Faith

— Ты как… Шон? Кажется, тебе снова снились кошмары, — Финн взволнованно тронул его предплечье, как только грузовик скрылся за поворотом, и Шон болезненно вздрогнул от этого касания; щеки его натянули напряжённые скулы, жара поднялась к груди горючим смущением. — Все в порядке… Ты же сам сказал, что это пройдет. «Нужно просто больше времени», да? К тому же… я уже привык к этому, — Шон чуть дёрнул руку, позволяя горячей ладони Финна скользнуть ниже, к его — дрожащей и влажной — и тут же сжал пальцы с раздирающим его волнительным желанием ощутить чужое присутствие. На секунду они замолчали, смотря на напряжённые сплетённые вместе кулаки; чернеющий горизонт продолжал поглощать остывающее солнце, ветер, гуляющий вокруг пустынных домов, гнал к их ногам по-вечернему прохладные порывы воздуха и частицы песка и сухих листьев. Умиротворённая тишина клубилась в безоблачном небе, разряжая былое напряжение и недосказанность. — Давай… давай снимем номер… а утром пойдем искать Даниэля… — Шон отступил, неловко отпуская руку Финна и трогая затёкшую напряжённую шею, на которой из-за недоедания отчётливо прощупывалось начало позвоночника. — Сейчас все равно стемнеет, и это усложнит поиски. — Я думал, мне придется тебя уговаривать сначала набраться сил и только потом рваться в бой, но я рад, что в тебе взыграла разумность, — Финн чуть улыбнулся и, вытягивая ноги в коленях, прошёлся взглядом по улице, отчасти уже скрытой сумраком. Вдали, в десяти метрах, этот сумрак прерывался блеклой светящейся вывеской. — Ммм… там не мотель? Шон, щурясь, посмотрел в ту же сторону и облегчённо выдохнул. — Похоже на то. — Тогда… пойдем? — Да, пошли. Пожилая женщина на ресепшне бросила на них странный и какой-то даже пренебрежительный взгляд, но все же без разговоров пробила им две ночи и протянула ключ от номера за такую же оплату, какая была написана дешёвым мелом на таблице у входа. Оказавшись в тесноватой темной комнатке, Шон скинул тяжёлый рюкзак, тянущий его к земле весь этот бесконечный путь до Невады, и потянулся всеми конечностями; уставшие кости под кожей будто сделались прямее от этого, сместились, грудная клетка перестала так давить на лёгкие. — О, неужели это кровать, я уже забыл как они выглядят! — Финн со страдальческим вздохом плюхнулся на мягкое заправленное одеяло, вытягивая руки за голову. — Странно это слышать от человека, который добрую половину своей жизни спал в палатках, — Шон слабо улыбнулся, растягивая сухие лопнувшие губы, и сел напротив. — Чува-а-ак, в палатках намного мягче, чем на камнях и в машине! — Финн, казалось, был и возмущен, и расслаблен одновременно, из-за чего лицо его приобрело какой-то детский очаровательный вид. Шон смущённо отвёл взгляд, прячась от ощущения какого-то тягостного умиления, тронувшего его сердце. — Ладно-ладно, не буду спорить. Пойду в душ… Или ты хочешь первым?.. — Весь душ в твоём распоряжении, солнце. Можешь не торопиться. После мытья голова у Шона прояснилась и дышать сделалось, на удивление, легко и свободно. Словно весь тот груз глубочайшего ужаса, что сковывал ему движения последние месяцы, наконец, отступил, разливая по костям томное почти восторженное удовлетворение. Даниэль был где-то здесь. Не в другом штате, не в другой стране или городе — здесь! В этом душном одиноком городишке, скрытым от всего мира пустошью и жестоким палящим солнцем, возможно, даже на соседней улице или в бледно-выгоревшем доме напротив. Это осознание… открывало в горле второе дыхание. Ступив на раскалённую песчаную дорожку, ведущую вглубь Хейвен-Пойнт, он отчётливо ощутил это: внутри у него будто щёлкнул переключатель, и с усталой отчаявшейся сонливости, близкой к истерике, весь его настрой сменился на спокойный и почти даже счастливый клубок теплеющего ощущения где-то прямо за лёгкими. Словно он был снова маленьким шестнадцатилетним мальчиком, без тех ужасов, что довелось ему пережить, с