Перед грозой

      Эмити рассматривает пустоту напротив себя. Она думает, что может к этому привыкнуть. Может привыкнуть к утрам в кабинете, может привыкнуть к отсутствию кофе, может привыкнуть к ужасному бардаку и кошмарам. Может привыкнуть ко всему, что было раньше.       Ногти впиваются в кожу, наверняка оставляя красные следы на ладонях, но только на одной руке — Эмити не хочет замарать кольцо.       Но почему-то она не может привыкнуть к отсутствию кольца. Оно алмазными цепями обвилось не только вокруг пальца — Эмити чувствует леденящее нерушимое касание на своей шее в сильной хватке. А алмазы прочные — у неё не получается разорвать углерод, ежесекундно сжимающимися сильнее, тисками вплетающийся в виски, в разум.       Завывания ветра. Эмити рассматривает капли — отвергнутые небесами, кипящие и скрывающие в своей глубине что-то непреодолимое, они ей кого-то очень сильно напоминают. Она не ждёт, пока капли дадут ей их рассмотреть, и касается кипящей воды; дождь бурлит на её руках, и Эмити теперь точно знает, что не забыла снять мерзостную перчатку.       Она хочет волноваться об этом. О ничтожно малом в сравнении с действительно волнующим её — кольцо жжёт сильнее кипящих капель, оставляющих на коже вечные следы.       Их можно будет скрыть, но вылечить — никогда.       Время пытается просочиться сквозь кабинет, погибая в стенах; Эмити касается утерянных лет, истошно вопящих за каменной решёткой. Эмити помнит про перчатки.       Падающая звезда. Эмити видит её через капли и тяжёлые серые тучи — она поражающе быстро, но как-то и медленно движется по небу… Не движется, нет, — увядает в нём, но Эмити не может разглядеть это. Она лишь видит её хвост, отворачиваясь и возвращая взгляд к звезде. Она видит хвост, но никогда не узнает, что происходит дальше.       Незавершённое спокойствие. Солнце разгоняет тучи и через мёд отливает в кабинете оранжевым светом, таким спокойным и сильным; на деревьях будто вновь появились листья, и слабый, осторожный ветер колышет их едва уловимым и бесконечно слабым движением; ей тепло так же, как было в начале осени, даже теплее. Поставить солнечные батареи — и, пожалуй, можно было бы зарядиться на ещё один день…       Она не там, где ей должно быть. Она не может понять, куда, но ей нужно уехать; на поезде ли, в дилижансе или на дирижабле — неважно, просто надо уехать. Она не может здесь жить. Не может так. Солнечный ветер слабо треплет волосы, и она с силой проводит по ним, давя намеренно до боли; лишённые порядка, они опадают на глаза. Эмити пытается сдуть их, но они не слушаются ветров дыхания. После третьей попытки она не выдерживает — она кричит и бросает своё кресло в стену, и слёзы проступают вместе с воплем. Она пытается позвать на помощь, но никогда об этом не узнает; разрушение никогда не замещало разрушение, и кресло Луз разбивается о стену пустой жертвой несказанных, но таких нужных слов.       И ветер может пойти назад, и шторм может вернуться в свой океан.       Эмити пока удаётся убедить себя в том, что это движение вперёд, движение куда-то выше. Собственная вечная правота захлёбывается в крови и мутной воде, отплёвывает жизнь и вдыхает разложение, но живёт и крепнет в предсмертной агонии. Когда это всё пройдёт, будет уже неважно, в каком состоянии Эмити вернётся к себе.       