Перед грозой

      Река. Эмити сидит на высоком берегу, слушая её журчание и свесив ноги вниз. Небо становится мутно-серое, но оно всё равно ярче холма и деревьев, что растут на нём. Эмити знает это место. Она постоянно слышит его где-то на задворках своего разума; оно яростно стучит в двери, стены, бьётся в попытках сломать их и затопить всё внутри. Оно капает всегда из разных мест, и у Эмити не получается защитить себя. Эмити не умеет защищать — только нападать. Она кричит угрозы и проклятья, которые звучат не соответствующе; будто что-то совсем иное, что так долго рвётся из горла Эмити, она испепеляет и небрежно раскидывает по всей округе, чтобы показать всем: «мне всё равно»; она бродит по одним и тем же затопленным коридорам, пытаясь не обретать сознание до тех пор, как не дойдёт до конца; пускает внутрь свет, но не видит его.       Она устаёт. Руки ломит, и они больше не в силах держать голову; позвоночник вспыхивает внутри яркой болью, но она быстро проходит — янтарь шёлковыми линиями проходит вдоль, успокаивая чувства, отбирая чувства; она не может держаться и падает на землю прямо поперёк дорожки. Чёрные ветви нависают над ней, закрывая часть неба. И она эту часть больше никогда не увидит, как не увидит и лягушек, и деревьев, и того, кто был за ними.       Но Эмити не открывает. Она лежит на стенах, придавливает собой темницу, уперев ноги в потолок, и не замечает, что она не с той стороны клетки. — Варежка! — голоса Эмиры и Эдрика привычно сплетаются в один. В голос Эмити. Она смотрит на свою семью с зелёными макушками, широкими улыбками и весёлостью, повисшей в воздухе; её семья садятся рядом. — Мы уж и не думали, что найдём тебя. Если тебе нужно побыть одной, река — точно не лучшее место. Впрочем, мы тебя везде отыщем. — Мы подумали, что наша сестричка уж точно не повторит своих многочисленных ошибок, но вот она ты, в своей ошибке. — Что вам надо? — Эмити пытается говорить как можно строже, чтобы они не почувствовали дрожь, пробирающую её от ног до голосовых связок. — Что опять произошло? — они становятся серьёзными, и это делает ситуацию лучше. Для Эмити. Она получает право на слёзы, право на помощь, право на откровения, на открытие. — Ничего. — крик оглушает Эмити; она пытается встать, что-то сделать, но её усилия всё равно, что сучок в реке. Она корчится, закрывает уши, но это не помогает. Серый сорокопут нанизывает на этот острый сучок слёзы, помощь, откровение и открытие, и они кровоточат, чтобы у Эмити всегда оставалась эта река.       Эмити просыпается от собственного крика, подскакивая на кровати. Сидит, подперевши лицо руками, и давит ногтями в кожу, чтобы прийти в себя, разогнать туман; чтобы проснуться прежде, чем уйти слишком глубоко под воду; прежде, чем оказаться замурованной во льдах, что когда-то двигались. Как и когда-то двигалась она. Чувствует влагу у глаз и зевает: всегда после зевания влажно. Эмити не хочет думать о воде и дальше, поэтому встаёт и тянется за раскалённой магмой — сидром. Открывает бутылку, делает глоток и снова прячет лаву так далеко и надолго, как только может; желание разрушить что-нибудь не пропадает. Разрушение замещает разрушение.       Удар по столу, и с него слетает несколько кружек; по вешалке, и вся одежда разлетается по комнате; по стенам, и все портреты, повешенные задом наперёд, рассыпаются трещинами на рамках. Эмити хочет выбраться, хочет выцарапать, выбить себе путь наружу, сколько крови бы это ни стоило; в исступлении она оседает на пол и смотрит на опавший к её ногам портрет с тремя зелёными макушками. У неё нет сил отвернуться, и она пытается смотреть не на Блайтов, а на трещинки. Эмити не считает время, но понимает, что пора идти на работу, когда несмелые лучи солнца, напуганные гневом янтарного, таки появляются на трещинках.       Эмити встаёт, потирая ушибленные костяшки. Каждый раз она может просто начертить один круг в воздухе, чтобы они перестали саднить, но каждый раз она хочет забыть об этом и забывает; она убегает от вопросов, прячась в мундир, и убивает ответы, оставляя их гнить на перчатках. После воспоминаний всегда дурной привкус во рту, и она выжигает его горячим кофе; но почему-то она не позволяет себе не ждать две минуты.       Эмити чувствует, что слишком много думает, и начинает собираться, подбирая с чёрной кляксы из одежды на полу мундир и широкие штаны и натягивая на себя. Мысли преследуют её тонкой струйкой боли, торчащей из разбитых костяшек; пылью, танцующей в нежном свете солнца своей хаотичной непредсказуемостью, и Эмити завидует ей — у пылинок оттого нет кошмаров, что кошмары не могут ничего про них узнать.       Кошмары знают всё про Эмити.       Эмити вешает себе на пояс палисман и пару склянок с мерзостью, у зеркала завязывает волосы в хвост и поправляет одежду. И вот у зеркала уже не Эмити, а опцион мисс Блайт; глаза больше не знают страха, смотря на мир угрожающе-надменно; руки больше не дрожат, а уверенно держатся за пояс или рукоять палисмана. Ничего лишнего, только сосредоточенность и сила, вечные в янтаре. Но почему она ощущает незастывшую воду в самых глубоких залежах?       