Faith

— Почему ты здесь? Как ты узнала об этом месте? Они стояли в узенькой мотельной комнатке, и стены вокруг трескались от их общего умноженного в сто крат напряжения. — Мне позвонил человек… Джейкоб. — Джейкоб? — Финн, стоящий у стены, встрепенулся. — Да, он представился этим именем. Сказал, что работал с вами на одной плантации, и сейчас вам нужна помощь. — Да уж… «помощь»… — Шон, я не хочу ругаться, — Карэн печально вздохнула. — Сейчас я хочу лишь спасти Даниэля. Джейкоб оставил свой номер и хотел, чтобы ты ему перезвонил. Она мимолётно махнула ладонью на кровать с лежащим на ней листиком, исписанным номером, и Шон тут же проследил за ее движением, коротко посмотрев на грязные чернильные цифры, но моментально снова отведя взгляд. — Финн… может, ты поговоришь с ним? Вы в любом случае ближе к друг другу, чем я к нему. — Да… Да, конечно. Финн неловко оттолкнулся от стены, чуть дрожащей и резковатой походкой — мышцы ног от вчерашнего все ещё ужасно болели — прошел к Шону и, взяв номер, вышел на улицу. — Шон… — Карэн мягко и мимолётно, словно боясь чего-то, тронула его за плечо. — Что случилось с твоим глазом? Шон сжался; болезненная все ещё непринятая им тема полоснула его же по открытой беззащитной грудине и вперилась в мозг навязчивым и горячим «она снова хочет причинить тебе боль». Больно действительно стало: по костям, наперегонки, цепляясь друг за друга, разливалось мучительное по-детски обиженное страдание, и все, чего хотел ребенок, которым он какой-то своей частью, без сомнения, все ещё был, — это покоя и понимания. Любви. При тоскливой мысле об этом он неосознанно кинул взгляд на заляпанное окно, сквозь которое поспешною нервною походкой, отчего-то смущаясь и сжимая губы, ходил Финн — родной, знакомый до боли Финн, обеспокоенный, очевидно, разговором, происходящим между ним и Джейкобом, и выглядящий, как всегда, до глупого прекрасно — и тут же опустил голову обратно на руки, все ещё грязные от пыли дороги. — Ничего. Его больше нет. — Ох, Шон… мне жаль. — Хватит врать. Ничего тебе не жаль. Ты бросила нас, когда я был совсем ребенком, а Даниэль ещё даже соску не перестал сосать, так не притворяйся, что сейчас тебя резко стала заботить наша судьба. — И все же я здесь, — на лице Карэн зашлись желваки от напряжения, и мертвая виноватая тень прошла по ее щекам. Показалось даже, что раскаяние, с которым она все время говорила, было искреннем. Но обиженный уставший до ужаса мозг отказывался это принимать и гнул свою линию о зле, пришедшем вместе с ней. — И хочу помочь. Я не требую твоего прощения сейчас, но… позволь мне помочь спасти Даниэля. — Почему тебя беспокоит Даниэль? Ты его даже почти не знала! — И все же… он мой сын. Прошу, Шон. Меня замучает совесть, если я брошу его здесь. — Даже сейчас ты думаешь только о себе, — Шон горько усмехнулся, отворачиваясь снова и не чувствуя более ничего, кроме удушливого комка слез в лёгких и боли — горячей, огненной боли, выжигающей все самое светлое, что хранил он в тайне от отца к собственной матери, всю свою детскую наивную радость от встречи с ней и все желание хоть как-то понять и простить. — Даже не верится… — Шон… — Карэн хотела сказать что-то ещё; едва заметный кадык на ее шее резко дернулся и взлетел вверх, рука непроизвольно чуть дрогнула, но неожиданный скрип двери остановил всякое движение и всякое слово, которое она хотела сказать. На пороге, словно в неловкости и смущении, замер Финн. Растерянный, неловкий, чуть расстроенный и будто бы готовый в любой момент уйти, он походил на тень себя прежнего — неправильно серьезную, до ужаса печальную тень. Шон тут же подскочил на ноги, игнорируя застрявшую в мозгах тупую боль, и зашёлся ярким нездоровым румянцем; было что-то неуместное в картине, развёрнутой перед ним, что-то неприличное и гадкое в том, что Карэн находилась сейчас здесь и видела Финна вместе с ним. И это «что-то» встряло в глазах, будто грязь на фотоаппарате, замучило голову, мешая