Секунда до полуночи

      Среди выжженных полей, пустынных змеевидных треснувших дорог одинокий холм выделялся лишь своими едва зеленоватыми боками и слабоосвещенной, зато густо засаженной голыми кипарисами верхушкой.       Словно дикий зверь, оглядываясь и пригнувшись ближе к земле, пробиралась сквозь сухие колючки кипарисов плотно укутанная в мантию, с накинутым на голову капюшоном фигура. Порывы ветра то и дело с переменным успехом пытались разоблачить гостя вершины холма, как, впрочем, и упавшие наземь, сухие, словно руки мертвеца, ветви деревьев — неплотная ткань мантии цеплялась за валежник, местами рвалась, а очередной порыв ветра и вовсе скинул покров с крадущейся фигуры.       Тихо выругавшись и уже не борясь ни с ветром, ни с негостеприимными кипарисами, женщина вырвала одеяния из безжизненных крючковатых лап и оценила открывшуюся впереди, заросшую сухой травой тропинку.       Ее быстрый внимательный взгляд и точные движения говорили об одном — здесь она не впервые. Осмотревшись в последний раз, гостья холма накинула на голову капюшон и засеменила по тропинке, приведшей ее к самой вершине холма, где на небольшой полянке среди понурых кипарисов стояла одинокая, покосившаяся от старости деревянная скамья.       Гостья холма глубоко вздохнула. Вид заброшенности знакомого и, видимо, дорогого сердцу места удручал, оттого она на какие-то секунды будто вросла в землю. Неподвижно застыв, почти не дыша, в своем сером одеянии она не особо-то отличалась от нескольких высоких валунов, торчащих из-под земли по всей площадке. Сильный порыв ветра заставил ее вздрогнуть и таки сдвинуться с места и пройти к скамье.       Присев на краешек, она еще некоторое время осматривала валуны, а затем достала из-под полы мантии аккуратно свернутые свитки.       — Что ж, — обратилась она в пустоту, — я обещала прийти… Я пришла. Хочется верить, что ты слышишь меня. Ты же слышишь?       Ответом ей стал лишь скрип верхушек старых кипарисов.       — Приму это за знак? — гостья невесело усмехнулась, развернула свитки и укуталась в мантию поплотнее.       Листы пергамента в ее руках выглядели ветхими, уголки местами отсутствовали, а аккуратные мелкие письмена то тут, то там были заляпаны кляксами, словно писавший этот текст не торопился, часто задумывался над следующим словом и забывал о своем пере, с которого то и дело капали чернила.       Стряхнув невидимые пылинки, женщина начала читать:       — Ты никогда не спрашивал меня об этом, не просил рассказать и не вдавался в подробности, и я благодарна тебе, так как вряд ли смогла бы в те дни воссоздать эту историю без лишних эмоций. Наверно, тогда я бы видела в твоих расспросах подтексты недоверия и попытки вразумить меня… — на этом слове гостья улыбнулась и тихо в сторону добавила: — Будто бы ты когда-то пытался это сделать… Ты слишком хорошо меня знаешь…       Видимо, воспоминания прошлых лет унесли ее мысли далеко прочь, так как она не спешила читать дальше, а вымученная улыбка на лице на мгновение уступила место расслабленности. Между тонких бровей исчезла напряженная складка, дрогнул острый подбородок, по впалым щекам побежали слезинки, вмиг окрасившие голубые глаза в еще более насыщенный морской цвет. Ветер вскоре осушил слезы, остудив лицо, что быстро отрезвило гостью холма, и она продолжила читать:       — Я и представить не могу, что происходило с тобой в те дни. Стыдно признаться, но в какой-то момент мне было все равно. Мне было удобно, что ты рядом, поддерживаешь меня и совершенно не интересуешься происходящим. А сейчас… — голос дрогнул, задрожали и свитки в руках.       В попытках успокоить себя она выпрямилась, расправила плечи и вдохнула холодный воздух полной грудью, но только для того, чтобы в следующую секунду сгорбиться над письменами и продолжить свою речь:       — … А сейчас, когда я наконец могу здраво взглянуть на весь тот ужас, в который превратила наши жизни, можно и поведать тебе все-все, с самого начала. Я начну издалека. Ты же не против? Верно? У тебя же есть время? — путница на мгновение отвлеклась от текста и быстро глянула на ближайший валун, — конечно, есть, — с усмешкой добавила она и вернула взгляд письмам: — Что ж… Началась эта бесконечно запутанная, леденящая кровь, захватывающая, поистине сравнимая с магловскими библейскими сюжетами, местами забавная, местами горькая и совершенно выбившая из меня все силы история задолго до нашей с ней встречи.       