Перед грозой

      Луз почти встаёт с кровати, когда замечает на тумбочке рядом свою святую землю: книжка про ведьму Азуру. Артефакт, который, впрочем, не ломает стены; регалия, не способная разрушить ни гору, ни холмик, ни даже камешек. Но Луз защищена, пока стоит на своей святой земле. Она знает: никакой демон, какой бы могущественный он ни был, не пройдёт к ней; ничего плохого с Луз не случится, пока она под этой защитой.       Пока с защитой всё хорошо. Пока она так же чиста и полна благодати. Луз укрывается книгой от дождя; тогда же она понимает, что они обе тонкие: книга и она.       Ей холодно, постоянно холодно, но она никак не может привыкнуть. Холодно всё время от пробуждения до отключения; от пробуждения поздней ночью до момента, когда силы терпеть этот невыносимый холод не угаснут, и она не заснёт снова, чтобы проснуться уже более-менее нормально через пару часов.       Она встаёт, заваривает пыльцу фей и понимает, что больше в упаковке ничего не осталось; надеется — правда надеется, — на то, что на дне будет хоть что-нибудь: игрушка, или крыло феи, или хоть что-нибудь.       Это бы хоть как-то разнообразило приевшееся дно.       Она всматривается в конец упаковки, но почти сразу же упрекает себя: нельзя терять времени. У неё есть всё время мира до тех пор, пока не пройдёт лет этак восемьдесят. Смотрит в кружку с красно-белой жидкостью в ней. «Так вот, как выглядят восемьдесят лет», — мелькает в голове. Она отпивает, но слишком горячо. Она не решается больше прикоснуться ко времени — не хочет, чтобы обожгло.       Она натягивает на себя золотую мантию, цвета которой легли на её тонкие плечи там, по другую сторону окна. Луз Носеда поправляет одежду. Безмолвные поздравления витают рядом, когда её впервые обрамляет бордовый цвет: теперь она студентка Хексайда из ковена бардов. Грохот аплодисментов силится её оглушить, когда она стоит, окружённая бордовыми мантиями, скрывающими их опущенные руки: Луз Носеда, студентка Эбисуилла, выпускается с отличием. Грохот бумаг оглушает её, когда она понимает, что работа в императорском ковене — не всегда подвиги.       Заливая в себя уже еле тёплую жидкость, она замечает свой палисман, одиноко стоящий в углу среди всякого хлама. Луз давно на нём не летает, последние несколько лет используя только для того, чтобы подогреть забытый чай. Иногда задумываясь о том, что так было бы быстрее и легче добираться до своего четвёртого дома, имперского архива, она пытается переключить свои мысли на что-то другое. Луз не любит думать о том, что она теряет и с чем ей приходится жить; нет, с чем она заставляет себя жить.       Она осматривается в поисках файла. Малиновка-палисман с укоризной смотрит на неё из полумрака пыльного угла, но не удостаивается ответного взгляда — в её клювике файла нет.       Тумбочка не хранит в себе таких простых вещей. Тумбочка — место для волшебства: сверху покоится Азура; в первом ящичке хранятся рог Кинга, перо Иды и щепка дерева Совиного Дома — то, что она оставила позади; в ящичке посередине источает запах дома дикой ведьмы её отчёт про первого успешно исцелённого зверька — её ещё тогда целые, не омрачённые мечты; в нижней полке нет ничего, но и это тоже сокровище — никому не нужно ничего, никому не нужна будет Луз Дыра В Воздухе Носеда.       Кровать не знает заправленного белья с тех пор, как сюда приехала Луз. Носеда натыкается глазами на растение и молится, чтобы темнота сохраняла жизнь цветка в тайне от неё.       Всё испорчено.       Поломано, разбито на много частей, как его корни. Оторвано от безопасного, опало без сил на землю, как его листья. Спрячь Луз эту зелёную амальгаму в последний ящик комода, он так бы и остался пустым. Она взъерошивает себе волосы, с силой, надавливая, проводя руками по лицу; почти возвращается бодрость, затемнив уже обысканные участки. Нужно найти файл.       Луз находит его в самом глупом месте. Под подушкой.       