сосредоточиться на чем-то другом, вспыхнуло тошным стыдом в животе. И сам он, пораженный этим стыдом, застыл возле кровати, в незнании, куда деть собственное тело, резко ставшее для него неудобным и лишним, и нервно сглотнул горячую слюну. — Финн… — Ой, простите, я… могу подождать снаружи, если вам нужно поговорить. — Нет! Все нормально, — Шон прокашлялся, пытаясь вернуть своему голосу хоть толику былой уверенности, раздробленной внезапным появлением матери и последующем разговором с ней. — Что там с Джейком? Финн, кажется, не поверил ему ни на секунду, ни единому его слову о нормальности всего происходящего, но все равно послушно кивнул, смотря на него непривычно темными и серьезными глазами. — Он предложил встретиться… на шоссе Брэнди. Чтобы поговорить обо всем этом. У него вроде есть план. — Он… он ничего не сказал тебе больше? — Нет, милый, прости. У Шона болезненно вспыхнула и заныла грудь, в горле застрял новый виток противной гадкой тошноты; впервые это ласковое до боли родное обращение казалось ему чем-то до ужаса интимным и уязвлённым, опасным, как бы острым кончиком ножа, приставленным к беззащитной шеи — асолютно чужим и ненужным в этой душной узенькой комнате. Он весь взволнованно подобрался, сглотнул и выпрямился, после прошел к выходу, держась от Финна на небольшом, но ощутимом расстоянии, и схватился за теплую дверную ручку. — Значит, нужно ехать туда. Чем скорее, тем лучше. Они встретились в полдень, когда солнце застыло в зените и жарило землю безжалостными острыми лучами. Рядом с раскалённой машиной стояло несколько голых деревьев, усыпанных землёй и пылью, а ещё темнел серый выгоревший куст на другой стороне дороги. Шон, облокотившись на стекло, рисовал. Одна рука его слабыми неуверенными движениями выводила наброски сухого пейзажа на желтоватых листах, вторая же — протиснувшись между дверцей и сидением, сжимала руку Финна — неосознанно и как бы случайно, как хватаются, бывает, за пальцы родителей маленькие дети, она поглаживала грубую теплую кожу и получала такие же лёгкие успокаивающие прикосновения, вспыхивающие, казалось, не на ладони, а прямо в груди короткими яркими красками. — Шон, кажется, это он, — Карэн коротко тронула его за плечо, чтобы привлечь внимание. Шон поднял голову; по дороге, поглощённой жарким маревом солнца, медленно плыла чужая машина. — Да. Останься здесь, мы поговорим с ним, — он слабо кивнул Финну, и они оба вылезли, подходя ближе к Джейкобу, сделавшему шаг им навстречу, но отчего-то тут же застывшему и покрасневшему. — Шон, Финн… — он неуверенно поднял руку и поприветствовал их лёгким взмахом. — Я рад видеть, что вы оба… ну, в порядке после… — Мы ни черта не в порядке, Джейк, — Шон сделал резкий шаг в его сторону, и щеки его залил румянец ярости и отчаяния. — Я провел в больнице два чёртовых месяца, не зная, где мой брат и в порядке ли он, я лишился глаза, я каждый день выслушивал лживые слова поддержки от агента, ведущего мое дело, и терпел косые взгляды других полицейских! О каком «в порядке» идёт речь?! По твоей милости, моему брату промыла мозги эта сраная религиозная секта! О чем ты думал, когда отдавал им Даниэля?! Когда привозил его сюда? — Шон, Шон… — Финн испуганно тронул его руку. — Успокойся, я… — Нет, Финн, ничего, он прав, — Джейкоб покорно склонил голову, принимая собственную вину. — Я просто растерялся… Я… Даниэль вернулся в лагерь в тот день… Он ходил, как зомби, ни на что не реагировал… Я испугался… А потом услышал сирены… Мне некуда было идти, только сюда… Прости, Шон, я боялся, что они сделают что-то с ним, если… ну, узнают обо всем. — Джейк, все нормально. Ты допустил ошибку, и теперь нам нужно ее как-то исправить, — Финн выступил вперёд, тем не менее, не прекращая сжимать холодную от волнения руку Шона, успокаивая и усмиряя его гнев. — Ты говорил, что у тебя есть план. — Д-да… но… я должен прежде вас предупредить, — Джейкоб сделал небольшую паузу с таким остро-болезненным