Восстанавливаться будет сложнее, чем когда-либо, но Эмити знает толк в восстановлениях. Она просто будет разрушать, пока разрушение не усмирят солью и огнём, а потом будет возвращаться к буйству, к уничтожению в пустоту. Так было раньше. Она сможет с этим справиться. Крушение мебели — единственная причина, по которой Эмити возвращается туда, в место, что вынуждено было стать её домом. Она не будет чувствовать себя там в безопасности и никогда не почувствует комфорта — она знает, что будет чувствовать лишь разрушение, но пытается не думать об этом, стирая руки в кровь о стену. Она бьёт со всей силы, и ветер направляет её руки навстречу нитям камня, сплетающимся в стену и отбирающим у неё нити крови. Она избивает стену две минуты и била бы дальше, но руки слишком болят, и она начинает царапать стены. Мерзкий звук скрипа заглушает боль, но ненадолго — под ногтями быстро собирается кровь, и очередная полоса, проведённая шатнувшимся ногтём по стене, вытягивает из Эмити не угрожающий, а загнанный, полный боли крик-всхлип.       Эмити плачет. Она хочет сесть, но кресел больше нет, и она рыдает нечленораздельные слова, не задумываясь о том, что говорит; она слышит свой голос чужим, и кто-то чужой и непонятный утопает в извинениях, просьбах и признаниях, что никогда не достигнут адресата. Она падает на стол, и проклятые бумаги рассыпаются по кабинету. Бардак раздражает её; она хочет сжечь кабинет — и не так уж и важно, успеет ли выбежать она — и воспоминания, пропитавшие вместе с дымом сущность её дома. Сжечь, потому что забыть не удаётся. Несколько часов бессонной ночи не хватило, чтобы забыть, и вряд ли проблема во времени.       Она убеждает себя, что давно бы отпустила Носеду, не будь она ей должна. Эмити перестала считать долги, когда поняла, что готова ради Луз на всё; Эмити надеется, что дверь в мир людей покроет все долги. Последний рубеж памяти, такой крепкий и… хорошо охраняемый. Наверняка.       Правая рука императора, Золотой Страж, пару часов назад прибыл в город и остановился в посольстве. И дверь будет либо у него, либо… Эмити придётся туго. Он приезжал раньше, и Эмити вспоминает, что до вечера Золотой Страж обычно бродит по канцелярии, занимаясь всякой ерундой, а потом возвращается в посольство.       Лучше начинать сейчас.       Эмити не может переступить порог — если она сделает, он станет не последним, хотя и не для неё.       Дым цепляется за неё изо всех своих эфемерных сил, но их не хватает, и кошки смотрят на хозяйку в последний раз, и взгляд их полон мутной воды. Эмити надеется, что мутной.       Эмити влетает в кабинет Форда и, удостоверяясь, что никого рядом нет, запирает дверь; Марк отрывается от рассматривания утреннего пейзажа. — Мисс Блайт, я как раз... — Нужно сделать кое-что невероятно незаконное и опасное. — Ага... Сходить в Ртутную Саламандру и громко спросить, кто против императора? — Форд, я серьёзно, — Эмити садится на стол, сверля Марка своим самым грозным взглядом. — Нужно обворовать Золотого Стража. — Обворовать Золотого Стража? — голос его дрожит, и, хотя Эмити не может определить природу явления, понимает, что зря она шла сюда. — И ты ещё спрашиваешь?       На столе оказывается кошмар, изгнанный из снов; ветер, из которого отобрали воздух, движение; кристалл болезненно знакомой формы, но совершенно бесцветный, прозрачный. — Видите ли, я не смог побороть интуицию учёного и оставил у себя кое-что из нашей поездки… — Пожалуйста, скажите, что это очередная Ваша ужасная шутка. — У меня не бывает ужасных шуток. — Скажите, что это не Ваша потрясающая шутка, пожалуйста. — Это не моя потрясающая шутка! — Форд достаёт из ящика стола флакон с жидкостью, отдалённо напоминающей ей что-то. — Как и это. — И… что это? — Вампирская кровь! С примесями, но тем не менее… Было сложно достать это всё в суматохе Леса Отчаяния, но… — Давайте к делу. — Конечно! Простите, я прямо-таки ворона… — Форд, видимо, вспоминая про свой палисман, поглаживает его, и улыбка его становится из виноватой любящей. — Форд, блять. — Ах да, мы хотели быть ближе к делу! А дело у нас в том, что, изучив наши передвижения по Лесу Отчаяния и проведя в дальнейшем несколько экспериментов, я обнаружил, что место, в которое мы попали тогда, было ни чем иным, как Лесом Отчаяния! Как бы полегче