Перед грозой

      Луз чувствует, что это уже слишком, но не может остановиться; стуки, однако, волнуют Эмити явно меньше, чем Луз, как и её имя, криками режущее залитый солнечным светом воздух. Носеда из далёкого прошлого получает благодарность за то, что любила кричать на выступлениях; она же, но из прошлого поближе получает проклятия за то, что так небрежно отнеслась к чувствам зелёноволосой Богини.       Сейчас слишком поздно что-то менять. Она будет стучаться туда второй час, несколько дней, месяцев, но Эмити никогда больше не откроет ей дверь. Луз понимает, что она там, где заслужила быть — по другую сторону счастья; понимает, но не может смириться и продолжает стучать в дверь, с каждой секундой всё меньше надеясь на то, что Эмити ей откроется. Но ей больше нечего делать — кипяток растворил всё вокруг, и лишь в запертый дом она готова потратить оставшиеся мгновения жалкой жизни; Луз надеется на новую встречу с Богиней примерно так же, как и мечтает о том, что доживает сейчас последние мгновения. Слёзы щекочут лицо вместе с кровью, брызнувшей из носа — невыносимое давление; миллионы мыслей обо всём на свете меняются на миллионы мыслей об одном и том же — нескончаемая пустота.       Она прижимается к двери спиной и сползает по ней, рассматривая совсем недавно поднявшееся солнце. Такое далёкое, но Луз была рядом. Совсем недавно она могла прикоснуться к светилу, обнять, заснуть рядом.       Ушедшее счастье сияет ярче любой звезды. Ушедшее счастье начинает создавать в себе тяжёлые металлы. Луз остаётся лишь наблюдать издалека, как оно поглощает весь мир, безжалостно и нарочито-медленно, издеваясь над ней. Тысячи осколков, и в каждом из них она найдёт что-то непреодолимо тяжелее испарений мёда.       Луз вновь бьёт кулаком по двери, будто пытаясь выломать её, сорвать с гнусных петель, но они пришли из той же туманности, из которой появилась Эмити; жалкий всхлип достаётся не только двери. — Луз Носеда! Рад снова тебя видеть… — она поворачивается на знакомый голос, поздно вспоминая про бардак на своём лице; у Аладора, однако, бардак не сильно меньше, но Луз всё же вытирает засохшую кровь. — Что происходит? — Я… Мы… — Луз понимает, что не сможет ничего сказать, и неожиданно громко шмыгает носом. — А что ты… — Я… Как бы лучше сказать, — Аладор пытается открыть дверь, но та не поддаётся. — Я хотел поговорить насчёт твоих отношений с моей дочерью. — Отношений с твоей дочерью? — Луз хохочет, нервно и хрюкая не успевшей пролиться кровью. — А всё, блять! Нечего обсуждать! — Луз машет руками и находит им опору в виде своих колен. — Я… Немного сконфужен. — Да? — Луз подрывается с места и хватает Аладора за воротник; его глаза округляются, и Луз пытается не смотреть на своё отражение. — Пришёл бы ты на дня два раньше, этой херни бы не было! Блять, — она понимает, что скоро попадёт в его глаза, и толкает его; Аладор едва удерживается на ногах, а колени Луз слабеют и больше не держат её. — Я… очень сконфужен. — Я… Я с-сказала… — злоба уходит, и рыдания, лишённые оков, вырываются наружу. — Я сказала… Назвала её варежкой, и она… Вот это…       Они молчат мучительно долго: Луз — пытаясь подобрать слова; Аладор — пытаясь понять, стоит ли продолжать разговор об отношениях. — Аладор, почему это произошло? — Луз пытается пошевелиться, но реакция смерти уже началась, и металлы стремительно растут и множатся. — Я не хочу рассказывать тебе, — его будто перебивает что-то неслышимое, и он впирает взгляд в деверь. — Но, думаю, так будет лучше… для всех. Эмира и Эдрик, наши близнецы, они… — Аладор жмурится и отворачивается. — Всё в порядке? — Они… Пропали. Здесь, в этом городе, — голос Аладора дрожит, и Луз ощущает покалывание в глазах. — Мы пытались их найти, но ни одно отслеживающее заклинание не сработало. Будто их и не было вовсе в этом мире. — Я соболезную, — Аладор продолжает говорить что-то про Блайтов и что с ними стало, но Луз не может его слушать.       