лицом, словно ему на язык положили кислую конфету. — Лисбет… опасна. Она умеет промывать мозги, вы должны это… учитывать. — Я не боюсь ее, Джейк. Я вырву Даниэля из ее рук, если понадобится, — Шон крепко стиснул зубы. — Л-ладно… надеюсь, ты знаешь, что делаешь. В общем… в церкви сейчас закончились занятия, но преподобная мать, наверняка, осталась, чтобы провести с Даниэлем персональный урок… План Джейкоба звучал подозрительно легко. По крайней мере, войти, забрать документы на имя Сара-Ли и привести Даниэля в чувство звучало не так сложно, как могло бы быть, когда они говорили об этом на шоссе Брэнди. Все усложнял только тот факт, что Лисбет работала не одна: по всей территории, словно шахматные фигурки, были разбросаны разные люди — от простых легко внушаемых слушателей с детьми до ее личной охраны с оружием. Ещё не дойдя до конца забора, ведущего к открытому входу церкви, Шон приметил трёх: бугая, ребенка и женщину. Остановившись у открытых ворот, он увидел ещё двоих — с другой стороны церкви. — Джейк, ты тут все знаешь, пойдешь со мной за документами твоей сестры. Карен, Финн… будьте здесь. — Шон, — Карэн поймала руку Шона, когда тот уже сделал шаг в сторону небольших домиков, и неожиданно потянулась за своим рюкзаком. — Возьми. Для связи. Одна будет у нас, вторая — у вас. В ее открытой ладони появились две рации. Шон крепко стиснул зубы — какая-то мерзкая беспомощность отпечаталась у него в лице — и послушно протянул руку. — Хорошо. Скажите, если что-то пойдет не так. Аккуратно обойти людей со стороны дома Лисбет, пробраться внутрь и найти нужные документы действительно звучало несложно. Боязный взволнованный голос Джейкоба одновременно успокаивал и вселял какое-то едкое переживание в лёгкие, тонкое едва заметное напряжение, словно кто-то несильно нажимал остриём ножа на горло. Шон игнорировал это ощущение до тех пор, пока Карэн не связалась с ним по рации и не предупредила о приближающемся к дому охраннике, а потом все, в принципе, пошло не совсем по тому плану, который обговаривался изначально: выйдя на улицу, они увидели, как дым от горящей в отдалении церкви уже поглотил часть безоблачного жаркого неба и огромный крест, покрытый белый краской, почти полностью почернел. — Держу пари, это идея Финна, — Шон слабо усмехнулся и отвёл взгляд к дороге, где, покрытые плотной дымкой жара, двигались два знакомых силуэта. — Да… это в его стиле, — Джейкоб взволнованно побледнел. — Вечно придумывает опасные идеи, реализовывает их, а потом пытается избавиться от последствий. — Ну… иначе у него не был бы так хорошо подвешен язык, — Шон ободряюще — впервые за их встречу как-то мягко и снисходительно — улыбнулся и тронул его за плечо. — Пойдем, Джейк. Нужно забрать Даниэля. Входя в напряжённую звенящую и тихую церковь, он со всей возможной тоской понимал, что убедить брата уйти будет сложнее, чем все, что он делал до этого: сложнее, чем красть документы на Сару-Ли и прятаться от охраны Лисбет и раньше: сложнее, чем мелкие ссоры, из-за которых Даниэль убегал от него и отказывался разговаривать, сложнее, чем выборы фильма на ночной совместный просмотр под одеялом, прогулки и детские драки — все казалось в тот момент блеклым и ненастоящим. И сам Даниэль тоже: в покрытых иконами стенах, окружённый сладковатым запахом масел и трав, он выглядел неживым и бесстрастным, словно кукла, загипнотизированная и украшенная для выставки. От этого ощущения становилось до боли страшно и тоскливо: если он не согласится уйти, Шон не сможет его заставить. Но слова Карен, сказанные ею шепотом ему на ухо, в конце концов, оказались правдивы. «Он послушает тебя, Шон. Просто продолжай говорить». Тупая уродливая боль от ударов подоспевшего Николаса пропала, стоило Даниэлю обнять его. Пропал и жар от распространяющегося по церкви пожара и от солнца, и крики вокруг, и какие-то взволнованные чужие голоса, говорящие будто на чужих языках. Были только они вдвоем — волчонок и волк — как