горько-сладкой способностью смущаться, радоваться, смеяться во весь голос. Просто — жить. Все это будто осталось в далёком прошлом, у песчаного берега мотеля, где он выбросил свой телефон. Иногда — чаще, чем он предполагал раньше — ему так хотелось снова позвонить кому-нибудь. Безответственно. Глупо. Иррационально. Лайле или Джен — услышать их расслабленные родные голоса, волнение в интонациях, слова, такие важные и такие болезненные в их общем отчаянии. Или другим друзьям из школы — они-то точно нашли бы, что сказать в такой ситуации, как поддержать, даже самой глупой и неуместной шуткой. Как когда Шон получил плохую оценку за контрольную или сломал ногу. Вся его веселая шумная компания мучила ему голову музыкой, фильмами и алкоголем, до этого спрятанным от отца под кроватью, до самого конца ночи, пока первые утренние лучи солнца не тронули их усталые опьянённые лица. Тогда все было так просто, и счастье где-то в глубине лёгких вибрировало так реально, словно можно было до него дотронуться, а улыбка у сонного и недовольного шумом Даниэля не натягивала ему губы лживой болезненной неискренностью. В тот день он, довольный донельзя, заработал пятнадцать долларов — за молчание и «чтоб отцу ни слова!» — и тут же смущённо предложил Лайле сходить с ним в кино. Слишком очаровательное зрелище, чтобы она отказалась. Выйдя из узкой душевой кабинки, Шон ещё раз взглянул на свой расплывчатый мутный силуэт в запотевшем зеркале и, содрогнувшись от тошноты, выдохнул: его худое бледное лицо с корочками ожогов на впалых щеках, вероятно, могло бы преследовать его в кошмарах, если бы в них он видел хоть что-то, помимо мертвого тела брата и отца. На самом деле, он бы все отдал, чтобы ему снилось именно это. Удушающая сводящая с ума потеря близких людей была страшнее в сто крат, чем собственное увечье, и причиняла такую боль, какую он не испытывал, даже когда впервые очнулся в больнице. Он готов был отдать свой оставшийся глаз, руки и ноги, сделаться на всю жизнь инвалидом, если бы это означало, что отец был бы жив, а Даниэль — счастлив. Так мало и так много, так невозможно много для простого человеческого спокойствия. Шон зажал язык между зубами — тяжело и больно, почти до крови — и, погладив мокрый короткий ёжик волос, вышел в уютную мотельную комнату. Финн лежал тут же, кажется даже, в той же позе, что и раньше. Только рядом с его ногой валялся небольшой пакет с эмблемой дешёвой местной аптеки. — О, малыш Шон, — он открыл глаза и устало улыбнулся. — Пока ты плескался в душе, я сходил и прикупил тебе лекарство для глаза. Еле нашел аптеку, это ж надо же! — Тебе было необязательно… — Шон закусил влажную от воды губу и чуть попятился; было что-то такое в этом заботливом чувственном жесте, что будто сдвинуло ему в организме все кости: стало так больно и так страшно, и так все загорелось в душе его любовью к этому придурковатому весёлому хиппи, что он еле удержал порыв обнять его. Прямо сейчас и до боли — чтобы почувствовать, что он действительно в своих бесконечных поисках брата и покоя был не один. — Откуда ты узнал… какое лекарство нужно? — Ты рецепт оставил на прикроватной тумбочке. У тебя вроде ещё оставалось, но… это на будущее. Мы же не знаем, сколько здесь пробудем, — Финн снова улыбнулся и с какой-то ленивой кошачьей грацией потянулся, устраиваясь у металлической спинки. — Давай, иди сюда. Я помогу тебе. Его рука мягко тронула свободную часть кровати, и всякая влюбленная заворожённость у Шона растаяла. Его неожиданно замутило от нервозности происходящего, и щеки его покрылись жарким румянцем, идущим по коже сплошной краснотой, он весь вспыхнул от этого жара, пошатнулся, будто ему предложили обнажить не только свою рану, но и душу, и тело, и беззащитную спину, и все шрамы, все ещё кровоточащие и воспалённые. И Финн будто увидел это: почувствовал, как чувствуют животные собственных детей, сам смутился и погладил ладонью