Faith

На дороге до Хейвен-Пойнт, спустя восемь часов после побега из больницы

«Четыре часа назад остановились возле дороги, чтобы отдохнуть Финн выглядит чертовски уставшим, а ещё я знаю что его нога, которую он сломал в ту ночь, все ещё болит, хоть там отчасти осталась лишь фантомная боль он этого не показывает Вина? Что ж, пусть отдыхает Я этой ночью вряд ли усну Черт Черт Бензин почти закончился, после этого придется идти пешком. С такой жарой я не знаю, сколько мы продержимся»

***

— Поехали со мной. На самом деле, Шон абсолютно не думал, когда предлагал это. У него с утра болела голова и лицо вокруг отсутствующего глаза, и мысли под бледной кожей путались, выжигая нервы страхом за брата. Финн казался ему… идеальным решением его проблемы: его одиночества и ужаса. Он был расслабленным в своей привычной манере, живым, улыбчивым и будто бы все ещё теплым и загорелым от горящего на плантации солнца, а Шон, видимо, был настоящим дураком, раз продолжал после всего произошедшего тянутся к нему, как глупо и наивно тянутся дети к родителям и младшие братья к старшим. Как Даниэль всегда тянулся к нему. Болезненное сравнение, неуместное, неправильное. Он должен был уже слезть с пыльных и скрипучих лесов, угнать машину и направиться в Неваду, но виноватые, до ужаса печальные и снисходительные глаза Финна приковывали, словно металлическими ржавыми оковами и стирали грудь раздражающим томлением. Резко, терпко. Как тот поцелуй возле их лагеря, горький от пива и острый от еле заметной щетины. — Воу… — Финн удивлённо охнул, чем развеял ночное уединённое наваждение, подталкивающее к ещё большему откровению. — Ты уверен, Шон… что я не буду балластом? — Нет, — Шон сжал губы в тонкую белую полоску и совершенно не кстати с горячим и ревностным ощущением вспомнил, насколько Даниэль полюбил Финна. Должно быть, они оба будут рады видеть друг друга. — К тому же… Даниэль от тебя в восторге. — Оу, а я в восторге от его горячего старшего супербрата, милый, — чуть потянувшись, ответил Финн и вымученно, почти несчастно улыбнулся; и улыбка эта, выступившая у него на влажных искусанных губах, и какой-то бойкий нездоровый блеск во взгляде лишь отдаленно напоминали то озорное чувственное поведение, какое могли наблюдать дорогие ему люди. Что-то вроде… тени. Бездушной и пустой, живущей лишь по инерции и написанным под задней крышкой инструкции. От подобных мыслей стало дурно, и Шон поспешил вытащить из-за пазухи оторванную трубу и протянуть ее сквозь тонкую щель между стеной и приоткрытым окном. — Возьми. Сбей защиту на стекле, и мы уйдем. — О-о-о, невинный малыш Шон становится все более и более криминальным. Это… очень горячо. Финн усмехнулся и снова с какой-то болезненной яркой снисходительностью посмотрел на Шона, будто выискивая что-то в его смущённом уверенном взгляде; а после, видимо, найдя или не найдя нужного, послушно откинул одеяло и встал.