Странные кошмары, в которые проросли кристаллы; чувство присутствия лишнего в плохом месте; заинтересованность лишним Эмити — Луз надеется, что она догадывается верно. Если она ошибается… Она не может ошибаться. Это единственный путь к жизни. — У вас есть их вещи с собой? — Что? — Есть их вещи? — Аладор выглядит крайне недовольным и даже разозлённым, и Луз надевает самую серьёзную маску. Она почти слышит, как он рычит. Подобно своей дочери. — Какое ты… — Я жёстко накосячила и исправлю это. Есть. Их. Вещи? — Я не потерплю… — Если бы вы разгребали семейное дерьмо вовремя, ничего из этого бы не было, — Аладор отходит от Луз и ярость постепенно сменяется на тоску. — Есть их вещи?! — У них были камни… Те, которые для иллюзий…       Как совсем недавно, она, в волнениях и мраморе, идёт к Джули; как совсем давно, она, с глупой надеждой и окружённая нежными лучами солнца, будто бы идёт на первое свидание.       Луз понимает кое-что в любви. Например, от обречённой любви получается гораздо больше опыта; когда нет возможность отдавать свои силы невзаимной любви, она проецируется на человека, доступного для принятия усилий; любовь — недвижимое чувство, всегда ощущаемое одинаково; любовью нельзя «запастить», ведь она — момент, за его пределами несуществующий.       И Луз доживает последние моменты любви, родившейся в дожде и гниющей на солнце. Эта дорога с этой пылью, не танцующие, но тонущие в слабеющем свете; неожиданное тепло в осени, так напоминающее мёд; слабеющие ветра, раскалённые и боязливые, — вся жизнь становится достоянием потерянной любви, как древо благородное, бывает, покрыто сладкой виноградной сетью.       Торговые ряды встречают Луз воспоминаниями о красном с фиолетовым; Малиновка обадривающе щебечет, и Луз начинает искать Джули. Но, как всегда, Джули находит её. — Луз, привет! — Джули набрасывается на неё, заключая в объятия; Луз чувствует это касание по-другому, не таким, каким оно должно быть. — Здравствуй, — она отстраняется и делает вид, что заинтересована лавкой. Ей оказывается пост Джули, и Луз подходит к нему, невольно ведя за собой растерянную Джули. — О, моя лучшая клиентка! Здра… — Луиза стремительно бледнеет, замечая Джули; та щурится, вглядываясь в лицо Луизы. — Крисси? — Ой, какая жалость, пыльца закончилась… — Да я же отсюда вижу, что у тебя их там горы, — Луиза — или Крисси? — смиренно вздыхает, теряя надежду на побег. — Что это всё значит? — Ну-у-у… — Крисси — или Луиза? мнётся, выглядя потерянной. — О таком лучше не рассказывать… — Крисси, ну пожалуйста! — Ладно! — Крисси И глубоко вдыхает. — Поначалу это было, как хобби, но потом… Потом я… Дайте минутку. — Конечно, — Джули смотрит на Луз; в ответ на немой вопрос Носеда заверяет, что всё в порядке, и Джули успокаивается. — Если бы Луз так и не смогла привезти ко мне нового лучшего клиента, я бы простила ей долг, начни она играть иногда в Ртутной Саламандре. — Джули хмурится, и Луз вспоминает, как хорошо у неё получается устраивать резню. — Что? Такое золото не должно пропадать даром… — Я люблю Эмити, и, пока я её, я не пропадаю даром. — она упрекает себя за очередной срыв. Джули выглядит крайне недоумённо, и Луз готовится бежать. — Ладно-о… Я понятия не имею, кто такая эта твоя Эмили… Или как ты там… — Сделай так ещё раз, и у Саламандры не станет головы, — Луз толкает Крисси; та падает, вздымая собой пыль, и Джули спешит к ней, помогая подняться. — Я… — Прочь! — Луз кричит, истошно и до хрипотцы; под заинтересованные взгляды ведьм Луз, минуя опешившую ещё больше Крисси, готовит себе кофе с чаем и уходит.       — Ладно, ты невероятно горячая, когда злишься, — Луз только сейчас замечает, что Джули покраснела, и невольно хихикает; Джули рдеет пуще прежнего и отворачивается. — Ну Луз! — Прости, прости, — Луз оставляет кружку с фиолетовой пылью у закрытой двери. — И прости за то, что снова забыла про тебя… — Ничего страшного, эй! — Джули приобнимает Луз за плечо. — К тому же, она настолько испугалась, что наверняка пойдёт запивать… А запивает она обычно со мной. — Ага… — Луз садится на тёплую землю посреди дороги, и Джули садится рядом. — Я позвала тебя, потому что мне нужна помощь. — Всегда готова! Что за дело? — Ты помнишь мою поездку в Лес Отчаяния?       