загорелую шею. — Если… если ты хочешь, конечно. Я не настаиваю. Думаю, у тебя это даже лучше получится. Тебя же этому учили, думаю… — Прости, Финн… я… я ещё не готов показать тебе… мне нужно больше времени… — Шон говорил, чувствуя, как слезы начинают трогать ему радужку горячим жжением: он хотел доверять Финну, хотел открыться ему полностью, не бояться и свободно показывать самые грязные и уродливые части своего тела и своей души. Но что-то останавливало его, что-то держало за руки и перехватывало горло, мучительно душа связки, и он до детских обиженных слез ненавидел это. Словно он врезался в какой-то барьер недоверия, выстроенный между ним и Финном его подсознанием, и никак не мог прорваться внутрь. — Конечно, солнышко. Не переживай ты так. Только будь осторожен, — Финн улыбнулся тоскливо и печально, но все также — до щемящего нежно. Ему тоже было больно и неловко, и страшно хотелось, чтобы все между ними было проще, но он все с той же мягкой заботливостью понимал его и ни на чём не настаивал. Просто теплое безопасное присутствие для того, чтобы при необходимости подхватить и не дать упасть. Шон скрылся в ванной, крепко сжимая лекарство в руке и пытаясь проглотить горький комок слез обратно в желудок. Получалось не очень.

Глубоко заполночь, когда они оба уже легли, а за окном уже стихли все звуки и не осталось иной частицы света, кроме как слабого мерцающего фонаря у дома напротив, Шон все ещё не спал: на удивление, вся сонливость его будто осталась где-то позади, на прохладном кафеле душевой кабинки или даже раньше: на пороге потрёпанного мотельного номера, на деньгах, которые он с тяжёлым сердцем протянул той женщине на ресепшне, на горячей сухой дороге по крайней улице, ведущей к заветной вывеске… Он не знал, мысли его путались от усталости, но что-то — или упорство, или какое-то абсолютно отчаянное болезненное вдохновение — мешало ему наконец выключить лампочку с несильным мягким светом и провалиться в сон. Нет. Он рисовал. И выплескивал на бумагу все то, что испытывал последние месяцы и прямо сейчас: и горькую обиду, и горючую боль, и холодный страх. И любовь: едкую как кислота, непонятную, пьяную, бездумную и неправильную. Он вырисовывал на одной стороне листа очертания Даниэля, держащего в своих руках хаус всего этого мира, а на другой — Финна, отца, жаркую плантацию и заснеженный Бивер-Крик. Кривые, нарисованные дрожащими пальцами линии кричали о его мыслях и страхах, об утраченных надеждах, о прошлом и настоящем. О сломленном — о том, что останется в душе его только горьким печальным воспоминанием, не имеющим возможности стать чем-то большим. А ещё на острых уголках этих листов была Лайла: такой, какой он ее помнил. Веселая, добрая и всегда поддерживающая подруга с косяком в руке и хитрой улыбкой смотрела на него со страниц тетради, и какая-то неправильная до боли живая нотка осуждения скользила у нее во взгляде. Будто нарисованный идеализированный образ стыдил его точно также, как, наверняка, стыдила сама она. За все те звонки, которых не было. За молчание. За страх, пережитый ею из-за него. За все, что случилось и чего не случилось. Шон смотрел на рисунок, выискивая для себя что-то, и ему казалось, что в голове у него звенит ее голос, а теплые бледные руки обнимают поперек его усталое измождённое туловище. Неожиданно снова стало до ужаса плохо; нечеловеческая, собачья тоска вывернула ему всю душу наизнанку, вскрыла нервы и вены. Он с тяжёлым сердцем, желая и не желая того одновременно, открыл тетрадь на самой первой странице и провел еле ощущаемыми пальцами по карандашному немного неловкому посланию отца. «…люблю тебя. Твой папа». В торопливых буквах, в весёлых словах и забавном мальчике на скейте, нарисованном посередине записи, была та особенная жгучая любовь, какая возможна только у отца к сыну, и Шон чувствовал ее через строки, задыхаясь от боли и отчаянья. Лёгкие чесались желанием