Перед грозой

      Эмити Блайт взъерошивает свои волосы, когда остаётся одна; прислоняется к стене канцелярии и ощущает, как что-то заканчивается. «Беззаботная жизнь», — отшучивается Блайт. «Мёд», — гадает Эмити.       Ей снился кошмар. Она снова сидела на берегу реки, свесив ноги вниз, и слушала её журчание. Небо было мутным и серым, как дождевая вода в сухой земле. Эмити определённо знает это небо. Она тратит его прямо сейчас, рассматривая облака, будто слепленные из пыли, погружённые в яркий солнечный свет. Ранняя осень приходит ржавчиной на прошлом — близкой, на расстоянии всего нескольких сотен шагов, но Эмити не сможет увидеть её. Эмити не увидит ржавчины и того, кто был рядом, не увидит пыли и того, где остались трещины.       Это — слишком воспоминание, чтобы увидеть.       Эмити не смотрит. Она вспоминает, и, может, и небо вовсе не такое, каким она сейчас его «видит». Она не может коснуться, чтобы проверить, но даже это не поможет — бодрствование живёт разбитыми в кровь костяшками и шатающимися ногтями, болящими настолько, что хочется выть всё время. Но она не воет, а лишь затягивает в себя мёд; лживое тепло поражает сосуды внутри, и она забывает про них. Иногда так легче.       Слишком тёплое, чтобы быть Эмити.       Оранжевый и такой сильный свет солнца не согревает, и Эмити залпом вдыхает чуть ли не всю сигарету, ощущая тепло и липкость внутри — она чувствует, и это позволяет ей отстраниться от себя. Не она стоит здесь, вовсе нет — кто-то другой стоит на трещине в сухой земле, кто-то другой оставлял трещины в стенах, кому-то другому снились кошмары. В конце концов, Эмити вовсе не тёплая — а девушка, тратящая небо, немного тёплая. Это не Эмити Блайт — кто-то другой, кто выглядит немного похоже.       Засушливо. Душно. Тепло. Так бывает перед грозой, и отчего-то Эмити знает, что этот шторм будет гораздо сильнее, чем обычно. Движения божьих коровок, пыль в волосах, сухой воздух говорят ей что-то, что она не хочет знать, но она слушает; Эмити слушает невыносимое, чтобы отвлечься от себя. Чтобы не понимать тех истин, что открывают боль, что с каждым порывом ветра и песчинкой в нём углубляет раны. Она хочет слышать то, чего не хочет знать, но только не так — она готова на всё, но не когда она помнит.       Память никогда не уходит; она преследует Эмити каплями, разбивающими стекло, нитью реальности, распадающейся на недвижимость окружающего, божьими коровками — они будут с ней, пока она знает.       Лишь одно лютее памяти. — Мисс Блайт, добрый день! — Эмити отрывается от разглядывания неба, и оно облегчённо вздыхает, восстанавливаясь. — Форд, — он прислоняется к стене рядом с ней, и Эмити невольно отодвигается. — К сожалению, нам так и не довелось повстречаться после Вашего повышения. Я так рад за Вас! Позвольте приветствовать Вас в ряду опционов, — Форд протягивает руку, и Эмити сжимает свою. Она точно не хочет этого делать и точно не хочет с Фордом. «Служба, Эмити, служба». — Спасибо, — она пожимает его руку, деревянно качая головой. Ему этого достаточно, и он возвращается к стоячему лежанию на стене канцелярии. — Знаете, мне кажется, Вам стоит найти секретаря. — Ну надо же. — Нет, кроме шуток, — его тон действительно становится серьёзнее, но Эмити трудно воспринимать этого клоуна, чудом дорвавшегося до звания опциона, всерьёз. — У меня нет секретаря только из-за того, что мне лень было его искать. — То есть, Вы даже не знаете, какого это. — Зато Клэр знает! Она просит кофе у своего секретаря, а если работы навалилось слишком уж много, а она засыпает слишком рано, то к утру вся работа всё равно выполнена! Ну не чудо ли? — А если мы… Ну в том поганом трактире заведём потасовку, этот чудо-секретарь нам будет помогать? — Поганый трактир? «Ртутная Саламандра», что ли? — Эмити хочет отдохнуть от ответов, поэтому, скрипя зубами, кивает, пытаясь не наброситься на него. — Не так уж она и плоха. Особенно учитывая, что тебе придётся сегодня там побывать. — И почему же это? — Форд молча отходит на какое-то расстояние; когда оно становится безопасным, он показывает ключи, и Эмити сразу понимает, что без них она в свой новый кабинет не попадёт. Он вбегает в канцелярию прежде, чем она успевает среагировать, и лишь вздох раздражения теперь разделяет с Эмити стену здания.       