сказать… — Давайте не как легче, а как есть. — Конечно! В таком случае, кристальное место — это измерение, сосуществующее с нашим в одинаковом месте и времени, то есть, каждое его место существует во всех местах нашего, совпадая с ним по времени. Условно, если мы, находясь в кристальном измерении, в час выйдем из моего кабинета и за час дойдём до твоего кабинета, то, вернувшись в наше, мы окажемся в твоём кабинете в два часа. — Так… Блять, погоди, — Эмити потирает глаза, пытаясь переварить полученную информацию. У неё получается, но не до конца. — И как нам это поможет? — Хотя наши измерения существуют, как я уже упоминал ранее… — А можно без этих водяных вводных слов? — Нельзя, Мисс Блайт, нельзя! — Эмити раздражённо выдыхает, душа в себе желание создать что-нибудь опасное из мерзости. — Хотя измерения эти существуют вместе в одном месте и времени, они не пересекаются друг с другом. Поэтому в кристальном измерении мы будем совершенно одни, благодаря чему сможем незамеченными пробраться, куда нашим душам угодно будет, и так же незаметно уйти! — Это всё увлекательно, но как мы туда попадём? — Форд трясёт флакон, подмигивая; нервный тик Марка неблагоприятно сказывается на терпении Эмити. — Не становится легче. — Ой, да ну Вас!.. Пути запретных ритуалов сложны для понимания. Важно всё — ритм, интонации… — Форд, если Вы выроните хоть ещё одно лишнее слово, клянусь, я вырву Вам язык и заставлю молить о пощаде без слов. — Уоу, — Форда пробирает заметная дрожь, и, вздрогнув пару раз, он приходит в себя менее болтливым. — Глотните крови и сотворите любое заклинание — и так Вы окажетесь в другом измерении. Работает в обе стороны. — Хорошо. Давайте начинать. — Ну… — Что ещё? — Вы будете начинать. — Форд интуитивно прикрывается, но Эмити не спешит отправлять его к обитателям вороньего кладбища. — Я думаю, что мне нужно остаться здесь на случай, если что-то пойдёт не так в посольстве или кристальном месте. И не лишним будет создать Вашу иллюзию. Но я всегда буду рядом… хотя Вы этого и не увидите. Запомните: чтобы вернуться, тебе нужен будет кристалл поблизости, поэтому возьми этот на всякий случай.       Эмити не хочет туда возвращаться. Она не может вспомнить ничего, кроме мрака, страха и угрозы, пропитавшей само естество это страшного, безжизненного места… Единственно лишь кристаллы показывают некое подобие жизни, пульсируя неземными цветами, будто вытанцовывая в такт песне, которую она не может услышать… Эмити пытается подбодрить себя, натягивая на себя улыбку. — А если я это выпью, я не превращусь в кровососущего жука? — А разве что-то изменится? — Эмити не злится на Форда, совсем не злится, но не может упустить шанс; она почти может видеть струи шипящего яда, выбрасываемого её глазами, и Форд видит их тоже. — Отошли драить сортиры, но не бей…       Кровь совсем не такая на вкус, какой её себе представляла Эмити. Она… Безвкусная. Вязкая, заполняющая всю ротовую полость и текущая в ней так медленно и вяло, кровь совсем скоро начинает расти ощущаемой почти физически сетью всё внутри, и в груди Эмити возникает холодное жжение. Но она не может определить, отчего оно взялось — от скоро ли визита в… плохое место или из вампирской крови. Форд кивает, обадривающе улыбаясь; Эмити не чувствует желания стереть ухмылку с лица, но у неё нет времени на разрушенные размышления, и в пространстве исчезающего кабинета появляется световая сфера.       Эмити вспоминает о том, что следует зажать уши, очень вовремя — она ничего не слышит, но сияние наверняка приходит с оглушительным лязгом. Она выжидает с минуту; сияние ушло, обнажив стены, усеянные кристаллами. Синяя пульсация из их глубин не пугает Эмити, но завораживает; она видит что-то, чего не было в них раньше, что-то, что появилось недавно. Или только сейчас она стала видеть то, что было с ними всегда.       