выкурить целую пачку сигарет, руки холодели, словно вся кровь, что осталась у него в организме, скопилась в горящей слезами груди. На долгие минуты он застыл, завороженно смотря на желтоватый форзац, и очнулся только тогда, когда сквозь толщу воспоминаний пробилось что-то настоящее: чужой взволнованный голос. — Шон? Что с тобой? Финн, чуть приподнявшийся на кровати, сонный, мятый от сна и растерянный, был похож на щенка, облитого водой и брошенного хозяевами. Из-за затемнённой слабо освещенной комнаты зрачки его почти полностью поглотили радужку, а глаза сделались черными и беспокойными. — Что? Со мной ничего… — еле выталкивая слова из узкой полной слез глотки, пробормотал Шон и только сейчас заметил, что плакал: щеки его были мокрыми и холодными от слабого сквозняка, грудь болезненно сжималась. — А… да так, прости, накатило… Слишком много всего произошло, и я… немного расклеился… — Шон… — Прости… я, наверно, разбудил тебя? — Нет, — Финн чуть улыбнулся, но лицо его оставалось до пугающего серьёзным. — Не переживай. Лучше расскажи, что произошло и кто посмел обидеть мое солнышко. Шон нервно рассмеялся, отчего истерика, гложущая ему лёгкие все это время, подскочила ближе к горлу. — Жизнь меня обидела, Финн. Жизнь и сраные люди, думающие, что могут судить нас, только потому что коренные американцы, — он повел плечами и сел, спуская ноги с кровати, напротив Финна; но смотреть на него так и не решился. — Я все просрал… абсолютно. У меня ничего не осталось. Только эта бесконечная дорога до Мексики и Даниэль. Я не знаю, что мне делать… Кажется, будто каждое решение, которое я принимаю, отдаляет меня от цели, а не приближает к ней… Я так устал… — Шон… вы справитесь. Серьезно, чувак, я никогда не был ни в чем так уверен, как в этом. Вы с братом, черт возьми, заслужили счастья, и вы его получите, — Финн тяжело вздохнул, опуская голову. — Дерьмо случается, этой привычки у жизни не отнять, но… вы с братом скоро снова будете вместе, и это — главное. Шон не ответил, боясь сорваться, и продолжил лишь сверлить взглядом собственные крепко сжатые руки. — Шон… — Финн неожиданно смущённо улыбнулся и, дождавшись, пока на него посмотрят, провел рукой по свободной части постели. — Хочешь… лечь со мной? — Зачем?.. — Шон закусил изнутри щеку, смотря внимательно и исподлобья; единственный глаз его оставался несчастным, покрасневшим и чуть недоверчивым, но, в противовес этому, под руки его будто больно толкала какая-то неведомая неконтролируемая сила, желающая этого объятия, этого редкого момента человеческого тепла и спокойствия. Ответ был ему, на самом деле, абсолютно не нужен. Встав на дрожащие пульсирующие усталостью ноги, он прошел два шага и в неловкости застыл перед самою соседнюю кроватью; расслабленный улыбающийся Финн не имел ничего общего с тем измождённым и выжитым Финном, каким он был всю дорогу до Невады. Прямо сейчас все в нем представляло собой одно сплошное скопище чего-то до ужаса теплого, спокойного и безопасного. А ещё чертовски красивого. Словно сошедшего с дебильного журнала про хиппи для хиппи. Не портили красоты его ни ожоги, ни облезшая в некоторых местах кожа, ни сонная мятость лица. Ничего. Как и всегда. Даже в Гумбольдте грязь на нем и запах пота были словно специально созданы для произведения искусства под названием «Финн». — Ну, солнце? Чего смутился, как в ту ночь, когда я поцеловал тебя? — Я не смутился… я… забудь, — Шон дёрнул головой, рассеяв влюбленное волнующее наваждение, и поспешно улёгся рядом; его тут же обняли одной рукой. От Финна приятно пахло дешёвыми сигаретами и мотельным шампунем, а ещё острой ноткой жаркой изнуряющей дороги, оставшейся на его свободной футболке. — Давай спать, милый. Тебе нужны силы, чтобы позже найти Даниэля, правильно? — Да… Спокойной ночи, Финн. — Сладких снов. Всю оставшуюся ночь Шон спал без кошмаров, чувствуя сквозь сон лишь тепло и сопение другого человека.