Эмити не спешит преследовать его, продолжая тратить небо — она может видеть прорехи в нём, раны, которые можно вылечить, но стереть или закрыть облаками шрамы от которых не получится уже никогда; преследует взглядом слабые ветра, несущие танец для жалких парализованных пылинок. Они смотрят на ветер со страхом, она — с понимаем.       Иногда она бывает ветром. Иногда — пылью.       Ветер носится с места на место, кружится над ней, неспособный найти покой, и пытается затеряться в чём-то чужом, что пускает в себя. Эмити надеется, что когда-нибудь ветер перегонит себя, но сейчас он заходит в канцелярию.       Ей сегодня снились кошмары. Вчера тоже. Вчера она видела эти же коридоры, но залитые мутной, тяжёлой водой; что-то скрежетало вдали, но сколько бы она ни шла, она оставалась на одном месте. В грязных глубинах тонуло слабое посвёркивание, и Эмити почти видит его сейчас — в проходящих мимо скаутах, в стенах, в воздухе; она знает, что и завтра ей приснится кошмар, и надеется на что-то новое. С каждым днём ей всё сложнее выносить невидимые капли и сияние, цветущее, может, и в ней.       Что-то падает.       Она знает, где.       Эмити ненавидит эту зелёную расу мучителей. Все без ума от них, и Эмити не исключение — ещё один кошмар с ними, и, верно, придётся выжечь всё зелёное. Она знает, что когда-нибудь сделает это, и мечтает об этом дне с той же силой, с какой ненавидит его; Эмити понимает, что не сможет прийти туда одна, и только поэтому деревья ещё живут. Только поэтому среди пыльных бумаг архива стоят растения — будь рядом кто-то, она собрала бы в себе силы предать проклятую тварь огню. Но она одна.       Она одна, когда просыпается. Не важно, где, но в своём «доме» она ощущает себя настолько хуже, чем где-либо ещё, что домом это ощущать больше не получается. У неё нет дома — как ветер она летает над дорогами, проклятый и отринутый всеми божествами дух, жалкий и сильный.       Она одна, когда тащит себя через улицы и коридоры. Вокруг так много ведьм и, наверное, она могла бы заполнить разбитые рамки ими, но лица этих ведьм ещё страшнее, чем кровавые осколки; что-то в этих лицах есть, что не может быть правильным, что не может быть. Что она никогда не сможет понять. Странное выражение, улыбка, морщина, движение бровей — она смотрит на ведьм, и её тянет тошнить.       Она одна, когда работает. Они говорят, что ничто не объединяет лучшего разделённого горя, но Эмити на самом деле не волнуется. Ей бывает плохо, она бывает сочувствующей, но никто не пережил с ней её трагедию. Никого не было рядом, некому разделять её горе. Они говорят, что обсуждение двумя лицами третьего — особенно в негативном ключе — помогает сблизиться, но она обсуждает так разве что преступников, диких ведьм и умирающих. И она бы скорее стала подругой мёртвой ведьмы, чем подругой гадов из канцелярии.       Она одна, когда вспоминает. Она всегда вспоминает об одном и том же — нет других воспоминаний. Ей не о ком вспоминать. Только о себе. Только о тех единственных, кого она любила. Но единственные воспоминания, разделённые с кем-то, ноют и тянут где-то в груди или за ней, вытягивая из неё что-то, что, наверное, важно.       Она одна, когда засыпает. Оставленная один на один с кошмарами, она больше не боится. Раньше она делала всё, лишь бы не заснуть, но сейчас мгновенно проваливается в сон, заботясь лишь о том, чтобы дома было что выпить, чтобы справиться с унынием и слабостью, что оставляют ей сны под утро.       