Захватив сумку и палисман, она бредёт по улицам. Осень, оттого идёт дождь. Приятно пахнет надвигающейся грозой: сухостью, с которой причудливо смешался запах леса, отчуждённого, выращивающего свою тихую жизнь на окраине города; дождём, который пахнет стерильностью — капли дождя, падая на кости титана, прожигают небесную твердь, чистые и свободные, но падают уже холодными. Только те капли, которых ничего уже на небе не держит, роняют себя быстрее и остыть не успевают. Совиный Дом. Дверь. Надвигающаяся гроза — тоже гроза. Так думает Луз. Так Луз начинает идти быстрее.       Она встречает его, распахнув себя и обнажив своё большое сердце, открытая к новому и удивительному; тогда начинал только накрапывать дождь, точа дороги и замуровывая их в пыль. К тому времени, когда появился снег, она поняла: колонны вовсе не строение, а костры; она не знала, что попала не в свои мечты, а в борьбу, и сама не заметила, как они посыпались; не заметила, как дождь начал замуровывать её качающую кровь плоть, а снег мерзко липнул и никак не хотел уходить.       Она ещё надеется, что это мрамор, но редкие снимки, которые ей рекомендует вспомнить её телефон, напоминают, что надежда пуста.       Она не знает. Ей хочется спрятаться, только с кем-то; кому-то нет смысла прятаться. У кого-то плечи не подобны старинному фарфору, что может потрескаться от звука и разбиться от дыхания, осев осколками на землю, по которым потом с одной лишь мыслью будут ступать другие: «не наступай на трещины, упадёшь».       Кто-то ходит там, снизу, проходя мимо. Луз наблюдает за ними из окна, пытаясь вспомнить, какого это — смотреть на эти окна с другой стороны. Она не знает, как так получилось, но вот она здесь, в одном из кабинетов архива, в котором собралось ещё двое рабочих, теплящих ту самую надежду где-то у себя: кто-то — под крыльями, другая — спрятав её в своём сапоге, чтобы в самый неожиданный и, казалось бы, обречённый момент пронзить чьё-то горло.       Но Луз не верит в надежду.       Луз верит в малиновый чай с порошком фей по утрам и тонущие в нём слёзы — следы, что она пытается не оставлять; Луз верит в свой единственный цветок — он же единственное, что напоминает ей о доме, — и в то, что она каждый день забывает его полить, как забывает и то, сколько это длится; в конце концов, Луз верит в волшебство, ведь все совпадения в её жизни были к неудаче. — Прикройте, если что, — Луз и Скара садятся перед Мартином, чтобы никто не заметил, как он курит; Луз думает, насколько безопаснее, в отличие от сигарет земных, сигареты эти. Насколько она знает, в этих трубочках могут быть самые разнообразные ингредиенты: у Мартина в кармане всегда есть неизменные смоляно-мандрагорные, дым от которых очень зелёный; бывают из экстракта живых конфет и яблочные; мятные; самые дорогие — из титанического праха. Луз морщится, когда думает о том, что кто-то курит чей-то окостенелый труп. Хотя для аристократов это норма. Впрочем, аристократы в её жизни редки. — Луз? — Носеда обращает внимание на своих друзей. — Да? — Мартин и Скара убеждаются, что в этот раз Луз будет участвовать в беседе, и продолжают болтать: — Слышали, что у нас новый опцион появился? — Мартин выдыхает много дыма; Луз думает, будет ли видно через его грудную клетку, как в лёгкие попадает эта трава в форме дыма, как они силятся её вытолкнуть, содрогаясь и пытаясь заставить крик вырваться наружу; только вот в горле у Мартина давно уже проросли целые деревья. Но он не теряет над собой власть. Так было всегда.       Луз скучает по своим друзьям из Хексайда. Скучает и очень надеется, что они нашли работу приличнее просиживания жизни в архиве; от этой веры она и не читает их письма и уж точно не поедет их проведать. Но у Луз получилось их заменить. Скарой, которую время поменяло не менее, чем её саму, и Мартином, от которого пахло, как от Уиллоу: травой, растениями. Мартин рассказывал, что он, как и Уиллоу, рос среди зелёного; он рассказал, откуда у него берутся мандрагоровые сигареты — они выращивали эти капризные растения у себя, прямо вокруг дома. Луз думала о том, что мандрагоры подают куда больше признаков жизни, чем обычные травки. Как это ощущалось — срубать нечто настолько живое, но при этом настолько же пустое? Когда кто-нибудь срубит её, обнаружат ли внутри тела Луз хоть что-то? Что-то кроме того, что сгодится лишь для дешёвых зелий?       