Немаленькое усилие, и Эмити отрывается от рассматривания кристаллов, только сейчас замечая, что она по колено в воде. Она не может разглядеть потоки за синим светом, и ей остаётся лишь убеждать себя, что вода… Она не знает, какую воду хочет. Чистая бывает только у Луз. Она надеется, что так и не увидит.       Она выходит из канцелярии. Вид кристальной пустоши, поросшей местами искажёнными домами, напоминает о хижине, но она не чувствует ничьего присутствия, не слышит ничего, кроме лязга и скрежета, эхом отзывающегося то ли из глубин мира, то ли из глубин кристаллов. Абсолютная пустота, и Эмити — единственное, что тревожит кристаллическую пыль, укутывающую землю.       Она идёт к канцелярии, и тревога медленно, но уходит. Этот неясный свет… успокаивает. За попытками разобрать никогда и никем невиданный оттенок страх уходит, и лишь спокойное любопытство движет Эмити. Она обещает себе изучить это место больше, когда она…       Тревога возвращается не противоестественным сиянием, но короткими ушами.       Минуты быстро сменяются, сближая Эмити с посольством, и Эмити понимает, что кристаллы никогда не были опасными, никогда не хотели никому навредить. То, что поселилось среди них в Лесу Отчаяния, было единственным, что могло навредить. Кристаллы странные, непривычные, но они… В них есть что-то, что-то, что Эмити не замечала раньше. И сияют они будто не хаотично, а с каким-то извращённым порядком…       Посольство пусто. Она прибирается по ветвистым коридорам. Если верить чертежам, в посольстве начинали строить башню, но строительство отменили, и башня превратилась в своеобразное запасное помещение, или чердак, за которым никто не следит из невозможности пробраться туда изнутри. Поэтому Эмити пробирается именно туда — надо же откуда-нибудь начать поиски, и место, лишённое охраны, кажется Эмити лучшим. Она совсем не хочет драться, и дело даже не в том, что это слишком опасно, нет — она не может даже и думать без сожаления о том, чтобы причинить кому-нибудь боль. Не так, как это делала она раньше.       Она залезает на вынужденный чердак и творит заклинание. Оглушительный лязг пронзает её, и она, шипя, зажимает уши, невольно скрипя зубами. Через несколько секунд гул спадает, и она вслушивается.       Единственно чей-то противный голос нарушает тишину посольства, и Эмити, благодаря глифе становясь невидимой, крадётся к источнику. — Дариус, мне нужно туда попасть! Мы с Мудэз договаривались… — птица произносит что-то, но Эмити не может расслышать. — Слушай, Крисси И мне за это заплатит, и мы сможем… Да, действительно… Дело не в деньгах, во имя Титана, а в Мудэз! Дариус, я бываю здесь слишком редко для того, чтобы это мешало моей работе… Серьёзно?.. Спасибо!       Птица улетает, и Золотой Страж в предвкушении хлопает; Эмити хмыкает, пытаясь заменить громкость на презрение к несуразной правой руке императора, а Золотой Страж чуть ли не верещит: — Ридикулон идёт на дело! Берегись, Ртутная Саламандра!       Золотой Страж выпрыгивает в окно, и Эмити благодарит императора за то, что он берёт в свои правые руки кретинов. Эмити принимается осматривать покои Золотого Стража. Пара книг Дариуса, лидера ковена мерзостей, вызывают у Эмити желание плюнуть во что-то фиолетовое. Она так и не разбиралась, почему отец так ненавидит Дариуса, но недоброжелательность от Аладора к ней передалась. Она убирает искушение далеко и надолго в глубины тумбы и осматривает другие ящики.       Эмити так и не находит дверь. Она давит в себе стон негодования, подозревая, что в здании остались стражники, и принимается осматривать комнату во второй раз.       Она давит в себе смешок, думая о том, что дверь может быть под кроватью. Она давит в себе хохот презрения, обнаруживая дверь под кроватью. Она потом пожалеет об этом — вряд ли император оставит потерю двери без внимания, а подозреваемых будет мало. Но она достаёт её.       