Мы тогда и подумать не могли, что в череде постоянных проверок, министерских рейдов, казалось бы, нескончаемых судов и бессонных ночей из-за вечно шумящих, непонятно из-за чего срабатывающих защитных заклинаний наступит внезапное послабление нашего домашнего ареста. Это было затишье перед бурей… Потом, конечно, после переезда, все вернулось на круги своя, — голос снова задрожал, ей потребовалась пара секунд, чтобы отдышаться и продолжить: — Как ты помнишь… Именно в это время она закончила свою учебу. У меня нет никаких сомнений в том, что с трудоустройством тогда у нее не было проблем. Выбирай — не хочу.       Хочешь заниматься научно-магической деятельностью? Уверена, Хогвартс не закрывал для нее двери. Писать? Поговаривают редакция «Ежедневного пророка» начала звать ее на стажировку еще до окончания учебы. Социально-просветительская деятельность привлекает? Что ж… — женщина понизила голос до шепота и с беззлобной усмешкой прокомментировала свои же слова: — После войны в странном желании подарить свободу каждой полумагической твари ее готовы были поддержать даже гоблины.       Но нет! – громко и с чувством гостья холма воскликнула и потрясла свитками, однако ее порыв быстро усмирил, словно недовольный шумным поведением, холодный ветер, — она ушла в самый далекий от социума департамент министерства, который можно было представить, — проговорила она то ли ветру, то ли самой себе, то ли безмолвным камням. — Конечно, на самые глубокие этажи Отдела тайн она опустилась не сразу. Я и без рассказов ее дружка… — она вдруг задохнулась, с силой сжала губы и, будто не смея произнести имя, со свистом выдохнула и только после нескольких вдохов продолжила, — знаю, что сначала было все иначе…       И снова замолчала. Глаза бегали по строчкам текста, продолжить читать женщина не решалась. И эту тишину ничто не смело нарушить: утих внезапно ветер, даже старые кипарисы приглушили свой скрип. Не скоро, но гостья холма обратила внимание на затишье и с осторожностью огляделась по сторонам.       — Ты здесь? — прошептала она и замерла.       Тишина ей не ответила.       Передернув плечами, она вернулась к письму:       — Новая жизнь не была ей по вкусу, несмотря на то, что эти новые правила и реалии сулили прекрасное будущее. Природное острое чувство справедливости, утопические желания лучшей жизни для всех и нерушимое упорство быстро сделали ее изгоем, белой вороной, которую никто не хотел понимать, — грустный смешок закончил это предложение, и незнакомка в очередной раз прервала чтение и с нежностью взглянула на пару ближайших камней, — опять оправдываю? — спросила она у них.       В ответ заскрипел один из кипарисов.       — И то верно, — промолвила гостья одинокого холма и опустила глаза к свиткам. — А как тут поймешь? Разве не за это боролись они? Разве не для того, чтобы разрушить старый мир и построить новый, тот, в котором будут жить хорошо те, кого ранее угнетали?.. Для нее все было не то.       Первое время она пыталась бороться мирно, предлагала реформы и решения, но новый мир не хотел ее слушать, ведь победителям нравилась эта жизнь, а она вдруг задумалась о тех, кто проиграл, и о тех, кто в войне не участвовал. Непонимание, внутренние противоречия загнали ее в Отдел тайн, а зародившаяся идея новой борьбы привела к нам.       Зря я тебя не послушала тогда. Зря… Ведь у нас был шанс бежать и начать нашу новую жизнь.       На этих словах текст на первом листе обрывался жирной кляксой, от которой в сторону уходила тонкая черта, словно после оплошности перо окунулось в лужицу чернил. Автор письма наверняка хотел продолжить свои мысли, но оставил их на второе письмо и это завершил уже потускневшим, нечитаемым числом и подписью — черта от кляксы к концу свитка сформировалась в имя       «Нарцисса Малфой».