Блайт входит в канцелярию. Она быстро проходит мимо коллег, коротко кивая всем головами, иногда задаваясь вопросом — что из этого портреты на плакатах, а что — настоящие люди; оборачивается, когда слышит ехидное: — Мисс Блайт! — Форд. Ещё один опцион. Она знает его потому, что они порой проводят вместе операции, но предпочла бы его не знать. — И что будет сегодня? — Эмити идёт быстрее. Форд тоже ускоряет шаг, чтобы не отстать. — Привезли ведьму, попала в заварушку какую-то. Примечательна тем, что, будучи ничем не примечательной, очень заинтересовала наше руководство. Они очень заинтересованы в том, чтобы мы расследовали это дело. — Боже… — Эмити раздражённо выхватывает папку из рук Форда и смотрит. Двадцать пять лет; только Белос один знает, что там и где поломалось да повредилось; следы неизвестного проклятия, от которого… Значит, должно быть тяжело. И во время дела придётся импровизировать. — Дайте угадаю, Вы будете мне ассистировать? — Что? Нет, это Вы будете мне ассистировать, — Эмити не злится. Она знает, что даже если за этими озорливыми глазами опциона и не видно такого, он уважает Эмити. И точно не будет претендовать на роль центуриона, если придётся бороться с Блайт за это место. — Спасибо, что предупредили, — Эмити вспоминает предыдущую ночь. Кошмар. Ночь, принявшая самую ужасную из своих форм. Эмити долго не могла уснуть, думая о ней. Об её милой, чудесной Клэр. Её певчий соловей, который перепел бы с лёгкостью всех этих поганых бардов в поганых тавернах, которые не доводили Эмити до тошноты лишь из-за неё. Которые не доводили до ошибок из-за неё… Которая не была ошибкой. — Мисс Блайт, что с Вами? — Форд преграждает собой дорогу, чтобы Эмити выложила ему свою душу. Иногда Эмити это нужно. Иногда, когда шум механизмов в стенах становится невыносимым, когда они поглощают её изнутри, когда она чувствует, что в груди у неё начинают крутиться шестерёнки, медленно вгоняя бур в сердце, ломая, разбивая в кипящие осколки рёбра, ей это нужно. Сейчас ей нужно кого-то ударить. Форда тоже можно. Она останавливается, метаемая во все стороны бурей; ветер поднимает её кулаки, и она пытается бороться с потоками. С нисходящими потоками. Её рвёт, она хочет рвать, она скалится, она разбивает голову Форда о стену, и из неё текут механизмы, шипящие под горячей кровью… — Пошёл нахуй, Форд.       Эмити подходит к своему кабинету. Она пряталась там от навязчивых просителей, кошмаров и всех катаклизмов, какой бы природы они ни были; она может назвать это место своим домом, ей даже захочется. Куда приятнее возвращаться в аккуратный и тихий кабинет, чем в квартиру, будто бы только что пережившую вторжение грабителей и давящую на уши капающей откуда-то тяжёлой водой.       Центурион категорично отзывался о первом рисунке на стене, но Эмити закинулась пеплом несказанных и странных слов и, обложившись «мне похер», нарисовала ещё. Центурион был в ярости, но увольнять Эмити не осмелился — слишком ценный сотрудник. Эмити всегда что-то делает не по правилам, если это не касается напрямую её работы: может высморкаться в страницу из устава про дресс-код, расхаживая в безрукавке и шароварах, стукая по полу не туфлями, а тапочками; разорвать зубами в клочья договор, в котором говорится об уважительном отношении к коллегам, разорвав зубами в клочья молоденького тессерария в горячей устной перепалке; язвит ну слишком уж тупым старшинам.       Может, ей действительно всё равно.       Она входит в кабинет и чует, как переплетается мёд с чем-то фиолетовым; оглядываясь, обнаруживает свою подчинённую с двумя стаканами. Эмити ещё не привычно видеть её здесь, но она хотя бы перенимает на себя бремя мученичества бумажками. — Я так полагаю, кофе? — Эмити садится на стол перед Луз и берёт стакан. Тепло. — Прошло две минуты? — Да. — Фиолетовая? — Да. — Немного сливок? — Да. — Ну-ну, — Эмити отпивает ароматный кофе с полной уверенностью в том, что что-то не так. Но что-то определённо даже лучше с этим кофе по сравнению с тем, что Эмити делала себе сама раньше. — Бывало и хуже. В следующий раз старайтесь лучше. Чувствуется, как две минуты… Раскроете секрет, Носеда? — А секрет прост, мисс Блайт. Грела, заслышала Ваши шаги в коридоре и перестала. — Эмити встаёт со своего стола и кидает к рукам Луз папку с делом потерпевшей. Блайт чувствует себя как-то странно, доверяя свою работу кому-то другому. Во время заданий ей только ассистировали, но всё самое ключевое делала только она; бумаги все проверяла тоже только она, засиживаясь допоздна в кабинете и порой ненароком засыпая. Кофе она тоже всегда делала себе сама. — Нарисовалось сегодня дело. Двадцать пять лет ведьме, наткнулась не на тех и поломалась. Подробнее там написано, — Блайт ходит вокруг стола, порой отпивая из стаканчика. — Никто ни в чём не уверен, поэтому ещё нужно посмотреть архивы на случай проклятий, подобных тех, что наложили на… На… На эту. Так что к Вам иногда будут заходить мои коллеги. Елена Джанашия — девушка лет двадцати пяти, чуть ниже тебя ростом… да и выглядит более хрупкой. Хотя, казалось