Она обещает вернуться сюда со столпами фиолетового огня, но пока лишь идёт на знакомое пение. В списке незаконченных дел появляется месть Форду за то, что заставил её пройти через это место. — Кхм. — Мисс Блайт? Ага, в смысле… Да! Приветствую! — Не видели Форда? — Марка? Нет, он здесь не был, а что? — У него есть кое-что моё, — Эмити вздыхает и сжимает кулаки. — Как Вам Ваш новый кабинет? — Чудесный кабинет, просто, блять, потрясающий. — Очень рада за Вас! — Эмити не понимает, шутит ли она или искренне радуется. Это не так уж и важно. Она просто хочет сломать что-нибудь.       Иногда ей снятся кошмары с липкой влагой растений. Они оплетают её, сдавливают конечности, душат, и она, мокрая и слабая, не может отвести взгляд от тускнеющего мутного неба. Иногда она сжигает себя. Иногда она позволяет себе упасть. Наверное, так это ощущается с их стороны.       Она не уверена только в одном кошмаре. Остров посреди океана грязной воды, в глубинах которого она чувствует что-то колоссальное, что-то опасное. С каждым днём присутствие становится ближе, но Эмити не знает, как этого избежать — она не спит, но сон приходит к ней в коридорах, на улицах и в кабинетах, вплетая себя в нити пространства и ощущения.       Эмити защищает себя от мутной воды, цепляясь за Елену. Она просит помощи, хотя и не может это признать. Елена сидит за своим столом; чёлка прибрана красной заколкой, а пальцы порхают на ручке. Может быть, она пишет про неё.       Эмити уходит из архивного отделения. Она не говорит Елене убрать зелёные мерзости — когда-нибудь она превратит их в прах, а некогда живую землю захоронит под тоннами соли и пепла.       Эмити с трудом вспоминает, что Форд любит общество Аннеке Пеш, и с усилием большим вспоминает, что она должна была зайти к Клэр сегодня.       Эмити стоит у своего кабинета. Она может легко сломать дверь, но почему-то ей не хочется. Единственное, что ей не хочется ломать — дверь в кабинет, в котором она проведёт несколько недель и ради которой она жертвует собой, ведясь на провокации канцелярских гадов. Она прислоняется спиной к двери и прикрывает глаза; непрекращающийся шум шагов и разговоров затихает, и Эмити чувствует что-то в своём кабинете. Она надеется, что он чувствует это тоже, иначе бесчинства придётся устраивать против его воли. Эмити улыбается и продолжает свой поход за ключами.       Она залетает в кабинет Клэр, с облегчением заставая там лишь его владелицу. Она садится перед ней на стол, болтая ногами в воздухе. — Форд? — Ага. Чертила забрал ключи. — А секретаря случайно не говорил нанять? — Клэр как-то понимает, что говорил, и качает головой, слабо улыбаясь. — Что это значит? — Неважно. Сейчас важно то, что Форд очень хочет отпраздновать твоё повышение. — Отпраздновать? Это как? — В Ртутной Саламандре. В конце рабочего дня он будет ждать тебя там, а мы пойдём с тобой. Он планировал так. — То есть, он сейчас там? — Нет. Он здесь, но ты его не найдёшь, — Эмити верит ей. Даже больше — она знает, что Клэр права, и ложится на стол, раздражённо рыча. — Не волнуйся так сильно. Празднование будет выносимым. — Спасибо, — «спасибо» это звучит слишком саркастично, и Эмити упрекает себя за это. Только с Клэр. — То есть, ждать Аннеке мне бесполезно? — Да. И она уже была здесь. — Черти, — Эмити достаёт сигарету; она чувствует согласие Клэр и закуривает, пока жизнь продолжает бесцельно угасать снаружи. Но она курит вовсе не ради тепла, нет — она не может определить это чувство, но оно определённо связано с Клэр и определённо либо незнакомо Эмити, либо забыто. Случайные посещения кабинета Клэр, совершенно точно непредвиденные встречи, хоть и короткие, но лишь бы разговоры — Эмити тянется к ней, как тянется к ней всё вокруг.       Эмити не может сказать насчёт других, но ей кажется, будто Клэр знает что-то. В её глазах будто плещется какое-то знание, или запретное, или из других миров, и Эмити кажется, что Клэр знает что-то и про неё. Гораздо больше, чем Эмити знает.       Но она не может сказать Эмити об этом, и Клэр, может, и знает что-то бесконечно важное и запретное, но не может знать, чего Эмити хочет сейчас. И Клэр молчит, а Мисс Блайт выдыхает дым, пытаясь оставить тепло здесь.       Может быть, чтобы оно не попало внутрь.       Может быть, чтобы оно осталось здесь.       