Почувствует ли она что-нибудь?       Насколько она пуста?       Что там внутри, за этой тонкой коробочкой из дождя и снега?       — Как думаете, она попросит себе секретаря? — Мартин докуривает, а то, что остаётся, стряхивает в коробочку, предназначенную специально для этого; Луз со Скарой всеми правдами, неправдами и полуправдами пытались узнать, зачем, но он всегда просто отшучивался. — Я, конечно, ни на что не намекаю, но, девочки, у вас нет шансов. — Ты будто из ковена иллюзионистов, ей богу, Мартин, — усмехнулась беззлобно Скара. — А что ты думаешь, Луз? — А? — Скара пытается. Они не были хорошо знакомы в Хексайде, но в её сознании ещё живёт память о том, какая Луз была раньше: бодрая, невероятно громкая, смеющаяся россыпью солнечных искорок; чуткая, альтруистичная, но заботящаяся и о себе тоже; целеустремлённая. Луз и сейчас справляется с работой очень хорошо, получая заслуженно хорошие рекомендации, но Скара понимает, что это вовсе не целеустремлённость. «Если осколки склеивать слишком долго, оно потеряет ту форму, в которую их пытались восстановить» — главное, чтобы хоть кто-то из нас к ней попал.       Что ещё остаётся? Если Луз не будет работать, то что? Она не стремится к премиям, но получает их; не хочет кому-то что-то доказать, хотя, вероятно, может. Просто боль-боль-боль в груди каждое мгновение Луз больше не вынесет. А работу-работу-работу — вполне.       Луз вернулась к делу, которое она изучала по запросу от имперских зельеваров; сверкали имена, которые Носеда будто бы и знала, но оставила в другой жизни. Где оставила себя. Луз сейчас смотрит на Носеду из окна, безмолвно, слишком тихо для той самой Луз; смотрит долго-долго. Носеда знает: это стекло ей не сломать. Она смотрит, говорит, что знает. Исчезает. И вот теперь Носеда снова побеждает Луз; та уползает куда-то в закрома самого нижнего ящика комода, оставляя на свободе Носеду.       Время летит, и Мартин в предвкушении беззвучно постукивает по столу. Он подбадривает себя Луз; Луз подбадривает себя работой.       В архив заходят имперские служащие, и Луз сразу понимает, что новый секретарь понадобится. Мартин тихонько покуривает свои сигареты, сидя у стены с Луз вдалеке ото всех. Иногда Луз чувствует себя с ним и Скарой чуточку теплее, но не знает, отчего: дело ли в том, что они таки её друзья, или потому, что они считают её своей подругой. Или в том, что тепло источают его сигареты. В любом случае, быть с кем-то здесь лучше, чем одной.       В конце концов, жидкость всего времени мира — одиночество, а порошок — люди рядом. Растворяются. — Если тебя возьмут секретарём, так даже лучше будет. Пора бы тебе хоть немного взяться за работу, Мартин, — улыбается Луз. — Что?! Да у меня!.. Ты же знаешь, что я и так всё делаю! — возмущается он. — Знаю, конечно. Знаю, что ты в курсе всех праздников, что когда-либо существовали, чтобы оправдывать свои ежедневные выходные. — У меня и сегодня должен был быть выходной! День волков, между прочим! — он наигранно воет, задрав голову. — День волчьей ягоды, гений, — они хихикают.       Луз смеётся искренне, сильно, звонко. Мартину кажется, что он наконец увидел те самые солнечные искорки, о которых говорила Скара. Они сыпятся из неё водопадами; поставишь бутылку в другом конце кабинета — она будет горячее, чем сердце Титана, и ярче, чем армагеддон светлячков. Только нужно спешить. Может, уже через пять минут Луз снова станет прежней. Они долго смеются, и Мартин думает, что никогда не смеялся так сильно.       