После долгих минут объяснений выражение лица Джули становится менее рассеянным, и вопросов становится меньше. Она тянется к кружке, таящей в себе уже похолодевший чай, и немного отпивает. — Аргх… Я могу привыкнуть ко всему, но к отмене сахара… Гадость, — Джули корчится; когда она замечает, что Луз начинает посмеиваться, она строит гротескно-недовольные морды, вырывая из Носеды смех. — В последнее время… И сегодня так сложно. Она… — Луз понимает, что о таком не стоит рассказывать даже Джули. — Она вроде как порвала со мной, но что-то не так, будто… И сейчас я цепляюсь за последний шанс, потому что знаю, что будет дальше. — Жёстко, сестра, — Джули поднимается и отряхивается; Луз опирается на протянутую руку, тоже поднимаясь на ноги. — Тогда… Сейчас к тебе?       То, что должно скоро стать отслеживающим зельем, бурлит в котелке; эманация иллюзии растворяется в нём, а Джули заинтересованно, но непонимающе рассматривает. — Они не могли найти их, будто бы их нет в этом мире и не было никогда… — Луз помешивает зелье, понимая, что скоро оно будет готово. — А может, их и нет в этом мире? Может, они среди кристаллов? — То есть, ты хочешь пойти туда за ними? А ты не боишься… — Именно поэтому ты здесь! Ну, если ты не против… — Я не против, — взгляд Джули становится куда более задумчивым, но Луз видит в ней решимость.       Они так и не отвыкли пить на брудершафт.       Луз волнуется больше не о том, что забыла про костедробящее сияние и скрежет, а о том, что не предупредила о них Джули. Лязг ещё громче, чем был впервые, отступает, и Луз разлепляет глаза, пытаясь найти Джули.       Ничего не меняется — Джули оказывается за её спиной. Что-то всё же поменялось — шея заросла кристаллами. — Здесь всегда было так… Шумно? — они осматриваются. Квартира погребена под кристаллами, и Луз ощущает в них что-то бесконечно и до боли знакомое и родное. Пыльная дорога, напоминающее мёд тепло, слабый ветер будто пульсируют в глубинах выцветших серых кристаллов, недомогающих и лишённых той опасной синей глубины.       Они такие, как и она.       Её святая земля, неуязвимая и защищающая.       Такая же, как она — расколотая, завершённая, прожжённая, заброшенная. Злорадство кончается, и Луз жалеет безмолвных исполнителей потусторонней силы, разрушивших их безвозвратно и беспощадно.       Они стонут, но мольбы о помощи тонут.       Они плачут, но их никто не услышит.       Их некому слышать.       Луз ощущает что-то, что-то лишнее и тревожное. Чьё-то присутствие, чего-то ужасно важного и сильного. Непреодолимая сила тянет это присутствие, вцепляясь в грудину Луз, словно якорь.       Они идут, как Луз понимает, на окраину города. Присутствие сильное, близкое, но Луз не хочет идти к нему. Что-то слишком важное произойдёт, значимое настолько, что Луз не сможет предсказать последствия.       Луз не готова к последствиям.       Ответственность, эгоистично пленённая.       Жизнь, отданная без своей воли для Луз.       Каждый шаг становится неправильным, каждый шаг навстречу неправильной цели, которая никогда не должна была быть такой, никогда не должна была быть целью Луз. Кристаллический лязг силится сказать что-то, что-то про обжигающее, про пленяющее, про то, что изменяет. Может быть, сейчас кто-то другой нашёл цель. Может быть, кристаллы начнут прощаться. Луз не готова идти дальше, но уже слишком поздно, чтобы останавливаться. Слишком поздно стало тогда, когда Эмити посмотрела на неё.       Теперь Луз понимает лучше, чем когда-либо что-либо. Эмити — её жизнь; цель её странствий по измерению демонов, таких изнуряющих и долгих; необходимость, подобная воде — колоссальная сила в нежных касаниях; её конец — обрекающий на вечные мучения или…       Слишком поздно. Эмити бросит Луз, и она не сможет без неё. Она не сможет вернуться.       