Вот она. Последний порог Луз Носеды; пространство, вне которого пространства нет; начало и конец, альфа и омега; спаситель… и разрушитель. Эмити держит в руках дверь, ведущую в мир людей с зелёными деревьями и тихими ночами… Она всегда думала, что смерть придёт, взирая на неё двумя глазами, но вот она — с деревянными рёбрами и единственным глазом, замершем в безмолвном наблюдении.       Что-то слишком хрупкое для того, чтобы быть настолько важным. Просто вещь. Эмити думала, что она возненавидит свою смерть, но вот она — и Блайт не может ненавидеть вещь; структуру времени, воссозданную из пыли и света. Вещь не может быть плохой или доброй, коль скоро вещи об этом не задумываются; вещи не бьются горячим сердцем о клетку телесности и не знают категорий, справедливых или нет; не знают, как играть на гитаре могильные колыбельные и как окраснять мир вокруг.       Поэтому вещь легче сломать. Легче сжечь, легче раздавать мерзостью, легче утопить, легче сбросить с высочайшей горы мира. Вещь легче забыть, легче потерять её на глубоком дне, что больше не знает сторон, и к вещи не будет сожаления. Особенно не к такой, что может разрушать; без сожаления разрушает только вещь, и никогда только вещь о разрушении не пожалеет. Ни по смерти. Ни по смерти деформированной.       Как два кресла с час назад она может уничтожить дверь. Прямо сейчас и здесь, прямо этими руками и этой умирающей любовью. Любовью, у которой никогда не было правильных и плохих сторон — только любовь, любовь, воистину, и действие во имя любви и её жизни ради. И собой она может совершить это действие — убить целый мир, чтобы уберечь любовь. Если бы это действительно могло помочь. Если бы только в этом было решение. Нет, это никогда не было так просто. В любом из решений любовь умирает — уничтожить дверь, и Луз, может, приютит пыль и древоточца в себе; оставить дверь, и Эмити, может, приютит древоточца и пыль в себе.       Эмити знает, что у неё нет выбора. Пустая борьба, ведущая лишь к гнетущему признанию истины, суровой правды непреодолимой любви — Эмити сделает всё, что угодно ради Луз, отчаянно Луз желая; Луз сделает всё, чтобы вернуться домой, отчаянно желая возвращения.       И Эмити больше не борется. Было бы, с кем; было бы, для чего; было бы, чем. И Эмити бережёт дверь, как ничто не берегла, и она вдавливает дверь в себя до боли, лишь бы не потерять по пути. Сейчас она уйдёт; потом, может, уйдёт и боль, но уйдёт же. Боль ведь уйдёт? Эмити опрокидывает в себя кровь, пытаясь ни о чём не думать. Как вещь.       Но она думает.       Больше места нет.       Кристаллы сияют дружелюбно, приветственно. И Эмити их больше не боится, не ощущает от них угрозы, не ненавидит; мягкий свет окутывает, успокаивает, лечит. Эмити понимает, что кристаллы никогда не были её врагами, хотя и не может определить, зачем они были с ней и почему именно к ней они являлись всю её жизнь в кошмарах. Эмити осознаёт. Они предупреждали. Предупреждали о величайшей угрозе, что постигнет её с их приближением и их отсутствием. И они были правы. Они приблизились, и любовь родилась; их не стало, и любовь ушла. Кристаллический свет сочувствует, мельтеша в убаюкивающем, мягком темпе. Последний путь. Последние шаги, и дальше не будет места для шагов новых. Но уже слишком поздно, чтобы что-то менять; Эмити извиняется, и кристаллы понимающе тускнеют, как тускнеет она. Угасающий свет — её отражение.       Кристаллы исчезают. Начинается последний акт. Эмити горько хмыкает, приветствуя незримых наблюдателей; один всё же зримый даёт о себе знать: — Ну как, у тебя получилось? — Да… Давай через месяц-другой сходим в Ртутную Саламандру? — Что? Мисс Блайт приглашает… Погоди, ты серьёзно? — Эмити кивает и идёт навстречу концу.       