День, отведённый ей на знакомство с новыми условиями, безнадёжно тратится в никуда. Становится нервно. Плохо. Эмити чувствует это чуть ниже груди. Плохо. Очень. Клэр кивает, и Эмити выпрыгивает из окна на пыльную дорогу. Плохо. Эмити падает там же. Не так. Бесформенная земля принимает её, и Эмити тонет в ней — что-то зелёное рассыпается и заполняет трещины, но зелёного мало. Зелёного никогда не было достаточно. Ни трещинам, ни ей. Земля принимает её, но Эмити — ничто; она смотрит на небо, пытаясь ощутить себя рассыпающейся, но она не может быть такой, как и не может быть целой. Слишком здесь, чтобы уйти. Слишком она, чтобы быть трансмутированной. Это небо не примет её, и она лишь продолжает терзать облака, мечтая о принятии; что-нибудь примет её, но, наверное, не пока она Эмити Блайт.       Она одинокая, когда лежит посреди городской дороги. Она не хочет вставать, но при желании не смогла бы — янтарь растёт шипами в спине, но кровь не успевает пролиться, сцеживаясь в вечность. Сила, заточённая в янтаре; мечты бьются о его стенки, но даже шторм не сможет вырваться.       Эмити может кричать, плакать, рвать, орать или жечь, но никто не обратит на неё внимания. Она и не пробует — ничего, кроме боли в горле, к ней не придёт. После некоторых снов так бывает. Она тонет в острых стеблях и умерших цветах, и лишь голос может её спасти; и Эмити — огонь, становящийся свободным, но просыпается пламя с саднящим горлом. И пламя будет бездумно разрушать, пока рассвет не прекратит это. Но рассвет временен. Разрушение — нет.       Она знает, что воссияет оно после солнца, что горит над её головой.       Огонь Эмити слабее, но почему-то он уничтожает.       Она не понимает, как может что-то настолько горячее давать жизнь, давать любовь. Она никогда не сможет. Она и не пробует, упиваясь мгновениями прекращения.       Ей ближе Луна, но почему-то она чувствует холодными лишь свои руки.       Луна вызывает приливы и отливы, но она не увидит этого — Эмити будет избегать берега, пока кто-нибудь из них не исчезнет. Может быть, Луна распотрошит реку. Может быть, в доме Эмити найдут фигуру в янтаре.       Никто не захочет её освобождать.       Она поднимается на ноги и осматривается. Что-то не так. Что-то не так со стенами, с дорогой, с ведьмами, проходящими мимо. Ей нужно выпить.       Эмити горько усмехается, заходя в Ртутную Саламандру. Людей мало, — немного позже середины рабочего дня — поэтому, обеспечив себя сидром, она садится за первый попавшийся стол. Она пьёт слишком быстро — в сложной механике меньше души, и она будет давиться и блевать, но убережёт себя от лишней мысли. От лишней мысли её уберегает случайно подслушиваемый разговор. — Мартин, она сильно опаздывает. — Ну и что? Все этим грешат. — Мы буквально ни разу не опоздали. — Может быть, задерживается в архиве? — Эмити хмыкает, понимая, что опаздывающая из Императорского ковена. — Она первее нас ушла, — позиции Мартина слабеют, и это почему-то веселит Эмити. Разговор становится подслушиваемым вовсе не случайно. — Ну не знаю… Может, она жертвует на сохранение палистрамного дерева? Она говорила об этом недавно... — Эмити едва сдерживает хохот. У собеседницы Мартина сдержаться не выходит. — Что? Она болеет, может?.. — А-а-а, да? Погоди. Высокий Туман же, оттого и не приходит! — Очень смешно, — Эмити чувствует, что собеседнице ещё «смешнее». Она ждёт опаздывающую, как Эмити ждёт ключ, и, может, они могли бы понять подруга подругу.       Но она остаётся одна. Мартин и девушка уходят, не дожидаясь опаздывающую, и Эмити снова остаётся наедине с собой. Неприятная компания.       Ей не хочется признавать, но отвертеться от идеи Форда не получится. Она будет работать с этими ведьмами ближайшие недели две, пока её не повысят, и ещё с парочку месяцев, пока её не переведут из этого города в место поважнее.       Всем кажется, будто она борется, но это не так. Она смиряется, она вечно смиряется со всем — она смиряется с кошмарами, с одиночеством, с Фордом. Они видят не борьбу, нет, — Эмити не с кем бороться.       