Портал уничтожен.       Луз предала проклятую тварь огню, едва завидев, — у неё никогда и не было иного выбора. Эмити стала её единственным и последним выбором, а всё остальное — лишь колебание, неустойчивое и стремительно испаряющееся, как дерево под смелым огнём. Она ощущает это колебание в глубинах кристаллов, как ощущает и их слабость.       Она должна быть рада новому смыслу.       Но почему тогда колени так дрожат?       Руины. Кристаллы тут высокие, однако они слишком пусты — повторяя облик деревьев, они не поспели за их сожжением и остались плавать в воздухе, лишь неведомой силой глубин оставаясь у реки. Вода движется постоянно, но будто рывками — Луз не может заметить движение, но оно происходит, показывая серое сияние со своего дна. Луз с Джули переходят на другой берег. — Ты тоже чувствуешь? — Совсем близко.       Они выходят на поляну. Деревьев тут, наверное, никогда не было — кристаллы не плавают в воздухе, повторяя контуры деревьев. Вместо них здесь стоит домик — непримечательный и кажущийся спокойным, он пропитан присутствием конца и нового начала, далёкого и невыразимо невозможного. Едва переставляя ноги, они идут внутрь.       Они так не похожи на Эмити. Бросившиеся на землю лебеди, но не гроза предстают ей. Застывшие на кроватях Блайты пугают, но через онемение Луз разглядывает весёлость и озорство, которые силятся выйти наружу. Луз подбегает к Эдрику и ощупывает его, облегчённо понимая, что он дышит. — Живые. — Кто там? — женский голод растекается из соседней комнаты. Джули достаёт флейту и прячет её у себя за ухом; Луз невольно посмеивается, но приближающиеся шаги глушат весёлость. — Что… Что вы делаете? — Пришли за Блайтами, мадам, — «мадам» дикими глазами рассматривает их. Исхудалая, одетая в лохмотья и таящая за собой скрытую, но явно ощутимую в воздухе угрозу, она водит глазами слишком быстро, чтобы что-нибудь рассмотреть. — Не против, если мы их заберём обратно? — Я не хотела… Вы… Никому не расскажете? — Нет, мадам, — Джули улыбается самой своей милой поддельной улыбкой, и ведьма, кажется, верит ей, хотя они и не совсем понимают, о чём именно не надо рассказывать. Луз создаёт мерзость, подхватывающую Блайтов. — Было приятно познакомиться. Жаль, что не успеваем на чай.       Луз пропускает мерзость и Джули, но, когда сама собирается выходить, ощущает болезненный укол в ногу; она падает, а на крик оборачивается Джули. Она хватает флейту, и стоящая над Луз ведьма улетает в стену, врезаясь в неё с сильным грохотом. Джули помогает Луз встать, и они бегут прочь от дома.       Они стоят у дома Луз, тяжело дыша. Конец. Луз понимает, что если она пойдёт сейчас к Эмити, то… Она видит белое там, где можно увидеть чёрное.       К утру будет всё.       Она фотография незнакомца, пылящаяся где-то на полках с книгами и дешёвыми дверьми.       Солнце светит слабее, будто извиняясь за то, что произойдёт. Самовнушение пропадает. Это обязательно произойдёт, что бы Луз ни делала. Обречённая любовь, законченная жизнь, вечное сожаление. Она станцует с пылью и тогда наконец найдёт свою Святую землю. Незначимую, бесцельно летящую в никуда силами ветров, но не своими. Последнее приключение Луз Носеды.       А завтра пыль наверняка смоет. Только перед грозой бывает так жарко, только перед надвигающимся штормом солнце так рьяно отдаёт свои тающие силы. Может ли виноградная лоза жить, оплетённая вокруг подожжённого грозой дерева? Может ли мечта жить, разрушенная миллионы раз? Может ли любовь жить, разрушенная лишь раз? — Пойдём к Эмити? — Ты пойдёшь, да. — А ты? — Джули кажется совершенно незаинтересованной ни в том, что произошло сегодня, ни в том, что происходит вокруг вовсе. — Не хочу мешать. Я буду лишней. — Не будешь! Без твоей помощи я бы… — Не волнуйся! — Джули обнимает Луз, похлопывая по спине. — Мне всё равно сейчас придётся напиться с Крисси… — Она тебя не стоит, право же. — По её кошельку такого не скажешь. — Джули подмигивает и уходит в сторону Ртутной Саламандры.       