***

Шон болезненно поморщился и неосознанно дотронулся до грязной и мокрой от пота повязки на лице: привычка, появившаяся несколько месяцев назад, когда он только проснулся на больничной койке и понял, что потерял не только брата, но и возможность полностью чувствовать свой талант. Порой ему все ещё казалось, что глаз на месте. Что стоит чуть напрячься, и он снова сможет видеть, осознавать глубину, рисовать как раньше. Но эти жалкие и беспомощные потуги лишь усугубляли его тупую головную боль, ставшую в последнее время ему и женой, и мужем, и личной тварью, и охотником с чёртовым ружьём, направленным прицелом к продолговатой лохматой морде волчонка. В груди неприятно заскребло, какое-то по-детски обиженное, до боли огненное рыдание застряло в лёгких. Шон с морозной и до щенячьего острой тоской опустил взгляд на рисунок, идущий вдоль кривых обрубленных фраз, и ещё раз тяжко вздохнул: на мятых желтоватых листах был изображён Финн, такой же, каким он был всегда, разве что более измученный, более потерянный, худой, сжавшийся на заднем сидении угнанной машины и укрытый старым пледом. Повреждённая нога, которую он периодически инстинктивно растирал, была скрыта густым темным цветом черного карандаша. Никакой глубины. Только серость. И поверхность. Раньше воодушевлённые, яркие и четкие, теперь рисунки превратились в оттеняющую, холодную массу отчаянья, боли и страха, бьющихся о стенки желудка. Все то же пресное сухое страдание, все та же пустота, словно акварель, смешанная с водой. Шон расстроенно поджал губы и провел кончиками холодных пальцев по краям острой бумаги, намереваясь вырвать и выбросить листок, но тут же, словно специально, по тайному какому-то заговору или по несчастливой случайности ему на предплечье опустилась рука и хриплый от сна голос Финна барабанной дробью мурашек прошёлся по волосам: — Что ты там рисуешь, милый? — чужой острый подбородок ткнулся ему в ямочку между шеей и ключицей, горячее дыхание почти приятно тронуло кожу. Финн мягко взял его за руку и приподнял тетрадь, в приглушённой утренней темени рассматривая набросок. — Вау… Хах, я выгляжу настолько ужасно, малыш Шон? — Нет, просто я разучился рисовать, — Шон, пойманный в этот момент — в момент какой-то особой уязвимости души, личного единение со старыми пугающими демонами — всё-таки вырвал изрисованный лист и, смяв его, бросил на соседнее пустующее сидение. — Я больше не вижу глубину рисунка, Финн. Я больше никогда не смогу рисовать так, как раньше. Финн за его спиной болезненно вздрогнул и вздохнул, завозился неожиданно, навис над приборной панелью и схватил выброшенный клочок, расправляя его мятые уголочки. — А мне нравится. Я… заберу себе. Не против? — ответ был не нужен: рука его уже с какой-то яркой, свойственной только ему поспешностью шарила по карманам украденной для него одежды в больнице, чтобы найти идеальное местечко для этого рисунка, кривого, неаккуратного, но почему-то такого важного. На секунду Шону почудилось, что он наблюдает за матерью-птицей, ищущей для птенцов самое безопасное и спокойное убежище, чтобы расти и развиваться вдали от хищников, и от сравнения этого потеплело в груди. Стало легче. Намного. А ещё тоска, смешанная с ничем несравнимым необъяснимым восторгом, вперилась в его мозг, мучая и туманя, как самой изысканной травкой, какой не было даже в Гумбольдте. — Спасибо, что ты поехал со мной, — тихо пробормотал он, и яркое теплое смущение погладило ему щеки жаром. — Я не знаю, как бы я… В общем, спасибо. — Хэй, радость моя, как я мог тебя оставить? Маленький супербрат затерялся где-то в Неваде, мы должны его спасти! — Финн, наконец пристроив смятый лист у себя в нагрудном кармане, мягко взял его за подбородок и повернул его голову к своей: неожиданно близко и неожиданно волнительно. Их общее сдвоенное дыхание как-то правильно смешалось в одно. — К тому же, я хочу извиниться и перед ним… Я не должен был впутывать Даниэля. — Да, не должен был, — Шон сжал губы и мягко тронул его руку, прося отпустить; обида взыграла в горящих от дыхания лёгких неожиданно больно и тяжело, но он подавил ее — сильно, трудно, будто закрывая огромную металлическую дверь. И ободряюще улыбнулся. — Но ты хотел помочь нам. А я, идиот, сам согласился на это гиблое изначально дело. На секунду вокруг одинокой машины у обочины заклубилась тяжёлая ледяная тишина, в которой были все их тогдашние эмоции, даже больше и ярче: и боль, и страх, и вина, и прощение, и что-то ещё — что-то теплое и горячее, что-то, что при нормальной жизни можно было бы назвать влюбленностью, симпатией. А потом Финн неловко и коротко рассмеялся, потёр шею в глубокой какой-то задумчивости и, открыв дверцу, пересел на свободное водительское сидение. — Уже достаточно поздно. Пора ехать. Не против, если я поведу? — Нет. Я всю ночь не спал. Может, сейчас получится. — Поспи, солнце, все равно, когда мы доберёмся, нужны будут силы, чтобы найти Даниэля. Финн мягко погладил его по дрогнувшему худому плечу и, улыбнувшись, выехал на дорогу.