бы, куда тоньше… Её чёлка либо закрывает правый глаз, либо закреплена красной заколкой. Она у нас по бумажкам. Аннеке Пеш высокая, не обделена чувством юмора и мышцами; мундир ей великоват, потому что она слишком высока для обычных и слишком низка для тех, что предназначены монстрам и подобным индивидам. Она занимается просьбами, потерпевшими и всяким таким. Марк Форд — блондинчик с карими глазами. Опцион, — Эмити целится с другого конца кабинета в урну; бумажный стаканчик кофе попадает ровно в цель, и Эмити самодовольно улыбается. Хватает со стола второй стакан и отпивает, но, покрутив на языке жидкость, корчится, понимая, что это точно не кофе и точно не что-то вкусное. — Чай без сахара?! Носеда, это омерзительно! — Эмити смотрит задумчиво в кружку; расстроенная Луз поднимает голову только тогда, когда Эмити принимается снова наворачивать круги вокруг стола, неторопливо поглощая чай. — Приходит кто-то из них — Вы открываете, бросаете пару рядовых приветственных фраз и позволяете им вытворять такие фокусы с документами на эту девчушку, какие только им нужно будет вытворить; захотят тронуть что-то другое из моего кабинета — троньте их. Понятно? — Да, мисс Блайт, — Эмити кивает, ставя стаканчик с чаем на стол. Луз с удивлением замечает, что он пуст. Когда Эмити уже открывает дверь, собираясь выйти, она слышит голос Носеды: — А Вам понравилось? — Блайт разворачивается и хочет съязвить, но этого не позволяет ей сделать действительно хороший кофе. Поэтому она молчит. — Тогда… Удачи? — Эмити кивает и выходит, оставляя Луз наедине со своими… с их папками.       Эмити заходит в секцию, в которой последний раз видели Елену, бродит, пытаясь не ощущать сбивающий с толку запах растений, которые так любит Лена, и ищет её. Эмити никогда не нравилась трава и подобные ей паразиты. Такие запахи всегда неприятно бьют по носу, а если их слишком много, Эмити начинает чувствовать себя плохо; она бродит среди бесконечных папок, борясь с желанием поразбрасывать все эти бумажки и сжечь дотла эти мерзкие лабиринты, в которых вместо минотавров за ней гонятся тошнота и ярость.       Эмити сейчас уже и не вспомнит времён, когда не ненавидела эту зелёную расу мучителей. Все вокруг почему-то по ним с ума сходят и готовы хоть целыми днями им корни целовать, но Эмити так легко не проведёшь. Она не справляется с подавлением своих иррациональных желаний и берёт в руки вазу, притаившуюся между бумажками, в которой растёт какой-то цветок. — Ты можешь провести Елену, ты можешь провести Пеш, да хоть самого Белоса, но меня… Нет, со мной ты не справишься, — она всматривается в красные соцветия, ощущая веющий от них холод. Такой холод сложно перепутать с каким-либо другим — это — смерть; мороз во время провалившейся миссии и слёз; холод, расцветающий раскидистым древом после потери. Он душит её руки, не давая им держаться ровно; сдавливает ноги, и Эмити не падает только оттого, что знает, когда такое произойдёт в следующий раз, и успевает застыть в позе удобнее; Эмити поджигает судорожным огнём сигареты, пытаясь вытянуть из пепла жар и выморить из себя острые ветки. У неё получается, а потом она запирается в кабинете, чтобы спрятаться от мерзких, постоянно преследующих её миазмов; запирается от всего и во всём, прячась в коридорах, в которых всегда что-то капает; она слышит спрятанные в стенах механизмы, кричащие, скрипящие, молящие; она будет ломать себе ногти о стены, пока не упадёт без сил. Форд с Пеш найдут её и залечат руки, а потом будут сидеть в кабинете Блайт до её пробуждения.       Мысли прерывает знакомый голос, танцующий тихой песней, услышать которую — большая удача; впрочем, Эмити никогда не была ценительницей этого пения. Ей бы понравилось, но эту песню всегда неизменно сопровождают растения, паразитирующие на костях Титана. — Елена, здравствуйте, — Эмити садится на столик правее Елены. Она улыбается, смотря на Эмити. — Мисс Блайт… — она поправляет волосы, убирая чёлку. Улыбается. — рада Вас видеть. — К делу. — Да, конечно… — Елена сверяется с хронологией подобных нападений. — Я очень сожалею о Клэр… Она не первая. До того, как мы поступили на службу, точно таким же проклятием убили с десяток служащих императорского ковена. Странно, что нам об этом никто не рассказывал, при этом не изымая такие хроники. Может быть, не хотели лишний раз наводить панику? В любом случае, убийца никогда не оставлял ни единого шанса на то, чтобы мы его отыскали, ведь никто из жертв заклинания не выживал. Поэтому, скорее всего, мы имеем дело вовсе не с ним. Но этот кто-то другой располагает какими-то сведениями об этих убийствах, это точно. Может быть, заманивает? В случае, если наша пострадавшая расскажет нам что-нибудь из того, где их можно найти, конечно, — она передает Эмити документ. — Заманивает нас? — Эмити хищно улыбается. Взяв дело, быстро цепляет глазами буквы и цифры, складывающиеся в имена и даты происшествий и их подробности. — Отнесите это всё Форду. И сообщайте мне, если что-то ещё узнаете. — Елена кивает.       