и было в самом начале их долгого тяжёлого пути от оранжевого осеннего Сиэтла до пыльного и унылого Хейвен-Пойнт. — Мне нужно немного… побыть одному, — сказал Шон, когда они покинули центр города и остановились у тихого спокойного мотеля; Финн увел расстерянного и подавленного Даниэля внутрь, и теперь они с Карэн были одни возле жаркой одинокой дороги. — Куда ты пойдешь? — Хочу привести мысли в порядок. Я ненадолго, — Шон рассеянно потупился; ему сделалось неожиданно стыдно и горько, тошнота заклокотала в горле. Между гор блеснула короткая молния, тучи запушились и набухли. Дождь застал его возле дороги, ведущей на север: подул неожиданно холодный ветер, сухие закатно-оранжевые деревня влажно заблестели. Шон поёжился: такая нужная когда-то прохлада ощущалась теперь на коже, как напоминание о его собственном иллюзорном одиночестве. Словно весь мир со своими проезжающими мимо машинами и шелестом травы, засушенной жарой, лежал перед ним как на ладони, и он был совсем один против него. Ощущение, давящее на мозг, как мигрень, мерзкое, глупое ощущение. Как заторможенный, он ходил из стороны в сторону, сетуя на закончившиеся сигареты, считал капли, попавшие ему на лицо, сбивался и считал снова. Двести тридцать семь капель — примерно, приблизительно — за последние двадцать минут намочили его уставшее худое лицо. И ещё три — горячие беспокойные слезы облегчения. Когда его потянуло назад, дождь почти закончился и гром остался где-то позади линий электропередач. Карэн стояла у входа в их номер, словно никуда не уходила все это время, и нервно выпускала в воздух дым. — О… Шон, — она мягко улыбнулась ему и протянула пачку сигарет. — Присоединишься? Сегодня был тяжёлый день. — О, да… Чертовски тяжёлый, — Шон подошёл ближе; рука его, еле ощущаемая и слабая от головной боли, дрогнув, достала из мятой пачки одну сигарету и поднесла ее ко рту. На вкус она оказалась сладковато-горькой, насыщенной, с тонкой прожилкой мятной травы и все ещё до ужаса, до ужаса слабой. После всего произошедшего в церкви хотелось чего-то более тяжелого — наркотика, завернутого в аккуратную самокрутку, яркого опьянелого жара, марихуанского потемнения. Чего-то, отчего голову его повело бы головокружением, горячка обуяла бы кости, и ему бы хватило уверенности наконец-то поцеловать Финна. Как давно хотелось и как давно было нужно. — Спасибо. Они затянулись, наблюдая за темными мокрыми кустами, идущими вдоль дороги. Вокруг них разливался закат, таяла дневная жара и к месту на небе, усеянном крапинками звёзд, медленно кралась застрявшая в деревьях луна. — Так… что у тебя с этим парнем… Финном? — Карэн отодвинула руку, сбрасывая пепел на пыльную траву. — Я, возможно, не эксперт, но… — А есть разница? — Шон нервно выдохнул; дым от сигареты тут же вознёсся к все ещё теплой каменной стене мотеля и секундой позже, отгоняемый ветром, взмыл выше к белому небу. — Я не знаю, что за отношения нас связывают. Но я люблю его. Это все. Возможно, сейчас я разочаровал тебя, как сына, но ты, как мать, разочаровала меня ещё раньше, так что… — Шон, я живу в таком месте… где никому нет дела до того, с кем ты встречаешься или кого любишь. Это был просто вопрос, не провокация. Я рада, что у тебя есть хоть кто-то, на кого ты можешь положиться, — Карэн грустно вздохнула. — Порой это все, что нужно для счастья… — Так, ладно, — Шон в последний раз затянулся и поспешно выбросил тлеющий окурок в урну, стоящую рядом с дверью в их комнату. — Я пойду… Мне нужно поменять повязку. — Конечно. Нужна помощь?.. — Нет. Я… я сам. «Сам» почему-то больно резануло по барабанным перепонкам, и Шон поморщился, не зная, откуда поднялась в душе его эта острая щенячья тоска. Словно ножом кто-то разрезал ему сердце и наждачкой провел по рваным неаккуратным краям. Невыносимо. И тоскливо. Он вздрогнул и поморщился от усилившийся головной боли, а после, стараясь не думать, вошёл в комнату. Внутри Финн ютился на небольшом стульчике в дальней