***

— Ну так… Как там у тебя с этой Джен? — Ч-что? Шон растерянно оглянулся: они с Эстебаном сидели в придорожном кафе, умаянные, вялые, покрытые пятнами загара и замыленные солнцем жаркой пустоши. Рядом с их столиком мирно жужжал старенький вентелятор, барахлящее словно сквозь толщу воды радио с трудом выплёвывало тихую печальную песню, поющую будто бы прямо откуда-то из открытой кровоточащей грудины убитого горем человека. Мягкий голос, звучащий в рассеянном пианино, шел куда-то прямо в усталый больной мозг Шона и бился там загнанной в ловушку куропаткой. — Н-ничего… ничего там нет. Уже нет. Шон сжал губы и опустил голову к прохладному стакану с газировкой. «Уже нет». Нет — уже слишком поздно. Слишком. Джен больше не волновала ему живот спазмами, не заставляла переживать и волноваться, не снилась, и рисовать он ее практически перестал. Сладкая волнующая влюбленность, какая трогала ему лёгкие приятным жжением тогда, теперь лишь отдавалась тоскливой болью и сожалением о том, что могло бы быть между ними, если бы не все произошедшее. Да — он мог сказать полгода назад. Да — могло быть на вечеринке и на утро после нее. Да — с поцелуями, улыбками, с нормальной жизнью, где бы он познакомил ее с отцом и братом (который обязательно подкалывал бы его позже), с совместным будущем, с посиделками на кухне и первых объятиях в ночной холод. Будь у него все это тогда, будь даже просто мизерный ничтожный шанс, что Джен улыбнется ему и ответит взаимностью, он бы без запинки, не сомневаясь ни секунды, сказал «да» и наслаждался бы этой острой радостью, бушующей в горле. Но не сейчас. Он изменился. Его теперешняя жизнь — это брат. Побеги от полиции. Поиск еды и лекарств. Боль от лопнувших и кроваво-мокрых мозолей на ногах. Странное чувство, которое появляется всякий раз, когда он смотрит на Финна. Финн. — Вообще-то я… целовался с парнем. Я хотел проверить, каково это, и… мне вроде как понравилось. Было непривычно, но… он очень милый. Эстебан, казалось, был почти неудивлен; лишь кадык на его шее чуть дрогнул и прилип к подбородку, и сам он чуть отшатнулся к спинке рваного диванчика. — Вау… что ж, это достаточно неожиданно. Но, если это сделает тебя счастливым… будь с тем, с кем хочешь именно ты. Мир вокруг словно пошатнулся и немного сдвинулся с места, стены кафе жалобно заскрипели, но Шон этого не заметил, слишком поглощённый принятием и пониманием отца — таким необходимым, таким до щемящего нужным. И таким нереальным. — Я скучаю по тебе… Так сильно скучаю. Успел прошептать Шон, чувствуя, как слезы начинают жечь сетчатку, и резко проснулся. Солнце в реальности уже тронуло несколькими лучами ленивый горизонт. Оно, раскалённое тоннами лавы, мокрое, расплывчатое, словно поглощало линию далёких сухих растений и камней и сжигало