Эмити выходит в коридор, вдыхая воздух, не обжигающий приторной сладостью нектара и другой мерзостью растительного происхождения. Она прислоняется к стене и прикрывает глаза, чтобы обдумать.       Кто-то убивает императорских. Он убивает уже несколько лет, но периодами по несколько человек, чтобы, скорее всего, не привлекать много внимания. Что-то большое? Иначе нет смысла беспорядочно цеплять и убивать служащих. Он, вероятно, действует один, но у него есть союзники. Подражатели? Дикие ведьмы? Клэр…       Эмити пытается оттолкнуться от стены. Не получается. У неё щиплет в глазах, она открывает рот в попытке зевнуть, но орёт; она кричит в стены, пытаясь услышать, как эхом вполь прилетит обратно, отскочив от металлической поверхности внутри. Эмити не знает, чей крик она слышит, когда красные нити обрамляют её, когда она кричит, когда она плачет, когда падает… Боль тонкой струной расцветает от затылка к рукам и сообщается со стеной. Эмити встаёт на ноги. Напротив неё стена с новыми трещинами. Эмити оглядывается. Рядом никого нет. О трещинах никто никогда не узнает. Она надевает кожаные перчатки, потуже натягивая их на кулаки.       — Пеш, Форд, что обсуждаете? — Эмити заходит в палату к пострадавшей. Выглядит она и правда так себе. — Мисс Блайт! — Пеш встаёт со стула, стоящего совсем рядом с кроватью их героини дня, и улыбается. — Да так, на самом деле, ничего важного. Вы знаете. Анекдоты рассказывали, — Пеш плавной поступью быстро выходит из палаты, оставляя Эмити с Фордом. Блайт садится рядом с ним на стул, ещё сохранивший тепло добродушной великанши. — Как она? — спрашивает Эмити, рассматривая пациентку. Она прерывисто дышит, и из горла её то и дело срываются хрипы; она вся бездвижна, и только грудная клетка хаотичными толчками вбирает в себя воздух и выхаркивает остатки жизни. Соберёшь всё, что осталось, — не получится даже муравья воскресить; руки покрыты тёмными пятнами, и Эмити думает, что под пациентской туникой ещё больше таких следов. Эмити думает, насколько они все хрупкие. Эмити думает, что она похожа на кого-то болезненно-близкого. — Ей херово, — выдыхает Форд, поджимая губы. — Но она успела нам кое-что рассказать, — Эмити очень хочется закурить, стянуть с себя кровавые тряпки, отделаться от страха и обязанностей. Подготовить себя к спасению. Она смотрит на Форда и чувствует в нём то же желание. — Форд, отдохни. Иди анекдоты придумывать, — они оба усмехаются.       Эмити заходит в кабинет и сразу же закуривает. Смотрит в окно, выпуская в него дым со смертью. Через несколько десятков минут начнётся разведка, и она пытается стабилизировать себя, замедлить свои мысли, дыхание, движения. Чтобы прийти к воспоминаниям не так быстро. Она кого-то напоминает, её будто выдернули из омута мыслей Эмити или кратера её кошмаров и вставили прямо в глаза. Это невыносимо, невыносимо, невыносимо… — Мисс Блайт? — Эмити оборачивается и вспоминает, что она тут не одна. Луз Носеда. Эмити думает, что она хотя бы лучше, чем Лена. Пока что не показывала неуклюжести. Только излишнее любопытство, что некритично. — Носеда, — Эмити садится напротив практикантки, утонувшей в документах, и потирает глаза. — как успехи? — Всё хорошо. Познакомилась с Вашими коллегами, трогать их не пришлось, — Эмити пытается сделать кольца из дыма, но сбивается и выходит только обычная полоска. — мисс Блайт, как Вы? — Носеда, отставить глупые вопросы, — Луз невидимо огорчается, и Эмити утопает в мягкости кресла. Она получает право на отдых; на перезагрузку; на спокойный разговор ни о чём с надоедливой секретаршей с несмелой улыбкой. Она потирает виски и погружается на безопасную глубину, где её достанут разве что редкие пузырики воздуха откуда-то снизу; дым медленнее движется по комнате, и она начинает забывать выдыхать; редкие голоса вечерней канцелярии улетают вместе с пчёлами. Эмити открывает глаза. Носеда откладывает папки подальше от себя, от них, и посвящает себя всю Эмити; кошки с рисунков мирно сопят на Луне, а кошка-палисман задремала у неё на коленках; Блайт студит свою кровь.       Передышка.       Мисс Блайт и дикие позволяют друг другу подготовиться к сражению; заключают временное перемирие с одним лишь условием — после него идти до конца. Эмити докуривает одну сигарету и принимается за вторую; на этот раз у неё получается сделать круги. — Я думаю, что вы все хрупкие, — Эмити собирается с мыслями и пытается уговорить их правильно встать в правильный порядок; они, кажется, соглашаются. — Вас, верно, очень интересует всё… Та ведьма, с которой мы вчера встретились, Клэр… Она была моей подругой. Хорошей. Мы очень много времени проводили вместе. Реже, конечно, чем Вы, наверное, проводите со своими товарищами, но тем не менее. Мне этого хватало, чтобы… Да и ей этого, может, хватало. Мы однажды вместе ловили диких ведьм, и её чуть не… Но я её спасла, я думаю. А сейчас… Нет, я… Я всё… С этим надо было разобраться давным-давно. Вокруг меня одни кретины… — Эмити дышит кольцами, циклично стряхивая пепел в урну. Открывает глаза. — Носеда, какого чёрта?! — Простите, — Луз сидит рядом с ней на столе. Слишком рядом, неприлично рядом, почти касаясь своим носом носа Эмити. — просто мне очень нравятся предыстории… — Мисс Блайт! А, ой… — в кабинет заходит Форд и спешивается с хорошего настроя, пересаживаясь на весёлость, заметив Эмити и её секретаршу в странной позе. — Извините, что помешал… Я отойду от кабинета, не подслушиваю… — Форд выходит, задыхаясь от борьбы со смехом, а из горла Эмити сквозь сомкнутые зубы вырывается грозное рычание; Луз отходит на приличное расстояние. Эмити бросает бычок в урну и выходит.       