***

— Так… какой у нас план? На следующей день они стояли около бледной небольшой церкви, находившейся в самом центре города, и в напряжении наблюдали за приходящими и уходящими оттуда людьми. — Ну… зайти, спросить про Даниэля — вдруг про него кто-то знает, — Шон повернулся к Финну, но почти сразу же отвернулся обратно, к оранжевым от ржавчины прутьям забора, чувствуя себя до ужаса неловко и странно; сегодня утром он проснулся в кровати один, абсолютно выспавшийся и отдохнувший, в то время, как Финн уже успел смотаться в ближайший магазин и принести еды. От его комментариев о красоте сонного и рассеянного Шона и от игривого «ты был слишком милым, когда спал, я не решился тебя будить» горели уши и щеки, а ещё хотелось побыстрее сбежать в душ и простоять под прохладными мягкими струями следующие несколько жизней: на улице спокойный умиротворённый холод уже медленно, но верно сменялся на вчерашнюю жестокую жару и сухость. На самом деле, Шон искренне полагал, что в нем мало что осталось от того шестнадцатилетнего вечно наивного и милого подростка, коим он был в Сиэтле. Но Финн раз за разом с какой-то хирургической точностью своими улыбками, касаниями и комплементами вытаскивал из него какие-то неконтролируемые неотфильтрованные эмоции, схожие с теми, что он испытывал, смотря на Джен полгода назад. Горячее смущение, тепло под кожей, влюбленность, волнующую щекотанием лёгкие. — Тот водитель… на грузовике сказал, что здесь в большинстве религиозные люди, а, значит, это самое популярное место. Нужно начать с него. — Окей, малыш Шон, но в церковь лучше без меня, — Финн чуть неловко улыбнулся. — Сам понимаешь, я выгляжу… не так, как привыкли такие люди. Тебе будут больше доверять, если за твоей спиной не будет стоять какой-то хиппи. Шон коротко рассмеялся; смех царапнул ему горло и застрял под костями ключиц. — Да уж… Спасибо. Я постараюсь поскорее. Он тронул его руку в незатейливой ласке, развернулся и, поправив с утра ещё раз перевязанную марлю на глазу, скрылся в тени дверей церкви. Финн простоял ещё минуту, смотря ему вслед, а после облоктился на чуть прогнувшийся под его весом забор и достал мятую пачку сигарет. Нервно закурил. Никотин тронул ему горло и лёгкие знакомым жжением, развязал клубок напряжённого ужаса, клокочущего в костях, повел голову за грань приятного головокружения, и он закрыл глаза, отдаваясь этому ощущению. — Привет. Ты пришел сюда вместе с Шоном, да? Чужой незнакомый голос развеял пустынную тишину вокруг церкви и заставил его чуть вздрогнуть и посмотреть в сторону, откуда доносился звук. Рядом с ним в нескольких метрах стояла женщина, которую он никогда раньше не видел. Даниэль был здесь. Шон не знал, как дышать и сдерживать свой разрывающий лёгкие восторг одновременно. Когда маленькая кашляющая девочка взяла его руку своей — бледной и холодной — его затопило теплое неконтролируемое предвкушение скорой встречи с братом, и с каждым пройденным шагом он чувствовал этот нарастающий трепет все отчётливее и яснее, даже не замечая, как рассеивается справедливая тревога и беспокойство. Они действительно снова будут вместе — как и говорил Финн вчерашней ночью — и теперь это не воспринималось попыткой одного человека успокоить другого, теперь это не было дивным милым сном, а было реальностью — настоящей осязаемой реальностью. Даниэль за эти два месяца почти не изменился, только чуть вырос, похудел и посерел. От него пахло жарой, пустышью, чистой одеждой и какой-то глупой ненужной ему взрослостью. А ещё одиночеством. Шон замечал эти детали с по-щенячьи