К утру она исчезнет.       Ночь она переживёт, обкалываясь воспоминаниями и запивая теми словами, что нужно было сказать ещё тогда, когда они просыпались вместе. Она переживёт первые мгновения рассвета, но она не переживёт пустое небо. Не переживёт пустоту в квартире, которой раньше хватало дерзости ютить у себя солнце. Не смотри долго на солнце — обожжёшь глаза.       Но почему же никто не говорит о том, что нельзя Солнца касаться?       Они не отпразднуют день рождения, не проведут вместе Хэллоуин, Рождество, не будут буянить на вечеринках с роком, не будут ходить в рестораны, гулять, читать вместе книги.       Они не будут.       Луз не будет жить.       Всё заканчивается солнцем, и оно уходит, оставляя лишь с пустой грудью и остатками прежнего тепла. Верить в то, что это всё по-настоящему было, с каждым мгновением всё сложнее. С каждым шагом трещины становятся больше; они ползут дальше и быстрее, и у Луз не получится их переступить. Кто-то умрёт — так всегда бывает, когда наступаешь на трещину на дороге.       Луз понимает, что она всё же не доживёт до ночи, когда видит перед собой Эмити. Галлюцинация рвано машет ей рукой и бежит навстречу. Взбалмошная, с огромными кругами под глазами и исхудавшая, она влетает в Луз, поднимая её. — Луз! — Эмити давится слезами, и говорит она с большим трудом. — Прости, я думала… Я думала, ты… — она не выдерживает и начинает рыдать. Луз понимает, что дерево никогда не загорится. — Я здесь, я здесь, чудо, — Луз не знает, как надо успокаивать людей, но пытается. — Я люблю тебя! — И… И я тебя, Эмити. — Но… Можешь в следующий раз принести чай? И почему он без сахара? — В измерении людей всё не такое сладкое. А у вас, похоже, к сахарному диабету иммунитет. — Я понятия не имею, что это такое, но звучит очень романтично. — Эмити, вообще-то… Я…       Луз выходит из больницы навстречу вечернему теплу. Она смотрит в небо и уже видит сотни и тысячи рассветов и закатов, которые они проведут вместе. Луз знает кое-что о любви.       Если нет возможность отдавать силы для любви, ты будешь создавать её подобие в человеке… ведьме, который ты сможешь отдавать свои силы. Любовь всегда ощущается одинаково — тем же холодом в начале и умиротворением в конце, пульсирующей пустотой между рёбер и тяжестью второй души. Опыт зависит от боли. Любовью нельзя запастись — ни на день, ни на несколько лет.       Любовь — это момент, за его пределами несуществующий.       Луз в моменте любви. Она улыбается, разглядывая звёзды.       Закат догорает за окнами больницы. Где-то там, наверное, Джули напивается с Крисси, пока Форд сидит с Аннеке Пеш в баре и слушает выступление Мудэз и Ридикулона. Луз задумывается о том, кого сделать должником Крисси, не испытывая желания выступать там чаще, чем раз в год.       Эмити выходит из палаты и молча обнимает Луз. Не так, как прежде — в ней не осталось сил и жёсткости, и она обмякает у Луз на плече. — Округли плечо, пожалуйста. — Это как? — Эмити не объясняет, что такое «округлись плечо», и потому Луз несколько минут — это, должно быть, очень забавно выглядит со стороны — вертит руками, как только может. Эмити посмеивается. — Так сойдёт? — Да. Спасибо, — Луз понимает, что села крайне неудобно лишь через несколько минут. Она понимает, что не может подвинуться, не потревожив Эмити, и оставляет руку на отмирание. Невысокая цена. Ничего не имеет значение, когда Эмити рядом; и пускай эта мысль и не помогает справиться с затеканием, от неё всё равно становится легче.       Луз почти засыпает, когда воспоминания о Крисси всплывают в сознании. Она улыбается, думая, что Эмити бы устроила резню ради Носеды, такой простой и неважной. Она думает о замене. Эмити даже не всплывает в её голове. Джули? Крисси И вряд ли устроит подруга в должницах. Может быть, Мартин? Было бы неплохо, но он не выйдет из дома ещё ближайшую сотню-другую лет. «Луиза» устроит Крисси? Скара слишком добра для такого предательства, как и Аннеке.       Может быть, Марк?       Определённо Марк.