Коридоры встречают Блайт холодом, от которого она уже успела отвыкнуть. Она ломает морозную дрожь в себе, но та не исчезает, просто заползая куда-то в ноги, чтобы быть дальше от рук; она будет надеяться на то, что Эмити проиграет и не заметит, как она выползает и оплетает её сухожилия тонкой струйкой холодного ручья. — Пора? — спрашивает Эмити, забрасывая лиризм куда-то в груду своих одежд, которые так и остались лежать на полу у неё дома. — Ага, — они идут к выходу из канцелярии, и Эмити в последний за рабочую смену раз позволяет себе прикрыть глаза; она видит глубоководных тварей, выброшенных на берег, и не верит, что им принадлежит такое красивое пение. Чужие, потерянные; их глаза закрыты, а жизнь сходит на нет. Даже если получится донести их до воды, никто не решится падать до дна, чтобы спасти их. С рыб капает.       Эмити чувствует, как ветра силятся бросить их обратно. Сдуть с возвышенности, к которой волне сложнее добраться, погружая не оказывающую сопротивление землю в струны, плотной сталью сжимающие пойманное в тисках, выворачивающих суставы на руках. Эмити чувствует, что сегодня с ней этого не произойдёт. Не сейчас. Работа. Дойти до скалы, в которой укрылись дикие…       Но Блайт сосредоточена не на деле. А на лице. Она будет думать о ведьме, вспоминать, позволив рукам делать всё самим. Она будет бороться с тошнотой, с холодом. Она будет бороться со своей памятью, чтобы перекроить все лица, как будет ей угодно, чтобы глубоководные твари не почуяли крови; будет кричать, плакать, ломать свои ногти, но не сейчас.       Они стоят у скалы среди лесных массивов, находящихся рядом с городом. Ничем не примечательный кусок камня на самом деле скрывает за собой логово диких ведьм, периодически совершающих набеги на имперские караваны. Эмити приходит в себя и окидывает взглядом новобранцев и солдат поопытнее. Немного. Пять совсем уж новичков и двое поопытнее, считая Форда. Её потряхивает, горячая дрожь терзает нервные клетки, заставляя наполнять разум Эмити одним лишь желанием, но она заливает раскалённый воздух, вспоминая про самообладание. Она отворачивается от них и улыбается, она шепчет угрозы, и они тяжёлыми каплями яда стекают на траву; и цветы вянут, и лепестки их сереют, превращаясь в пепел, уносимый ветром куда-то под воду. Её трясёт, она честно пытается с этим бороться, она выплёвывает магму, но та лишь оседает где-то под бесконечно тёмной толщей воды. Эмити хочет что-то ударить. — Мисс Блайт, — к ней подходит Форд со своим палисманом, вороной. Иногда он пытается накормить птицу мёртвыми голубями, но она постоянно отказывается. Эмити она раздражает.       Они вдвоём подходят к скале почти вплотную. Эмити оборачивает мерзость вокруг своих ладоней и замуровывает свои руки в твёрдых перчатках фиолетового цвета. Эмити гадает, какой цвет получится, если смешать фиолетовый с красным? Наверное, она уже видела это, но не может вспомнить. «Лиловый?»       Она вспоминает. Из глубин всплывает ящик, покрытый мерзкими водорослями и тиной, утопленный Эмити уже как десятилетие… Тот мальчик покрасил эти перчатки в лиловый. Отплатил так свои насмешки по поводу любви Блайт к чтению детям книжек. Она улыбается воспоминанию и хочет оставить ящик себе, вытянуть его к себе на землю, но когда она тянется к нему, якорь стремительно погружается ко дну, таща за собой воспоминание. Эмити хватается за прогнившие доски, но слишком сильно, Она просто отламывает их. Хватается за якорь, тянет его на себя, но он непреодолимо сильнее, и она кричит, она проклинает того, кто тянет воспоминание вниз, эту бесконечную силу…       В руках остаются короткие отрывки. Она смотрит, как Эмити помладше замахивается рукой и изо всех сил опускает её на чьё-то лицо. «Чёрт, самое интересное утонуло…»       На скале проведено палисманами два круга. Эмити бьёт по каменной стене, и она рухает, открывая им коридор. Создаёт световой шар и начинает идти внутрь. Слышит, что другие последовали за ней. Внутри скалы холодно, и от Блайт исходит пар. Она напряжённо вглядывается в неосвящённые участки, дрожа от предвкушения. Ей нужно что-то ударить, и если здесь никого не окажется из диких, ей придётся вымещать это желание на ком-то, кто окажется ближе. Она пытается дышать, и в нос врезается резкая чистота воздуха. Она знает этот запах. Это запах ржавчины, скрипучей, тонущей. Рядом вода. Эмити улыбается и еле сдерживается от крика.       