жарой редких животных. Финн его пробуждения не заметил; и Шон, сам не зная почему, прикрыл усталый глаз и сквозь ресницы начал наблюдать за ним, не сказав ни слова, лишь вытащив левую затекшую ногу из-под правой и чуть повернув голову — эта тайная необъяснимая слежка была какой-то до ужаса волнительной, беспокойной, странной в своем существовании, но почему-то важной для его измученного бесконечным страхом сердца. Финн выглядел лучше, чем тогда, когда они только сбежали из больницы. Щеки его из-за беспощадно палящего солнца покрылись румянцем, глаза сощурились, туловище было, на удивление, расслабленно. Он сам по себе — вместе с весёлым характером, горячей головой и заботливым сердцем — представлялся Шону последним оплотом в бескрайних водах Ледовитого океана, последней тростинкой, за которую он все ещё был способен хвататься израненными руками, чтобы не утонуть. Все, что у него осталось — после брата — это Финн. — Следишь за мной, малыш Шон? Шон вздрогнул и мгновенно покрылся густыми пятнами смущения. — Вовсе нет. Просто наблюдал. Я только проснулся. — Я слышал какие-то обрывки фраз, пока ты спал. Кошмар? — Финн чуть замедлился и посмотрел на него неожиданно встревоженным глубоким взглядом. — Да… — Шон помрачнел, и всякая краска, бывшая на лице его, болезненно иссякла, — мне снится отец. Очень часто. Ничего такого, просто наши семейные разговоры, поездки куда-то… Тот день… в Сиэтле не снится, но от этого ещё больнее. — Мне жаль, милый, — Финн печально вздохнул, незатейливым прикосновением проходясь по чужому холодному запястью; пульс у Шона был бешеным. — Это пройдет. Ты забудешь об этом. Для этого нужно просто больше времени. — Порой мне кажется, что у меня не осталось сил ждать, — Шон глубоко вздохнул, стараясь успокоить сбившееся от подступающих слез дыхание. — Но приходится… делать все это. Ради Даниэля. Он заслужил счастья, а я обещал позаботиться о нем. — Позаботился бы о тебе кто-нибудь, солнце, — Финн, не встретив сопротивления на предыдущее касание, провел рукой дальше — к предплечью — и тут же, словно смутившись, отшатнулся. Шон неловко улыбнулся. — Даниэль заботится… в своей манере. И ты тоже. — Как могу. Ты же такой сладкий, тебя так и хочется спрятать в кармашек и тискать как щеночка! — Финн… черт! — Ладно-ладно, не буду больше смущать тебя… Возможно. Их неловкую абсолютно беззлобную перепалку прервал тонкий жалобный писк, исходящий от приборной панели; едва заметная из-за солнца лампочка недовольно и будто бы голодно загорелась и заморгала блекло-красным светом, предупреждая: бензина осталось на несколько сотен метров. — Вот черт… — Финн медленно нажал на тормоз, останавливая машину у обочины. — Дальше, видимо, пешком, солнце. Береги свою безволосую головушку, чтобы не схлопотать солнечный удар.