стороне комнаты и, напрягая зрение, читал; книга в руках его была потрёпанной и пыльной, корешок — рваным, а тонкие страницы, на которых едва пропечатались буквы — жёлтыми. Рядом с ним, на тумбочке, горел слабый светильник, мягкий свет темнел на потолке неясными тенями, дрожащая почти незаметная фигурка Даниэля, скрытая одеялом на кровати, в дыхании тяжело приподнималась. — Эй… — Финн сонно сощурился, поднимая глаза на замершего в дверях Шона. — Ты в порядке?.. — Да… да, все хорошо. А ты… что читаешь? — О… да нашел в шкафу какой-то старый детектив. Возможно, забыл кто или это своеобразный способ привлечь постояльцев. «Эй, заезжайте к нам, у нас тут старая никому неизвестная книга завалялась — почитаете!». Ха, — Финн грустно улыбнулся. — Прости, солнце, меня от усталости тянет на глупые шутки. — Все хорошо, Финн… — Шон подошёл ближе, и голос его прервался; неожиданное рыдание вцепилось в горло огненными когтями. — Мы все устали. Почему ты не ложишься? — Ну… хотел лечь вместе. Если ты не против. — А… нет, я… я не против. Но мне сначала нужно разобраться с глазом… — Точно. Прости, я забыл. Я подожду тебя здесь, — Финн понимающе, грустно улыбнулся и снова уткнулся в книгу. — Будь аккуратен. — Спасибо… Шон уже повернулся к двери ванной и сделал небольшой слабый шаг к полузакрытой двери, когда голову его словно ударило и неожиданная идея липким комком слов застряла на губах. «Он сделал всё для тебя, а ты хочешь оставить его ни с чем». — Финн… — он нервно обернулся, игнорируя стыд и горящие щеки, и горло его тут же, словно назло, пересохло от острого волнения. — Ты… не хочешь… помочь мне с глазом? Финн потрясённо подобрался; рука, которой он держал книгу, дрогнула и сжалась, сам он вскочил, смутился, чуть прокашлялся, очевидно, выбитый из колеи этим неожиданным доверительным предложением, и сделал шаг назад, словно чего-то опасаясь. — Ты… уверен, милый? Я… «…боюсь навредить» — вспыхнуло в его усталом вечно беспокойном взгляде. Сейчас он как-то резко и неожиданно из веселого, смелого и чуть странноватого хиппи превратился в смущённого и хрупкого ребенка, не знающего, что делать с тем доверием, которым его наградили. Шон внимательно проследил, как скулы его крепко натянули бледную кожу и как в воздухе у потолка заклубилось их общее сдвоенное сомнение, и от злости крепко свело зубы: не сегодня, не сейчас. Детская тошная неуверенность, с которой он был знаком всю свою старую жизнь, не должна была омрачать его новую — пугающую, странствующую, неправильно взрослую и одинокую. С мокрой осенней листвой национального парка. Со снегами неуютного заброшенного дома в лесу. С ощущением рождества и сказки Бивер-Крик. С жарой, терпким запахом конопли в Гумбольдте и с любовью — острой уязвлённой любовью со вкусом пива, травки и поцелуя, волнительного и свежего от ночного ветра. Смущённая сиэтловская неуверенность шестнадцатилетнего подростка, влюблённого в свою одноклассницу, осталась под полицейской машиной, откинутой силой Даниэля у их дома, 28 октября 2016 года. И ей не было места в душном мотельном номере на окраине Хейвен-Пойнт спустя почти год после всего произошедшего на Лажа-авеню. — Да, я… уверен. Я хочу… хочу, чтобы ты помог мне. Если ты не против. — Нет, я… — Финн рассеянно потупился. — Конечно, Шон, пойдем. Они медленно и тихо, будто боясь быть замеченными, прошли в приглушённую ванную и замерли там, неуверенные и по-детски смущённые. Шон нервно, взволнованно облизнул сухие губы, плавясь и ослабевая от ощущения интимности всего происходящего; они стояли действительно близко, настолько близко, что теплое дыхание друг друга оседало им на щеки. — Так… что я должен делать? — Финн взволнованно сглотнул, опустив взгляд сначала на рюкзак, стоящий рядом с дверью, а потом снова с неуверенностью — на Шона; от затемнённости помещения его зрачки полностью поглотили летнее небо радужки и превратились в чернеющий бесконечный космос с такой же бесконечной нежностью и