Они заходят в пещеру, обрамлённую мягким голубым светом. Эмити быстро находит источник — озеро, растёкшееся прямо посреди каменных сводов. Блайт изучает место. Озеро неглубокое, но ближе к центру можно утонуть, если всплыть не получится. По бокам есть ещё два коридора, подобному тому, из которого они сюда пришли. Эмити всматривается в них. Смотрит наверх. Поворачивает голову назад. Ищет. — Мисс Блайт, что прикажете… — жарко. Эмити бросается в сторону, и Форд, стоявший за Эмити, успевает начертить в воздухе круг и тушит пламя, полетевшее в них. Они напряжённо озираются по сторонам, пытаясь найти источник заклинания. Жарко. Эмити чертит на земле круг и создаёт перед собой каменный столп, в который врезается сгусток огня. Дышать. Эмити дышит, вслушиваясь в пещеру. Она слышит сбившееся дыхание новобранцев и такое же мерное, как и у неё, дыхание Форда. Тихое журчание озера. Дыхание. Солдат переминается с ноги на ногу. Дыхание. Вода. Гул слева. Эмити подрывается с места, уклоняясь от острых копий из камня, и размахивает руками, резко вычертив круг. Вспышка ослепляет их, и Эмити рычит, прикрывая глаза, успевшие привыкнуть к темноте. Она слышит топот стальных сапог солдат, крики. Открывает глаза.       Она оказалась права. Пещера оказалась в разы больше, а то небольшое помещение, в котором они оказались, было иллюзией. Эмити изучает. Справа три колдуньи, слева круг. Эмити устремляется вперёд, уклонившись так от молнии; но молния не промахивается, а попадает в грудь одного из новобранцев. Эмити сокращает дистанцию с дикими, не слыша, как недавний солдат становится трупом, рвано выдыхая жизнь. Она чертит круг влево, создавая каменную преграду; о камень что-то разбивается, и Эмити по шипению догадывается, что в неё кинули зелье. Она выглядывает из-за своего укрытия. Одна дикая чертит круг на земле, и солдаты, пытавшиеся к ней подобраться, падают. Она чертит круг перед ними, но вместо убийства ей приходиться занять оборону: Форд атакует её молнией, и она откалывает от стены, закрывшей ведьму, большой кусок, который с треском опадает на землю; ведьма бежит, но следующим разрядом опцион попадает ей в ногу, и дикая падает. Жарко. Эмити пересоздаёт мерзость из перчаток в щит, прикрываясь им от огня; пот течёт на лицо, и Эмити сокращает расстояние между собой и дикой. Блайт не любит действовать издалека, поэтому, старательно уклоняясь от струй огня, она подскакивает к колдунье и, пока та не очухалась, перекидывает свой палисман в левую руку, а правой в мерзостной перчатке ударяет по виску; ведьма падает, потеряв сознание.       Эмити не может больше сдерживаться. Она хватает ведьмин воротник и снова чувствует боль, брызнувшую в лицо. Она скалится в попытке радости и продолжает окрашивать свои руки в лиловый. Дрожь льётся в её руки, и раскалённая кровь внутри требует от Эмити освободить кровь дикой от неволи плоти; Эмити рада выполнить волю крови и наносит удары по лицу. Пот капает со лба Блайт на дикую. Удовлетворённая Эмити изучает. Четыре солдата лежат на земле, один из них — пытаясь встать; по его разъеденному наплечнику она понимает, что зелье таки попало в цель. Она находит колдуна, который, пригнувшись, пытается сбежать. Эмити стреляет в него фиолетовым огнём и молится, чтобы он уклонился. Он уклоняется, и Блайт подрывается к нему; он замечает и задирает руку со склянкой смертоносного зелья в ней. Она пригибается и со всей силы бьёт по колену колдуна; улыбается хрусту и придумывает колкость зелью, разбившемуся за её спиной в нескольких метрах. Он падает, и Эмити, замахнувшись, наносит удар по лицу. Она почти хохочет и хочет ударить ещё раз, но вспоминает про самообладание.       Дыхание. Блайт закрывает глаза и пытается дышать, но ощущает, будто из её ноздрей вырывается огонь. Может, так оно и есть. Дыхание. Кровь. Дыхание. Дыхание. Кровь… Дыхание. Эмити открывает глаза. Некогда опрятную пещеру теперь рассекают каменные укрытия, поднятые из её сводов. Форд лечит раненного новобранца, и Эмити фыркает, не понимая, зачем. Трое солдат и ведьма. Солдат и колдун. Два солдата и ведьма. Солдат и колдун… Она замечает, что губы его двигаются в заклинании, и солдат падает. Держась за грудь. Там, где лёгкие. Как Клэр. Она слышит его прерывистое дыхание. Её хрипы. Блайт встаёт и, отряхивая перчатки от капель крови и пота, идёт к колдуну. Он, замечая её, чертит круг, и Эмити снова создаёт мерзостный щит, поглощающий в себя сильный ветер. Она подходит к нему на расстояние трёх шагов. Эмити хочет растянуть момент. Она улыбается, но колдун равнодушен; бросает едкие насмешки про их дикий ковен, но ему всё равно. Её выводит из себя его равнодушие. Она кричит и бросается на него; слева в неё летит струя огня, и Эмити едва успевает упасть. Пламя пролетает мимо и врезается в свод пещеры. Она смотрит на источник заклинания. Форд уже занялся этой ведьмой.       Она оборачивается вновь к колдуну и замечает большой круг под собой. Она прыгает. Треск. Нога. Падает, ударившись головой. Чувствует свою кровь у затылка и на ноге. Обжигающий цветок боли вкручивается в её ногу, и Эмити выругивается в землю. Смотрит на острые растения, выпущенные колдуном из-под земли. Несколько ростков орошено её кровью и лоскутами формы, и она яростно размахивает палисманом, сжигая заросли и приближаясь к колдуну.       