нечеловеческой тоской, какую испытывают только родители, когда понимают, что их ребенок растет слишком быстро, и задыхался от чувств, прижимая к себе теплого и радостного брата изо всех сил. Казалось в эту секунду, что все во вселенной неожиданно сделалось только для них, под них, идеальный мир только для двух человек. Даже бешено колотящееся сердце Даниэля билось в такт его собственному и их организмы работали одиноково. И все было почти идеально, если бы не… — Я останусь здесь, Шон. Крепкая и жёсткая хватка Николаса, охранника Лисбет, была и в малую меру не такой болезненной и сильной, как боль от предательства собственного брата, выбравшего чужого человека вместо последнего родного ему. Шона молча взяли за руки, гася его сопротивление, и выбросили на улицу, а Даниэль просто стоял на трибуне, смотря на это, и ничего не делал. — Эй, какого хрена происходит? — голос Финна прозвучал позже буквально на секунду, и Шон, почувствовав неожиданную злость и силу, поднялся на ноги. — Я все равно верну брата, — его слова резанули холодом жаркую постышь вокруг. — Ты ему больше не нужен. Просто смирись с этим. А если будешь продолжать соваться… — в руках Николаса опасно сверкнул металл пистолета, — …будет плохо, в первую очередь — тебе. Он оттолкнул их обоих в сторону, закрыл старые скрепучие ворота и удалился обратно в церковь. Они остались одни. — Чувак, боже, что это за мать твою было?! — Чертова проповедница! Она промыла Даниэлю мозги, — Шон со всем отчаяньем, что душило ему лёгкие, ударил забор, царапая пальцы и костяшки. — Он отказался уходить со мной. Проклятье! — Шон, успокойся… — Успокоиться? Я был так близок к нему, я проделал весь этот путь, чтобы сейчас мне какой-то урод сказал о том, чтобы я забыл о брате?! — Шон! — Финн схватил его руки и резко дёрнул за них, придвигая ближе к себе; от него исходил знакомый умиротворённый запах — сигарет, пота, вчерашнего шампуня и жаркой пыли — и именно это чуть освежило Шону голову. Он обвел более осознанным взглядом проклятую церковь и дорогу, ведущую к ней, и наконец заметил стоящую в отдалении Карэн. — Карэн? — Шон обессиленно отшатнулся, от шока потеряв всякий голос. — Это ты? — Привет, Шон, — ее голос звучал, на удивление, печально и подавлено. — Нам нужно поговорить очевидно. — Поговорить?.. О чем ты, черт возьми, хочешь говорить сейчас? — О твоём брате. О том, как его вернуть. Ты же хочешь этого. Не упрямься. — Не упрямиться? Да я… — Шон, — Финн мягко тронул ему руку, обхватывая пальцами запястье; пульс под его кожей пульсировал неимоверно, отчитывая удары на десятки в считанные секунды — точно также, как тогда, в машине. Шон посмотрел на их руки, и на секунду отчаянный болезненный взгляд оживился какой-то неожиданной нежностью и спокойствием. — Давай выслушаем ее. Вдруг она может помочь. И тут же загорелся снова — озлобленностью маленького беззащитного мальчика, брошенного собственной матерью на произвол судьбы. — Ты теперь на ее стороне, да? Что она тебе наплела такого? — Нет, милый, я на твоей стороне. Был и всегда буду, сам знаешь. Но, если она может помочь спасти Даниэля — пусть сделает это. Разве не так? Финн говорил правильные вещи, завораживая заботливыми и встревоженными глазами, и Шон, сам того не ведая, успокаивался: словно маленькому ребенку перед сном пел колыбельную или рассказывал сказку любимый родитель. — Ладно. У тебя есть план? — он чуть отошёл, тем не менее, руки не отрывая от важного соприкосновения, и посмотрел на Карэн. — Финн сказал, что вы сняли номер в мотеле. Я остановилась там же. Поехали.