болезненным смятением. — Там… все просто. Я буду направлять тебя, — Шон опустился на ватные от волнения ноги, звонко щёлкнул молнией рюкзака и достал оттуда лекарства. — Смотри… ты должен оторвать марлю, смочить ее в физрастворе и протереть вокруг глаза. А потом просто нанести мазь. И заклеить новым бинтом. Он никогда бы не признался в этом, но на плантации, когда им везло работать вместе, его взгляд всегда неосознанно замирал на бледных покрытых татуировками руках Финна, на его неторопливых мягких движениях, на завораживающей аккуратности, с какой он вытаскивал сорняки или обрезал коноплю, на ловкости длинных пальцев и профессионализме, который видел и Меррилл, и Большой Джо, и вся их странная веселая семейка хиппи. Финн работал и работал до глупого красиво, и тогда, и сейчас. Когда он только отклеил старый бинт, влажный и грязный от пота, его взгляд изменился — потемнел и погруснел, в нем словно пропала жизнь. Всего на секунду. А потом он крепко зажмурился, побледнел, закусил губу и, открыв блестящие отчего-то глаза, принялся за дело: его пальцы ловко, но, очевидно, достаточно нервозно и взволнованно достали лежащий в пакете шмоток марли, оторвали от него небольшой кусочек и прислонили к узкому горлышку бутылочки физраствора. Дождавшись, пока тонкая ткань пропитается жидкостью, Финн отставил все лишнее и снова застыл каменным изваянием, и в образовавшейся замершей тишине вдруг стало понятно, насколько сильно у него, на самом деле, дрожат руки. Дико. И жалобно. Шон внимательно следил за каждым его движением, и эту короткую, но ощутимую заминку, эту дрожь увидел моментально: его острое отпечатанное тонкой красной дорожкой в глазах страдание, его виноватая болезненная печаль в сведённых вместе бровях, его тень на сжатых скулах. Неожиданная догадка ударила обухом ему прямо в раскрытую грудь. — Я теперь ужасен? — спросил он, задыхаясь от нечеловеческой будто бы щенячей тоски; волчонок, скулящий о любви и нежности, глубоко раненый в беззащитное сердце и напуганный одиночеством, замер около солнечного сплетения, липким горячим жаром заклокотали в горле слезы, и слова, вырванные из глотки следующими, разбили что-то очень хрупкое и тонкое между ними: — Ты… больше не чувствуешь ко мне ничего?.. Финн вздрогнул настолько сильно, что мокрая марля чуть не выпала из его пальцев, и без того бледные щеки у него побелели ещё более; он сам весь будто бы подобрался, натянулся, лицо его померкло и напряглось, и он сглотнул вязкую тяжёлую слюну, неожиданно двинулся, слабо приподнявшись, и прикоснулся поцелуем сначала к влажным жёстким волоскам брови, а после — к началу века пустующей глазницы. Его горячие сухие губы ощутились на чувствительной коже настолько ярко, что Шон нервно выдохнул, наблюдая широко распахнутым оленьим глазом за всеми его действиями. — Ты всегда будешь самым прекрасным, умным и добрым человеком из всех, кого я встречал, — Финн коротко улыбнулся, равняясь с его резко покрасневшим и смущённым лицом и позволяя своим словам замирать влажными капельками дыхания у него на губах. — Что бы ни случилось… Я люблю тебя. Так сильно. Тебя и этого маленького сорванца, Даниэля. Вы для меня стали той семьей, которую я так давно искал. И, возможно, ты не поверишь, но, будь у меня шанс отдать тебе свой глаз, я бы без раздумий сделал это. И сделал бы это дважды. В твоих руках уже моя душа и сердце. И я готов отдавать себя и дальше, если это будет означать, что мы будем вместе. — Финн… — Шон резко отшанулся от него, задыхаясь от любви и нежности, а ещё от пугающего пустующего ощущения нереальности происходящего: словно дотронешься — и все исчезнет; и пыльный пол, и влажный воздух, и спящий Даниэль в соседней комнате, и горячие руки Финна у него на лице, и его такое же горячие дыхание, и все ещё клубящийся в лёгких никотин, а пред взглядом предстанут серые тюремные стены или стены больницы, наполненные этим острым страшным запахом неволи и металлической духоты. — Не