Луз может залезть на потолок с помощью магии, но предпочитает страдать от ожидания по-другому: она ходит; поправляет свои взъерошенные волосы в порядок; репетирует свои реплики, которыми она будет говорить с потенциальной новой начальницей. — Жалко, что мы с тобой оба не можем отсюда убраться, — Мартин стал стучать по столу чуть более слышно. — Вспоминать-то хоть будешь? — Не только вспоминать, я же и приходить буду! — Уиллоу и Гас больно укололи Луз куда-то чуть ниже груди. Ида с Кингом укололи больнее. — А вот и Вы, — Луз поворачивает голову на звук голоса; Мартину кажется, что слишком быстро, настолько, что пару позвонков она себе сломала. В кабинет вошёл человек в имперской форме. — Как Вы уже наверное, знаете, Луз Носеда, у нас появился новый опцион, и он запросил себе секретаря…       Луз становится всё сложнее побороть своё желание полезть на потолок. Она сидит у кабинета своей новой начальницы и ждёт её, пытаясь зацепить незнакомые черты в проходящих мимо имперских служащих.       В канцелярии пахнет металлом, зельями и кровью. Все эти запахи витают в воздухе. Они слабые, но есть. Луз не обращает много внимания на двигающиеся массы, бредущие по коридорам, окружённые золотом; не обращает, но запоминает, как запоминают плакаты в медпункте. И одна их этих масс проходит рядом с Луз подозрительно часто. Она пытается не смотреть по сторонам и просто ждать свою начальницу, Эмити Блайт, но не может удержаться и смотрит на того, кто за ней следит.       Мужчина. В мундире. Луз сразу понимает, что он здесь занимает не последнее место. Он внимательно рассматривает Луз, и ей бы стало неуютно, не излучай он такую ярко положительную энергетику. Луз понимает, что ей стоило бы напрячься, но она не может. Они смотрят друг другу в глаза, и Луз начинает сомневаться в его положительной энергетике.       Улыбка.       Он улыбается искренне. Луз тоже улыбается, сдерживая желание захихикать. — Знал же, что она не выдержит! Говорил же! — Луз понимает, что он тоже сдерживает смех, и потому не может сдержать свой; он тоже сначала хихикает себе в руку, а потом открыто смеётся. — Луз Носеда, ты обеспечила мне бесплатный поход в таверну! Говорил же тебе, Пеш, я же тебе говорил!.. — Не за что… — Луз ничего не понимает, но ей не хочется игнорировать. Не сейчас. Не в таком месте. — Есть за что, Луз! Кстати, меня зовут Форд. Марк Форд, но обычно я просто Форд, — он протягивает ей руку; Носеда жмёт её, чувствуя, что это к добру. — Ты, верно, не совсем понимаешь, что происходит… Извини за всё это. Так уж получилось, что я хорошо знаком с твоей новой начальницей. Её зовут Эмити Блайт, но для нас она мисс Блайт. Её недавно назначили опционом, и я со своими подругами заключил пари, будет ли она нанимать секретаря… Как видишь, пари выигрышное, — Форд улыбается, и Луз чувствует внутри него желание запрыгать от радости. — Вы меня, конечно, уже откуда-то знаете, но… Меня зовут Луз Носеда, приятно познакомиться.       Форд несколько резко повернулся влево. Луз повернулась с ним.       Пыль рядом становится зелёной, начиная кружиться в новом танце; Форд смотрит на женщину приветливо; Носеда — с восхищением на Богиню.       Почему-то она заставляет Луз чувствовать себя более живой.       Волосы — каре с хвостиком, самые светлые луга и самые тёмные листья в тенях; ярко выраженные скулы, как бы сильно не хотелось — не найти ничего, что можно было бы потискать на этом остром лице; под чёрными и весьма длинными деловыми одеждами покоятся сильные руки; глаза замечают всё сразу — выхватывают из вещей их суть, которой больше не скрыться за ярким дымом, стенами, башнями, слоем вечных льдов; эти глаза — янтарь, в котором нет места для примитивных древних форм жизни; эти глаза — янтарь, который хранит в себе всю силу, какая только существовала. Позволь этой силе выйти — выживет только её владелица. Форд скрывается от них за углом коридора. Они заходят в кабинет.       Кабинет Эмити Блайт — это стол, уставленный замками с башнями из бумаг, папок и документов; два кресла у стола, одно из которых большое и высокое, чёрное и наверняка более удобное, другое — поменьше и дешевле; белые стены со странными рисунками, выполненными зелёными и фиолетовыми красками, а Луз не может вспомнить, видела ли она что-то такое в канцелярии; шкаф, в котором висят имперская униформа; два окна, одним из которых проветривают кабинет, другое же окно всегда закрыто.       