Птицы будто поют под руководством Рейн Уисперс — настолько красива песня, разносимая лёгким ветром по тёплой земле. Так всегда бывает перед сильной грозой, и Эмити знает, что эта гроза будет сильнее, чем любая из тех, что были раньше. Она не уверена, закончится ли когда-нибудь это гроза, и поэтому наслаждается последним теплом, ловя собой солнечный свет. Она почти улыбается. Почти.       Конец. Завершилось то, что Эмити называла «Перед грозой», и, хотя остальные ещё сияют в нежных лучах редкого осеннего солнца, она уже тонет в невыносимо холодном ветре. Когда-нибудь это закончится. Когда-нибудь закончится кипящий дождь, когда-нибудь развеется плотная серая завеса, скрывающая за собой звёзды. Но она не может смотреть на небо, не может ощущать капли на себе, не может жить здесь, не может жить в грозе; она бежит домой, и слёзы падают на согретую землю, шипя и плавя камни.       Дом Луз Носеды. Обитель чудес, чудес, недостойных этого мира и не заслуживших Эмити Блайт. Она стучится в дверь, и с каждым ударом она содрогается, и дышать становится труднее. Она открывает, и Эмити отводит глаза, рассматривая небо. — Я ценю твою находчивость. Подсосаться к перспективному опциону, чтобы он вытащил тебе дверь, — умно, однако, очень умно, — Эмити очень старается не выдать дрожь, и надеется, что голос её звучит, как звучит у Мисс Блайт. — Хорошо, что у тебя есть силы пройтись по чужим головам. И уже не… — быть сильной. Остаться сильной. — Уже не важно, что по моей тоже.       Она уходит, так и не взглянув на неё.       Она с силой захлопывает дверь, и дом начинает трястись; Эмити создаёт перчатку из мерзости и идёт на кухню. Она бьёт наотмашь по столу, и он с треском разваливается на две половины и щепки, павшие между ними; она достаёт бутылку с вином, но ей совсем не нравится вкус. Она всегда ненавидела чёртово вино, ненавидела этот дом, она ненавидит этот дом и швыряет в него бутылку; вино разливается, впитываясь в доски, и Эмити достаёт бутылку сидра. Она пытается открутить крышку, но у неё получается; она истошно вопит на бутылку, кричит, надрывая голосовые связи, и разбивает горлышко, начиная заливать в себя мёртвые яблоки. Пустая бутылка летит следом за вином, а Эмити бьёт в стену; в образовавшейся дыре Эмити разглядывает свою спальную. Она чувствует, как мышцы лица создают улыбку на её лице, и надеется, что улыбка мерзкая настолько же, насколько угрожающая.       Она смеётся, смеётся слишком громко, поднимая кровать, и плачет, когда швыряет её в стену. Спешно и неуклюже она выдыхает дым в комнату, но и он не такой, как прежде. Нити его сплетаются в обрывки слов, в разрушенные мысли, в сталь, и Эмити не может смотреть на это. Она бросает сигарету в окно, но оно не открыто; Эмити рычит и давит ногой упавшую сигарету. Она выбивает окно, но не той рукой, на которой есть перчатка; резкая боль пронзает кисть, но у неё не остаётся сил кричать.       Она оседает в угол и плачет, в перерывах между всхлипываниями хрипя проклятия и признания, растворяющиеся в приступах плача. Она пытается пошевелиться, но у неё получается лишь пошевелить пальцем.       На неё смотрит три пары глаз. Она не может ощущать их взгляд и поднимается, утирая слёзы. Слабыми и медленными шагами она доносит себя до полки. Эмира, Эдрик, Эмити. Самые отвратительные из Блайтов. Самые мёртвые из Блайтов.       Эмити понимает, что для неё всё закончилось.       Скоро её найдут и изгонят из императорского ковена.       Она не выйдет через несколько месяцев.       Она никого не найдёт. Никто не найдёт её.       Если её будут искать, она и не узнает того, кто к ней придёт.       Она любит ту, что не придёт.       Любит ту, что уйдёт.       Она так и остаётся лежать в углу, давясь слезами и признаниями.