дежурного, зевнувшего и снова уткнувшегося в бумажную стопку. Воздух напоминает затхлый кофе, выдохшийся и горький, как и у большинства людей, застрявших в этом здании после восьми вечера. Повернув за угол, Джисон оказывается у неприметной двери с металлической табличкой «Архив». Просторное, но тесно заставленное помещение, пахнет старыми бумажными делами, чернилами и чем-то вроде пыли, въевшейся в металл и картон. Ряды высоких шкафов с маркировками по годам и делам тянутся до самого конца комнаты. В углу, за столом с парой ламп и кипой разложенных бумаг, сидит женщина средних лет с аккуратно собранными волосами. Она оживлённо разговаривает по телефону, мельком взглянув на вошедшего. Джисон негромко приветствует, коротко махнув рукой и женщина в ответ улыбается и кивает в знак приветствия. Хан идет к одному из дальних шкафов. Он взглядом сосредоточенно исследует полки, и в какой-то момент рука тянется к нижнему ящику. Несколько щелчков — и металлический отсек отъезжает в сторону. Мужчина достает три папки, аккуратно сложенные по датам — ровно те, что он искал. Только он закрывает ящик и выпрямляется, собираясь пройти к одному из рабочих столов, как за углом полки кто-то выныривает — и они едва не сталкиваются. — Джисон! — восклицает мужчина с широкой улыбкой, но явно уставшими глазами. — Ты как тут оказался? — Здравствуй, Ёнсу,— приподнимает уголок губ Хан. — Дела привели, — спокойно отвечает Хан, и мягко хлопнув того по плечу, собирается пройти мимо. — Слушай, подожди! — Ёнсу перехватывает его внимание. — Раз ты тут, не мог бы ты помочь? Тут такое дело... — Он чешет затылок, подбирая слова. — Можешь заменить меня на время дежурства? — Не понял, — Джисон вскидывает бровь, любопытно ожидая продолжения. — У меня свидание, — честно признается Ёнсу, смущённо усмехнувшись. — А никто не хочет брать мою смену. Все бегут, как чума — дежурство после девяти считается проклятым. Ну а ты… ты же всё равно тут застрянешь надолго, разницы ведь нет, где сидеть, да? — Он указывает на папки в руках Хана, словно они были главным доводом его речи. — И долго ты находишься в поисках? — Хан усмехается и собирается обойти его, но тот не отступает. — Я в долгу не останусь, друг, честно. Джисон на секунду опускает взгляд, будто прикидывая, стоит ли в это ввязываться. Он уже собрался было отказать — всё внутри подсказывало, что это не его забота — но почему-то не стал. Может, это был просто жест вежливости, может — предчувствие, а может — потому что в его жизни давно не случалось ничего, что выбивало бы из рутины. Он вздыхает. — Ладно. Иди на своё свидание, пока я не передумал. — Ты лучший детектив во всей стране! — Ёнсу радостно приобнимает мужчину. — Спасибо, друг! Он протягивает Хану жетон дежурного и стремительно скрывается в коридоре, не оставляя Джисону шанса передумать. Хан качает головой и выходит из архивной, направляясь к изолятору временного содержания. Ночь обещает быть долгой.