***

Дорога до Хейвен-Пойнт, два часа пешком до города

«Машина осталась где-то позади Уже час идём пешком Пока присели в тени, чтобы отдохнуть Без этого мы долго не протянем Мне казалось раньше, что хуже быть не может, но оказывается может Глаз болит невыносимо БОЖЕ Вода на исходе Кажется словно я скоро потеряю сознание. В глазах пару раз темнело Слава богу хоть солнце садится Скоро будет легче» В горячем и влажном от пота блокноте Шон нарисовал размытые миражом линии электропередач, горы, далёкое перекати-поле и мертвые засушливые солнцем растения: пару голых кустов и траву вокруг них. Чуть подумав и покрутив между мокрых пальцев карандаш, усмехнулся горькой иронии, пришедшей ему на ум, и добавил за туманный каменистый склон жаркое пламя бездны ада на Земле. Эта дорога являлась адом с самого начала. И все остальное — одинокое пустое небо без единого облака, открытое жестокое марево, жара, ожоги и покраснения на руках, неприятный грязный зуд вокруг взмокшей повязки — ворочилось в животе плотной тошнотой, вымывая из него остатки разумной мысли. Хотелось окунуться в холодную воду, выпить разом несколько литров воды со льдом, переодеться в чистую не пахнущую потом и грязью одежду, утонуть, вытянув ноги, в мягкой прохладной постели, где бы его никто не потревожил ближайшие несколько тысяч лет. А ещё хотелось содрать влажный бинт голыми руками, расчесать пустующую глазницу до боли и крови, занести заражение, ударить себя, сделать хоть что-то, хоть что-то с этим чёртовым раздражением, горящим у него на лице, но все, на что ему хватало сил — только рассеянными прикосновениями прикасаться к краям грубой ткани и задыхаться от навязчивого желания сделать большее. Финн сидел рядом с ним, разморённый и сконфуженный этой жарой; силы были на исходе и у него. Шон пару раз видел, как его шатало из стороны в сторону, как растирал он несчастную ногу, которая, должно быть, сильно болела, и как руки у него дрожали, еле удерживая между пальцев карту местности. «Все в порядке, малыш Шон. Просто немного устал» — говорил он всякий раз, когда Шон порывался помочь ему. «Все в порядке» — на языке Финна — это травка, расширенные от нее зрачки, прохладное пиво и приятное головокружение. На его языке «все в порядке» — это быть с кем-то, кого он любит, целовать опьянёнными мокрыми губами чужие губы, шутить глупо и пошло, смотреть на ночное небо, усеянное веточками звёзд, в тот особенный волнительный момент, когда от алкоголя тянет на романтику и сантименты. «Все в порядке» — это не жара и тянущая боль в ногах. Не тяжёлая жажда, не покрытое наждачной бумагой горло. Не постоянное напряжение и страх. Шон понимал это так ясно и болезненно, что мозг его резал один лишь мучительный незаметный огонек первобытного ужаса, какой появляется всякий раз, когда понимаешь, что кто-то настолько сделался тебе дорогим, что будет проще умереть, чем отпустить его. Словно в их общем страдании, в общей отчаянной цели они по-настоящему прикипели к друг другу, сделались одной сломанной частицей механизма, одним организмом, слаженным идеально, но барахлящим и выброшенным на помойку Мира… — Что ты нарисовал? — Финн встал со своего места и, пройдя несколько метров, приземлился рядом, укладывая голову на горячее плечо Шона. — Эту дорогу… Горы вдали. Тут пейзажи такие однотипные и, кажется, никогда не кончатся… — Скучаешь по зиме? — Финн чуть приподнялся. — В Бивер-Крик, помнишь? — Да… это будто сто лет назад было, — Шон печально улыбнулся, думая о том, что тогда, должно быть, все было намного проще: у них снова появился теплый дом, в котором их любили, заботились о них, помогали и на ночь целовали в лоб. В один тогдашний миг, когда им разрешили остаться, они сделались снова теми простыми детьми, какими были раньше — без побегов от полиции, вечного страха и сна на грязных матрасах и камнях. Даниэль подружился с Крисом и улыбаться стал чаще, несмотря на тяжесть, которую нёс у себя на