Луз слышит её голос — начальница ловко мечет острые обломки янтаря прямо ей в трещины. — Итак, первым делом Вы должны понять, — Эмити садит Луз на кресло поменьше и просматривает анкету; Луз бросает в дрожь, когда она открывает её дело. — Носеда, Вы мой помощник. Вы выполняете всё, что я скажу; Вы подчиняетесь только мне и никому другому, если только я не приказала выполнять чужое поручение; Вы не строите из себя героев; самое главное — Вы не имеете права спорить со мной. — во время речи кураторша ходит у стола и время от времени с грозным видом, словно горгулья, останавливается; кажется, вот-вот она обнажит свои клыки и зарычит. — Нельзя шуметь; нельзя садиться на моё кресло; нельзя рыться в чём-либо, кроме документов; окно может быть открыто только одно, второе оставляйте всегда занавешенным; людей в кабинет приводить разрешаю только в случае смертельной опасности, впрочем, Вы можете привести только Клэр, Форда и Пеш; не таскайте сюда никаких ароматических палочек и подобной ерунды; если поставите ноги на стол, Вы их никуда больше не поставите. Всё понятно? — Да, Эмити Блайт, — отвечает Луз. Отвечает неправильно. Глаза Эмити угрожающе засверкали. Она нахмурилась и наклонилась к ней. — Либо Блайт, либо мисс Блайт. Услышу хоть ещё раз, как Вы, даже если меня рядом нет, называете меня по имени… — Блайт знает, что договаривать не нужно. Она видит, что Луз всё понимает. — Вы будете проверять мои документы. Служащим, к сожалению, приходится делать много административной ерунды. Тут отчёты об арестах, о благоустройстве домов и подобная макулатура. Найдёте что-нибудь странное или интересное — оставьте, я посмотрю.       Эмити. Она смотрит на неё, ей важно каждое мгновение; она изучает, она пытается запомнить, ей просто нравится смотреть на неё. Брови сдвинуты, из-за этого она выглядит ещё более строгой; на кистях рук еле различимы венки, у пальцев очень правильные костяшки. Она улавливает запах: слабый, едва различимый, но слишком уж знакомый. Приятный. — И не устраивайте катаклизмов. Я ещё вернусь.       Луз остаётся одна. Ей отводится время на размышления. И Луз думает. Эмити Блайт — солнце, заточённое в янтаре, где-то у сердца, то холодное, то жаркое; едва уловимый и до боли знакомый запах огненных пчёл с их мёдом, что странно: они не водятся в таких продвинутых городах, разве что в маленьких, в котором Луз и жила с Идой, когда они ходили собирать их мёд; шторм на спокойном, всегда ледяном море; чудо. Носеда исправно выполняет свою работу, просматривая документы. Понимает, что успела забыть скуку, поэтому не сразу осознаёт, почему её так тянет не выполнять поручение, а осмотреться в кабинете. Не замечает, как уже подходит к рисунку на стене.       Фиолетовая кошка, вытянутая полумесяцем, причудливо переплетается с зелёным полумесяцем, а вокруг нарисованы какие-то руны краской тусклее. Таких рисунков в кабинете несколько. На каждой стене. Они размером где-то с ладонь. Луз они нравятся. Она думает о том, как Эмити их рисовала. И чем. Может быть, шёлковым светом солнца, что она окунала в разные туманности, чтобы придать нужный цвет; или кровью врагов императора, которым она уже не понадобится; выводила твёрдой рукой свои символы, формулы создания звёзд и созвездий.       Она рассматривает мундиры. Не трогает их, а смотрит издалека. Недостойна прикоснуться к чему-то божественному. Те, кто их видит на Эмити, либо счастливчик, либо покойник. Луз очень сильно хочет примерить, но не может. Шкаф с одеждой гипнотизирует её, и она представляет, как ткань развевается на ветру, когда Блайт куда-то торопится; как она её снимает в конце рабочей смены, усталая, но удовлетворённая… — Документы потерялись в моей одежде? — Луз вздрагивает, как лань, над головой которой пролетела пуля, и оборачивается на звук голоса. Эмити Блайт теперь уже выглядит немного уставшей, и Луз гадает, сколько времени прошло. — Простите, пожалуйста, Мисс Блайт, я просто… — Да всё уже, — Эмити подходит к своему столу и смотрит на стопку проверенных Луз бумаг. — Маловато. И как долго ты рассматривала мои вещи? — Блайт коварно улыбается, поднимая бровь. — Я не знаю, — кураторша посмеивается, поудобнее устраиваясь в своём кресле. — Пойдём отсюда, заодно и расскажешь, как ты справилась со своим заданием.       