Воздух. Эмити падает, пытаясь дышать. Она судорожно вдыхает воздух, пуская в себя ненавистную воду. Воздух, какой был тогда в ошибке, какой был у реки. Вода, кровь, слёзы. Эмити плачет от удушения и пытается встать, но удаётся лишь сесть на колени. Она пытается сделать глубокий вдох, но кашляет. Ей кажется, будто она выхаркивает свои органы, и на их место придут миноги и другие водяные твари. С каждым вдохом становится только хуже. Всё перед Эмити расплывается, голова начинает кружиться. Темнота. Блайт закрывает глаза, опирается на руки и пытается не пропадать. Она кашляет. Темнота. Дыхание. Вдох… Кашель. Эмити не может успокоиться… Клэр. Эмити перестаёт вдыхать. Она кричит, бьёт по земле, оставляя трещины, и, пытаясь разглядеть колдуна через слёзы, встаёт, нетвёрдо держась на дрожащих ногах. Она кричит и устремляется вперёд. Треск. Она бьёт по растению, и стебель ломается. Маг бьёт её палисманом по лицу, и Эмити отвечает ему тем же, но перчаткой. Он ещё держится, и она в отчаянии продолжает наносить удары. Большинство приходятся по воздуху. Двигаться становиться труднее. Боль. Она бьёт в боль. Бьёт снова и слышит, что он на земле. Она уже ничего не видит, поэтому её попытки запинать его не венчаются успехом. Она яростно размахивает кулаками вокруг и снова попадает. Боль. Она чувствует, что проклятье ослабляется, и глубоко вдыхает.       Изучает… Эмити рычит и наклоняется к колдуну. Ей сложно двигать руками, но она с большим усилием всё-таки поднимает и опускает кулак на его лицо, оставляя большой стремительно краснеющий след; замахивается быстрее и бьёт снова, попадая в переносицу, отчего та хрустит и кривится. Колдун кричит от боли и чувствует, как кровь стекает в горло. Она пытается поднять левую руку, но её останавливает сильная боль в плече; орёт и снова пытается поднять правую, но та не слушается. Эмити яростно скалится на мага и пытается ударить, но не выходит. Она рычит из невозможности двигаться. Смех. Она слышит. Блайт слышит его. Он хрипло смеётся. Она поднимает руку и опускает на его лицо; перчатка приземляется на его челюсть с мерзким хрустом; кровь поёт на лицо Эмити, радуясь своему освобождению. Она прикладывает все оставшиеся силы и наносит удар, снова попадая в челюсть; видит, как из неё летит два зуба, отскакивая от камней, и слабеющая жизнь красным цветом брызжет ей в лицо и на перчатки. Лиловый. Красный. Фиолетового больше не видно. Она смотрит на зуб, расставшийся с другим и теперь одиноко лежащий на земле, и улыбается.       И падает. Слышать. Дышать. Она пытается дышать, но получается плохо. Сбивчиво. Дышать. Хрипы. Эмити выкашливает из себя влагу. Она чувствует вкус воды и отплёвывается, пытается вытолкнуть всё, что попало в её лёгкие. Она пачкает свою форму чем-то чёрным. Кашляет и её почти тошнит. — Мисс Блайт! — шаги. Бег. Мёртвый голубь. — Ох, чёрт… — вода. Вода. Рядом с ней кто-то не умирает… Эмити пытается выкашлять всю воду, но она слишком глубоко засела, и теперь из её рта льётся только её жизнь. Вода ещё там, внутри, её нужно вытащить…       Эмити приходит в себя. Взгляд направлен наверх. Луна. она пытается поднять руку. Не получается. Она улыбается причудливым фигурам в облаках. Плывёт дерево, плывёт смысл, слегка плавает Эмити… Облака. Щурится, чтобы лучше видеть. Птицы. Птичка, летящая от облака к облаку. Она спешит, и Эмити слабо улыбается её неуклюжести. Птичка выглядит странно знакомой, но она не понимает, откуда птичка появилась. — Мисс Блайт? — Эмити поворачивает голову. Форд. Пещера. Они ещё тут. Кровь. Запахи. Это были не облака, а блики озера. Эмити пытается встать на ноги; Форд хочет ей помочь, но она отталкивает его и поднимается без помощи. — Форд, — она кивает головой; пытается сделать шаг, но, дезориентированная, шагает не в сторону выхода, а в сторону озера. Она замирает у воды и отворачивается, встречаясь с Фордом глазами. — У нас получилось? У меня получилось? — Да. Задержаны. И… у Вас тоже получилось, — Эмити ухмыляется и начинает шагать взад и вперёд, восстанавливая равновесие. — Сколько пальцев Вы видите? — она поворачивается к нему, и он понимает, что она сама себе поможет. Форд наблюдает, как она приходит в себя. — К сожалению, мы потеряли новобранца… — Чёрт… — Эмити гордо выпрямляет спину и сжимает руку на плече Марка. Он ойкает, и она, вспомнив, что перчатка на ней, убирает мерзость во флакон. — Пойдём отсюда.       Она ждёт Форда у его кабинета, широко расставив ноги; руками придерживает голову, легонько постукивая средним пальцем по виску. Эмити давно поняла закономерность. После темноты — капли стучат в дверь светом; днём — мерзким. Она перебивает капли пальцем, чувствует ужасный холод и трёт пальцы друг о друга, чтобы холод прошёл; но мороз не проходит, он остаётся ледяным морем в кистях. И теперь уже она стучит обледеневшими каплями по вискам.       Может быть, то, что капает в коридорах, пытается унять её боль.       