нужно… не нужно говорить этого, если ты… не сможешь пообещать мне, что останешься со мной навсегда. — О чем ты? — Финн расстерянно распахнул глаза. — Я знаю тебя, Финн, черт… Я знаю, что тебе невыносимо жить так, как сейчас нужно жить мне и Даниэлю. Тебя пугает рутина и однообразность, тебе хочется приключений, хочется быть этой «долбанутой веселой семейкой», но… я так не смогу. Мы так не сможем. И, если ты не уверен, что в будущем тебе не станет скучно и ты не уйдешь — лучше сделай это сейчас. Потому что, если мы продолжим… эти отношения, я не смогу так просто отпустить тебя… Шон отвернулся, нервно кусая губу и захлёбываясь тоскливой болью, и не оборачивался до тех пор, пока не почувствовал у себя на плечах руки Финна, ужасно горячие и родные, прижимающие его к груди. — Я буду с тобой, Шон, — его голос опалил щеку неожиданной серьезностью, рука крепко сжала чужую руку, и от тех мест, где они соприкасались, по коже шли теплые пульсирующие волны. — Сейчас. И до самого конца. — Спасибо… — Шон прерывисто вдохнул и выдохнул, с души его будто свалился огромный кремень, тянущий его ко дну все время, проведенное в чёртовой Неваде под жарким палящим солнцем. — Давай… давай закончим с глазом… — Да, солнце, конечно. Уже ночью, лёжа снова в обнимку, в теплом безопасном коконе из рук и ног, и чувствуя лишь тихое дыхание Финна над ухом, Шон трогал рукой чистый бинт, наклеенный до ужаса аккуратными руками, и думал о том, как же чертовски сильно он влюбился. Просто немыслимо.

***

— Ты точно не сможешь поехать с нами? На следующий день духота стояла страшная, мертвая. По треснутой дороге гуляла песочная высушенная грязь, ветер еле трогал верхушки блеклых деревьев. Они стояли у обочины пыльной дороги, и вокруг них разливался желтыми красками далёкий засушливый горизонт Хейвен-Пойнт. — Нет, милый. Нужно съездить с Джейкобом… ну, знаешь: вымолить прощение у Кэсседи, возможно, вполне справедливо огрести от нее, да и от всех остальных тоже, — Финн печально улыбнулся. — Из-за моей идеи они могли попасть под удар. Знаешь, несмотря на то, как я себя иногда веду с ними, они мне, как Даниэль для тебя, так что… я должен. Но не падай духом. Я лишь навещу их — это несколько дней — и тут же вернусь к тебе. Я же обещал. — Передавай им привет от нас… и извинения, — Шон виновато потупился и смутился; щеки его залил неожиданный румянец цвета той чёртовой горящей церкви и далёкого заката у границы земли, и голова закружилась от восторга и ужаса. Он дёрганно поднял ладонь и дотронулся до напряжённых пальцев Финна, сжатых в кулаки, неуверенно стискивая их и неосознанно притягивая чуть ближе к себе. — Надеюсь, они все сейчас в порядке. — Не переживай, солнце. В любом случае, я возьму всю вину на себя. — Не стоит. Ты ещё обещал встретиться со мной после, а если Кэсседи тебя убьет, это будет проблемой, — Шон хрипло рассмеялся, тронув горячий от солнца затылок ладонью и от напряжения чуть попятившись к грязному ограждению дороги; от нервозности этого нежеланного прощания горло царапалось ужасным желанием покурить. — Ты… напишешь? Карен сказала, что у нее есть убежище для нас с Даниэлем… пока мы не придем в себя после… после всего произошедшего. Даль… что-то вроде небольшого населенного пункта в Аризоне. Думаю, это наилучший вариант. — Отдохните там от всего этого дерьма, Шон, а я подтянусь чуть попозже. В любом случае, не брошу супербратьев одних. Вместе поедем в Мексику! — Финн снова улыбнулся, растягивая раненые и сухие от жары губы и неожиданно прикасаясь к его короткому и мокрому ёжику волос; Шон слабо вздрогнул. Мягкая почти нежная ласка смутила его с новой силой и рвением, и он замер, завороженно наслаждаясь моментом; вокруг живота его тут же собралось горячее до остроты влюблённое чувство, которое, будто бы чего-то дождавшись, распустилось по грудной клетке цветами, растущими в Гумбольдте и пахнущими свободой и летом. Пахнущими ими. Любит. Он его очень любит. — Ну