Они вместе выходят из канцелярии, и солнце Луз под боком у сердца грозится взорваться, разорвать свою тюрьму и вырваться на свободу, но тогда осколки янтаря наверняка пронзят её легкие. Нечем дышать. Луз забывает дышать, когда смотрит на Блайт, и опоминается от звука собственных резких выдохов и глубоких вдохов. Она увлечённо рассказывает ей о том, что делала: о том, как долго-долго рассматривала запросы жителей города и отделяла бредовые от хороших; рассказывает о том, как избавила начальницу от десятка уморительных жалоб. Чувствуя себя другой. Эмити внимательно слушает, изредка покачивая головой. Луз радуется, что Эмити теперь не злая, но хочет, чтобы перестала быть такой равнодушной. Слабо капает осенний дождь; лужи, что он оставляет, красиво поблёскивают лунными бликами. — Мне кажется, я услышала достаточно, — говорит Блайт. Уже ночь, и всё небо усыпано звёздами и луной. «Сёстры Эмити». — Иди-ка спать, мне не нужна на работе спящая нахлебница. — Хорошо, мисс Блайт, — отвечает Луз. Она не хочет прощаться с Эмити, хочет проводить её до дома или куда-нибудь, куда ей нужно, но не может. Уже и правда поздно. Да и это не нужно Эмити. Она — просто секретарша, проверяющая её бумажки. Не больше. Может быть, меньше. Она хочет пожелать ей спокойной ночи, но это было бы странно.       Они уже отходят друг на друга на какое-то расстояние, как вдруг обе оборачиваются на какой-то шум. Кто-то там, в темноте, шаркает по земле и хрипит. На более освещённую часть выходит ведьма. Она пытается что-то сказать, но слова проглатывает что-то, что забралось в её нутро и душит. Наверное, это что-то в груди, ведь эта ведьма держится за неё. Пока не падает.       Луз смотрит на Эмити. Она хватается за неё в ночной темноте, чтобы не потеряться. Холод падает ей на плечи и стекает по рукам и ногам, замерзая на них; она не может пошевелиться, но ей отчаянно хочется быть с Блайт. В сдавившей Носеду темноте роется кошмарное нагромождение из мяса и костей, которое вот-вот вцепится в Луз, если Луз не вцепится во что-то. Но Эмити не спешит что-то делать: она оглядывается по сторонам, не видя очевидной опасности в темноте, и медленными шагами приближается к ведьме.       Хрип. Луз вздрагивает, она растворяется в дожде и падает с ним на землю. Разбитая, остывшая, застывшая в аннигилированном свете. Луз цепляется. Её ноги отрываются от земли, и Луз падает к Эмити; та успела её поймать, вцепившись своими руками в руки Луз. Они греют, и Луз смотрит в глаза Блайт, но в них нет солнца. Она хочет уйти, ей нужно убежать, но уже слишком поздно. Эмити освобождается от чужих рук и подходит к ведьме. Наклоняется и переворачивает на спину. — Эмити… — Луз слышит голос, и каменное изваяние растёт у неё в груди, заполняя её смертью. Дождь. — Клэр, что с тобой? — Эмити мягко трясёт ведьму за плечи. Даже нежно. Луз думает, что Эмити — тоже изваяние. Но сейчас мрамор дал трещину. — Эмити, ты… Я проиграла Форду? — Луз понимает. Она смотрит в глаза, сияющие лунным блеском, и видит, что ведьма рассматривает её. Она хочет оторвать глаза, хочет, чтобы Луна залила их, но лишь продолжает смотреть в смерть. Пока смерть не переключается на Блайт. — Клэр, скажи… — Эмити слабо улыбается. Луз видит, как дождь смывает мрамор губ с Блайт. — Носеда, Вы видели больницу, когда шли сюда. Бегите туда, расскажите им, что здесь произошло. Скажите им идти нам навстречу, — Эмити создаёт из мерзости, покоящейся в склянках на её поясе, голема, который поднимает Клэр себе на плечо. Луз чувствует, как к её спине что-то касается. — Носеда, живо!       Луз бежит изо всех своих сил, надеясь различить в темноте путь к больнице. Боль. Она спотыкается и падает. Кровь тонкой струйкой идёт из носа. Палисман. Луз небрежно седлает малиновку и летит в больницу, чувствуя, как что-то стекает в горло.       