плечах, а сам Шон мог наконец-то — хотя бы ненадолго! — выдохнуть спокойно. — Это самое светлое воспоминание из всех за последние полгода… — Оу, а я думал, самое светлое — это наш поцелуй, — Финн рассмеялся чуть хрипловато от жажды, но глаза его оставались, на удивление, серьезными и печальными: он все понимал, хоть и пытался скрыть это за веселой вялой беззаботностью — словно по старой привычке. И почему-то осознание чужой скрытности ударило по Шону больнее, чем приклад дробовика Мэррилла и кулаки того ублюдка на заправке. Недоверие. Слишком много лжи между ними было, слишком много страха и недомолвок. Они причиняли друг другу боль, но все равно цеплялись за возможности остаться вместе, не отпускали, держались, словно кто-то склеил им руки — точно: прикипели. Шон напрягся, снова потрогал повязку на глазу и, открыв чистую страницу, написал одно только слово дрожащими слабыми пальцами: «Зависимость» А после резко захлопнул тетрадь и поднялся. — Нужно продолжать путь. Солнце уже наполовину скрылось за горизонтом, когда рядом с ними, выжитыми как лимон, чуть потарахтев и выпустив грязный дым из выхлопной трубы, остановился грузовик. Несмазанная дверца жалобно скрипнула. — Куда держите путь? Шон, с трудом сфокусировав расплывчатый темный взгляд, увидел за кожаным рулём загорелого и ужасно покрасневшего, видимо, из-за жаркого климата мужчину, с, на удивление, спокойными и расслабленными глазами и руками. Словно для него плёвым делом было заговорить с кем-то посреди дороги в какой-то пустынной никому неизвестной местности. Хотя, возможно, так оно и было на самом деле. Шон думал об этом не долго: от открытого салона в их личную мучительную жаровню, что стояла на улице даже под конец дня, тонкой струйкой просочился прохладный воздух кондиционера. И долгожданный холод, хоть и несильный, почему-то ощущался сейчас в разы острее и нужнее, чем даже глоток воды. — В Хейвен-Пойнт… — тихо проговорил он, еле шевеля сухими треснувшими губами. — Мне как раз в ту сторону. Могу подбросить, если хотите, — мужчина мягко улыбнулся и коротко хлопнул по соседним свободным местам. — Да… да, было бы замечательно. — Шон, ты уверен? — Финн схватил его за руку, удерживая от того, чтобы подняться в грузовик. — Не кажется тебе все это… подозрительным? — Даже если он маньяк, он скорей облегчит нам участь. Потому что мы не пройдем ещё столько, сколько нам нужно пройти… Мы загнёмся от жары и жажды, Финн… Мы не сможем… а я не могу бросить Даниэля… Шон посмотрел ему прямо в глаза, и, наверное, вся та сломленность, все отчаяние, весь этот кроткий миг надежды, что испытал он в ту минуту, отпечатались у него в сером измученном лице, потому как Финн пошатнулся на слабых ногах, отступил, погруснел словно и облизнул сухие бледные губы— от нервозного чувства. А после кивнул. И Шон готов был упасть перед ним на колени за это болезненное острое понимание. В машине Финна вырубило почти моментально, словно по щелчку фотоаппарата: не прошло и десяти минут, как он, устроив лохматую горячую от солнца голову на плече у Шона и неосознанно схватившись за его плечо левой рукой, последний раз вдохнул и выдохнул, вытянул ноги, как мог, на тесном сидении, а после обмяк уже окончательно. Его острая скула почти болезненно давила Шону на правую ключицу, но, будь он проклят, если бы сдвинулся хотя бы на дюйм. Что-то не давало ему покоя и мучило горло задушенным рыданием: в жаркой одинокой пустыне Невады — прямо сейчас — Финн резко и страшно напомнил ему Даниэля: того растерянного маленького Даниэля, который только-только потерял отца и дом и, несмотря ни на что, пытался жить дальше. Словно неожиданно сделался он абсолютно беззащитным и невинным, совсем-совсем мальчишкой, без тех бесконечных месяцев на плантации, ограбления и разговоров с полицией. Словно перед Шоном сидел… ребенок. Ребенок, который жалобно цеплялся за его руку, смотрел побитыми щенячьими глазами и доверял только ему. Как… как