ладно, солнце. Нам обоим пора, — Финн убрал руку и с каким-то несвойственным ему смущением отступил к машине Джейкоба. — Да, тогда… до скорой встречи? — Именно! До скорой встречи, малыш Шон. Они уже сделали друг от друга несколько шагов, когда Шон резко остановился и, игнорируя резко вспыхнувшие от пришедшей на ум идеи щеки, обернулся. — Финн… Тот моментально сделал то же, словно ждал именно этого: когда его окликнут. Какое-то мгновение они оставались без движения, смущённые, потерянные и покрасневшие — закат слепил им глаза, пыль оседала на мокрую кожу и тишина, сухая от солнца, клубилась у ног. А после Шон сделал шаг к нему. Потом ещё один и ещё — пока не оказался вплотную к его телу, настолько близко, что можно было услышать чужое тяжелое дыхание. И, схватив его теплые щеки ладонями, поцеловал. Не как тогда, в лагере, не с той смущённой нежной неуверенностью, с какой могут целовать только невинные вечно взволнованные подростки. По-другому — больно, сильно, отчаянно. Вдавливая себя в него, сливаясь с ним воедино, чувствуя и ощущая лишь тепло его мягких шершавых губ. И на мгновения те, что их соединяла горячая близость, весь мир застыл и закоменел у них под ногами, подвластный гнету вспыхнувших эмоций, и ничего, ничего вдруг не стало — ни жары, ни духоты, ни юрких маленьких птиц, ни Джейкоба с одной стороны, ни Даниэля и Карэн — с другой. Было только дыхание. Ветер, гуляющий между их разгореченными одинокими телами. Влажные от горячего солнца ладони. Бьющиеся отчаянной изголодавшейся любовью сердца. И ничего, кроме этой пьяной волнующей эйфории, застрявшей в лёгких ни с чем несравнимым восторгом. Прошла вечность и ещё несколько жизней прежде, чем они смогли наконец оторваться друг от друга: губы у Финна оказались искусанны и припухши от укусов и кожа вокруг них светилась влажностью. Он сам выглядел неуверенным и каким-то смущенным, но все ещё до боли, до боли родным. Щемящая нежность полоснула Шона по груди, затуманила разум с новым рвением, и он еле сдержал порыв поцеловать ещё. И ещё. До окончания жизни на Земле, до встречи с Богом и до райских ворот. В голове тут же горячо пронеслось их возможное счастье: походы, поездки, объятия, весь чёртов мир маленьким игрушечным шариком в их руках. И захотелось этого также отчаянно, как когда-то хотелось пригласить Джен на ту вечеринку и предложить ей встречаться. — До скорой встречи, Финн, — Шон отступил, боднув последний раз его сморщенный от прищура нос. — Не пропадай надолго. — Ни за что, солнце, — Финн мягко улыбнулся, и щеки его покрылись довольным теплым румянцем, сделавшим весь этот образ счастливого странного хиппи ещё более трогательным, чем раньше. — После такого только идиот сбежит! — Ой, иди ты! Солнце уже скрылось наполовину за горизонт и часы пробили ровно десять, когда машина Карэн, коротко рыкнув, наконец тронулась в путь. Старенькая, ржавая от воды и накаленная здешним солнцем, она проехала пятьдесят с небольшим метров и наконец скрылась за поворотом первой гористой возвышенности, а Финн, последний раз взглянув в сторону уже опустевшего горизонта, подошёл к Джейкобу. — Ты как… в норме? — тихо спросил тот, складывая руки вместе, как всегда бывает у него при сильной неловкости, и нервно сглатывая какие-то, очевидно, заготовленные слова поддержки. — Ох, дружище… Как я могу быть в порядке? Я и дня не проживу, когда мы приедем, Кэсс меня на лоскуты порежет! — Ты же знаешь, о чем я спрашиваю. — Знаю, — Финн посерьёзнел; всякая веселая нотка в лице его померкла, и гадкое, неправильное осознание тронуло голубой взгляд. — Мы справимся. Оба. Как и всегда. Малыш Шон… сам не знает, на что способен. Поехали, Джейк. Не будем зря тратить время. Немного неуклюжо и рассеянно он обошел машину и сел на соседнее сидение, прислоняя горячую голову к прохладному стеклу окна. Джейкоб, простояв в неуверенности ещё секунду, сделал то же и завел мотор. Через несколько минут на развязке над Хейвен-Пойнт никого не было.