Луз очухивается уже в мертвецкой. Ждёт Эмити в коридоре рядом с комнатой, в которой лежит труп ведьмы. Луз чувствует себя… странно. Боязливо прижалась к стене и пытается не думать об умирающей плоти.       Пытается думать об Эмити. О её глазах, серьёзных, сильных; Блайт зрит гневно, но не холодно, а горячо, и Луз жарко. Греется своими воспоминаниями. Укутывается в них жадно и забывает про весь мир вокруг. Только через пару минут Луз осознаёт. Тепло. Она уже почти забыла, как это ощущается. Холод уходит. Чернеющий, гниющий, он мог бы в конце концов сгубить Луз, но он уходит. И Луз даже знает, чьими руками. — Первое дело. Поздравляю. Со мной работают только профессионалы. Обычно, — выходит Эмити. Луз не узнаёт прежнюю мисс Блайт: эта выглядит истощённой, уставшей; она слабо улыбается, сочувствуя Луз и Клэр. — Вы как? — Я… в порядке, — отвечает Луз. Эмити кивает и достаёт из кармана халата пачку с сигаретами. Фиолетовый огонь, вырвавшийся из её пальца, поджигает и испаряется. Идёт оранжевый дым, и Луз понимает, откуда в кабинете Эмити и на ней самой запах огненных пчёл. — А… А Вы как? — Я? — Эмити как-то странно поднимает обе брови, выгибая их странными дугами, и Луз думает, что не смогла бы в такую мимику. — Ужасно. На меня повесили тебя, так ещё и не смогла спасти ведьму. Её звали Клэр Хельм. Она была моей хорошей знакомой… Да чёрт с ней. Она была моей очень хорошей подругой… Чёрт… — Эмити сжимает руки в кулаки. Луз ощущает потребность подойти ближе, успокоить, обнять, шептать долго-долго, что всё будет хорошо, но боится, что она не дойдёт до Эмити, а станет заложницей её янтаря. Забытой. Ненужной. Её откопают когда-нибудь и просто выбросят гниющий лёд куда-то в реку. — Носеда… — Луз кажется, что глаза Эмити как-то странно блестят, и внутри всё сжимается в предвкушении того, что же она сейчас ей скажет. Но Эмити на секунду отворачивается, чтобы стряхнуть пепел в урну, и вот уже нет этого блеска. И этого странного выражения бровей. Эмити подобна надвигающейся грозе. Рвёт и мечет, разрушает и воссоздаёт, когда приходит, и завораживает, когда только грозится прийти. Луз хочет поймать частичку этой грозы в коробочку и долго-долго обнимать по ночам, чтобы больше никогда не было холодно. Но кто-нибудь когда-нибудь ловил шторм? И ловил ли шторм, пока он поёт лёгким ветерком в кронах деревьев? — с завтрашнего дня Вы приносите мне кофе. Пыльца фей должна быть фиолетовой; с момента, когда было горячо, должно пройти две минуты. Такое мне нравится больше всего. Можно немного сливок. За каждый день, в котором у меня не было кофе, оторву по пальцу.       Луз теряет ту мягкую Эмити и врезается в жёсткую и не дающую нигде слабину Блайт. Но Луз теперь верит в надежду.       Она возвращается в дом и честно пытается заснуть, но не может. Её слишком тревожит произошедшее… Слишком волнует. Янтарное солнце почти рассыпалось в осколки, каплями слёз истязающими землю, но устояло. Луз думает, что никогда не видела ничего… Монументальнее Эмити. Чего-то настолько же крепкого, недвижного в своей силе.       Луз внимательно изучает всё, что связано со своей новой работой. И с Эмити. Эмити Блайт — дочь владельцев «Blight Industries», недавно поступившая на государственную службу и очень быстро продвинувшаяся до звания опциона. Луз думает, что этим всё не кончится. Блайт наверняка хочет занять должность выше. Луз думает, что у Эмити получится. Уверенный взгляд Блайт колит её в сердце невыносимым холодом, и Луз отчаянно хочет увидеть её снова. Холод лучей оплетает её ноги, и она встаёт, она ходит, она прыгает, она должна двигаться. Мельтешащую амальгаму заметить легче, чем покойную.       Зелёная амальгама мельтешит листьями. Луз только сейчас понимает, что растение не покойно. Сколько оно жаждало помощи? Как долго страдало от того, что его не замечали? Как сильно оно жаждало внимания своей богини? Недостаточно. Луз смотрит, как мельтешащий лист тихо опадает, направляемый лунным светом.