Но она не хочет исследовать: коридоры — машины в стенах, жаждущие её крови; самые тёмные ночи в самой тёмной воде; пространство, лишённое времени. Она хочет дойти быстрее, ей эти пути — мотыльком в баночку со светлячками. А какое время ей стоит ожидать? То самое, что толкает в стены? Что пытается размозжить ей голову, будто бы случайно, будто бы промахнувшись копьём из только что ставшей льдом воды?       А куда оно целилось?       На каком часу должна была остановиться эта стрелка? На каком часу колоколами пошли бы круги по воде?       По кому звенят колокола?       Когда они звенят?       За какое время они, нарочито беззаботно прыгая от стен, становятся слышимы Эмити? За какое время она нагоняет их, закрывает себя с ними в одной комнате и пытается разрушить стены, чтобы больше не слышать? За какое время кто-то их них сломается, разобьётся стеклом бутылки с запечатанной внутри страшной энергией? Когда кто-то из них рассыплется розовыми грёзами в воду, текущую сильной рекой под дверьми? За какое время их найдут?       Поймут ли, что эта кровь на самом деле — чьи-то разрушенные вдохновения? — Блайт? — она слышит спасительные звуки слов и оборачивается. Спасителем оказывается Форд. — Форд, приветствую, — с ним приходит молния. Несмотря на то, что основным атакующим заклинанием ковена лечения являются молнии, Эмити каждый раз чувствует их не так, как те, что могут вырваться из кончиков её пальцев. Небесные молнии — энергия, сверкающая, слепящая, горделиво-одинокая; опасная: выйдешь грозовой ночью на улицу — такие же горделиво-одинокие болезненные полосы останутся на теле, ещё храня силу; Эмити чувствует родство и опасность.       Неосторожное движение — ты мертва.       Движение неосторожнее…       Они идут в кабинет Блайт по одинокой ночной канцелярии. Оба уже привыкли к этой тишине и темноте, что, словно божьи коровки в начале осени, стремятся заползти внутрь; нагромождение копошащихся точек содрогается в воздухе у окон, в панике пытаясь найти путь внутрь. Все от чего-то бегут. Божьи коровки, тьма, тишина. Форд.       Когда-нибудь в ряды божьих коровок вторгнется кто-то крупнее.       Эмити может вспомнить, какого это — ощущать себя высоко. Держаться за хрупкое изваяние, пока оно не треснет в руках; держаться за осколки, пока они не разрежут руки слишком сильно; падать вниз, закрывая за собой двери. — Блайт. Это, конечно, не моё дело… — он смотрит вопросительно на Эмити; она кивает головой, давая согласие задать вопрос. Без гарантий на то, что она не оторвёт ему что-нибудь за этот вопрос. — Вы обычно сдержаннее. Вы были сегодня такой… — Просто… Эта ведьма похожа кое на кого, — любопытству — или заботе? — Форда этого хватает, и он следует за Блайт в её кабинет.       В нём всё так же теплее и уютнее. Кошки лениво смотрят на докторов со стен, медленно прикрывая свои глаза, и Эмити неторопливо прикрывает свои глаза тоже — это означает, что кошки доверяют друг другу. Они хихикают из-за Луз, которая осталась ночевать в кабинете и прикорнула на кресле, положив голову на папку бумаг. — Твоя секретарша очаровательна, — улыбнулся Форд, усевшись на стол. — так хочет тебе помочь, что до последнего проверяет твои чёртовы бумажки. Эх, как много ей придётся завтра разгребать. Немаленькое дельце было… — Нет. Просто хочет получить рекомендаций побольше. У неё потрясающее досье, не хочет его портить, — замечает Эмити, вспоминая, как изучала его. Ей захотелось поближе к своим вещам держать кого-то понадёжнее. Паинька, отличница, на мероприятиях не светится. Идеальна для бумажек. — Я бы не сказала, что она очаровательна. — Ладно-ладно, мисс Блайт, убедили, — он отворачивается, и Эмити кратко улыбается; она вспоминает чай совсем без сахара на своих губах. — Не убедили… Доброй ночи, мисс Блайт.       Эмити остаётся одна… Не совсем. Она не знает, что делать с секретаршей.       Разбудить её? Тогда они обе разойдутся по домам. «Хороший вариант за тем исключением, что тогда Носеда выспится недостаточно для нормальной работоспособности».       Оставить её? Проснётся Носеда, а она заперта в кабинете и не может выбраться. «Тоже хороший вариант, но он перестанет быть таковым, как только она попытается выломать дверь».       Остаться с ней? Эмити чувствует себя странно, думая, что она разделит ночь в кабинете с практиканткой. Вариант ей точно не нравится, но он самый правильный.       Брошюра. Эмити всматривается в неё. «Августус Портер, психоаналитик по заветам мира людей, прибыл в город…», — читает Эмити и улыбается. — Интересно, этот анекдот придумал Форд или Пеш? — брошюра оказывается в кармане мундира.       Блайт испаряет сферы света и остаётся в полной темноте с Носедой; иногда вспышки молнии блекло освещают кабинет, выхватывая из тьмы образ секретарши. Эмити полусидит-полулежит на своём кресле, внимательно её рассматривая. Она уже не обращает внимания на молнии, хотя когда-то она хотела шагнуть в темноту, услышать звёзды, снова прикоснуться к молниям, покрутить их между пальцами и кинуть в небо — солнце бы не успело толкнуться в своей тюрьме, как разряд уже погасил бы яркую, но такую далёкую точку на небе. Она заставляет себя расслабиться и закрыть глаза.       Какая-то звезда гаснет.