Даниэль. — Вы, ребята, как вообще оказались здесь? Без машины или… не знаю, хотя бы зонтика от солнца? — вполголоса спросил мужчина, не отвлекаясь от дороги. Шон вздрогнул: слишком уж неправильно прозвучал чей-то голос в пустынной мертвой тишине. — А… мы путешествуем… по миру… Немного не рассчитали количество воды, которое мы потратим в дороге… Вот и вышло то, что вышло. — Ладно, если не хочешь говорить правду, это нормально. У всех людей есть секреты. — Неужели я настолько плохой врун? — Ну… не принимай на свой счёт, — мужчина мягко улыбнулся. — Когда много ездишь и общаешься с разными людьми, волей-неволей начинаешь распознавать ложь. Шон печально усмехнулся, тут же почувствовав, как со звуком тоскливого недолгого смеха в глотку врезался острый комок; в грудине почему-то заболело. Сильно. А ещё заскреблось, будто какая-то отчаянная эмоция попыталась вырваться наружу. — Интересно, когда я научусь это делать… — Долго путешествуешь? — Чуть меньше, чем полгода… Возможно, для такого дальнобойщика, как ты, не так долго, но… мне уже достаточно. Хочу обосноваться в одном месте и тихо жить. — Хейвен-Пойнт не самое лучшее место для этого, поверь. — Ох… мы там проездом… Нужно кое-кого забрать. — Ну и хорошо. Место там… неприятное, — мужчина помрачнел; какая-то веселая живая нотка исчезла из его говора. — И люди странные. Так что, забирай того, кого хотел забрать, и сваливай. — А что не так… с людьми, которые там живут? — Шон почесал влажную от жары макушку и, не выдержав, уткнулся лбом в прохладное стекло. — Много фанатиков. Там что-то типа… э… религиозной секты. В общем, будь осторожен. Эти люди явно не такие уж и дружелюбные к чужакам. — Спасибо за предупреждение. Всю остальную дорогу они молчали: ленивая томительная сонливость разливалась в груди у Шона, будто самое дорогое и изысканное виски, и кружило ему голову своей пряностью и опьяненностью. Хотелось спать. Ужасно. А ещё выкурить пачку дешёвых сигарет и опять же — помыться. Просто выжить из себя весь этот пот и грязь, всю чёртову дорогу по пустыне Невады, сменить одежду и проспать до следующего утра без мыслей о Даниэле, о его силе, о том, где он сейчас, в порядке ли, ждёт или уже перестал надеятся? Эти мысли выжигали внутренности черепной коробки, и мучили нервы, и травили лёгкие все то время, что он был в сознании после случая в Гумбольдте. Жестоко. Грубо. А ещё слезы гнали по венам прямо к глотке, заставляя его задыхаться. Шон заснул только через час и спал очень беспокойно и поверхностно; от боли в глазу и утомительного похода у него поднялась температура и до самого приезда ему снились тихие давящие кошмары: о том, что Даниэля тогда застрелили. О его крови на руках. Об отце с простреленной грудью. О его неожиданно слишком реальных и жутких словах: «Это все твоя вина». О страхе и ужасе, длинной от Сиэтла до чёртовой Невады. Он проснулся от мягкого прикосновения к плечу и, вздрогнув, выпустил из себя с воздухом полузадушенный хрип. Они уже были в Хейвен-Пойнт. И Финн уже не спал, смотря на него до ужаса обеспокоенными глубокими глазами. — Простите… меня немного вырубило, — Шон смущённо отвёл взгляд к окну; пустой город, словно созданный чьим-то чужим воображением, пугал и притягивал одновременно уставший больной горячкой мозг. Здоровый глаз пульсировал неимоверно — усталостью и тяжестью — то, что осталось от раненого в ту ночь, — горело адской болью. Смотреть не хотелось как все выглядит под повязкой теперь — жутко и страшно. Казалось, сейчас его скорей вырвет от вида пустующей глазницы, чем он сможет сделать хоть что-то, что прописывал ему врач в больнице. — Спасибо, что подвёз нас. Удачи тебе… — И вам, ребята. И вам. Мужчина дождался, пока они оба выпрыгнут из грузовика и закроют дверь, а затем, постояв ещё секунду, тронулся к выезду из города. Шон тяжело выдохнул, чуть пошатываясь, и медленно обернулся к жаркому пыльному городу. Хейвен-Пойнт был у них перед глазами.