Вся борьба в ней.       Она восстаёт из топлива и рушит мир, пока хватает сил, а потом возвращается к себе — и нет для неё ничего страшнее, чем возращение.       Она одинока в своих кошмарах. Там нет ничего, кроме неё — там нет ведьм, нет воды и растений, нет неба. Лишь что-то истлевшее, что принимает их формы и с каждым сном затягивает Эмити глубже. Она не сопротивляется, а поддаётся — но сила отталкивает её, и она не может дойти до дна.       Хотя она уже была там.       Может быть, она и сейчас на дне. Может, небо — это глубина мутной воды, нависающая над ней, как ветер виснет над пылью? Может быть, прямо за ним существует то колоссальное, что тянет её?       Она почти уходит из Ртутной Саламандры, когда дверь распахивается, пропуская в себя Клэр. Эмити почти успевает порадоваться, но следом за ней внутрь влетают Форд с Пеш и Елена.       Они говорят о чём-то, но она не слушает. Даже Елена, всегда рассеянная и отстранённая, и Клэр, холодная и серьёзная, веселятся и рассказывают что-то, что должно быть забавным. И что-то, наверное, действительно забавно, раз все смеются.       Она чувствует себя плохо, отчаянно желая стать частью чего-то, что могло бы защитить её, но вместе с тем ненавидя всех этих ведьм. Её тошнит от их улыбок, от их веселья, от их историй и смешков.       Она создаёт свет. Клэр создаёт две сферы света, что-то рассказывая, и Эмити удивлённо замечает, что слушает её. — …Вот такие!       Эмити понимает, что или у её коллег странное чувство юмора, или она начала слушать слишком поздно.       Эмити умоляет себя перестать чувствовать это, но это чувство — не что-то, что можно предотвратить, но что-то, что можно было.       Чувство, произойдя, не остановится, пока не дойдёт до конца, и Эмити не знает, где этот финал. Ей остаётся лишь надеется, чтобы он не запозднился.       Поместье. Это чувство было там, оно было его стенами, светом, лицами внутри; оно преследует её с берега и никогда не сдастся.       Эмити сдастся.       Она ненавидит кофе. Она ненавидит его вкус, ненавидит запах, ненавидела бы его состав, если бы интересовалась им хотя бы немного больше нынешнего.       Она ненавидит свет. Ненавидит свет магии, Солнца, Луны и бликов на воде, терпеть не может свет глаз, свечей и факелов. Она бы ненавидело его больше, если бы он был холодным.       Она ненавидит ведьм. Ненавидит Форда, Бошу, Аладора, Одалию, Пеш… Имена не имеют значение, как и имена колосьев не важны для бури, мечущей в них молнии; стала бы гроза милосерднее к колоску с именем Эмити и стала бы беспощаднее к Мартину?       Она люто ненавидит всё, лишь бы ненавидеть; злоба из всех чувств больше всего похожа на разрушение, и Эмити ненавидит ради спасения, замещая им свою злобу.       Но она никогда не будет думать об этом. Она будет понимать это, будет жить с осознанием потаённой угрозы, но никогда ничего с ней не сделает. Слишком глубоко.       Слишком высоко?       Пока она не пытается выбраться, не имеет значения, с какой она стороны. Где бы она ни была, у неё всегда будет её ошибка. То, чего она не видела и никогда не увидит, но то, что ощущается слишком, как Эмити Блайт; она знает, что скоро они встретятся снова, и не может остановить это.       Оно начинает преследовать её, пока она спит; оно стоит у кровати, всю ночь смотря на Эмити, и уходит до прихода первых лучей рассвета.       Эмити пробивает холодная дрожь.       Оно не может уйти из дома, ведь надвигается солнце. Оно ждёт её в доме, оно поджидает её за дверями, оно ждёт, пока Эмити посмотрит — и когда Эмити поймёт, оно схватит её.       Эмити трясёт головой, пытаясь избавиться от навязчивого образа, но знает, что дома её ждёт оно. И оно дождётся.       Эмити цепляется за них. Она пожирает взглядом ведьм, что оказались рядом, и заставляет себя думать о них, об их одежде, об их лицах, об их интонациях, хотя ей всё равно. Она хочет кричать, орать, что ей нет дела ни до них, ни до кого на Кипящих Островах, но лишь давиться несказанными словами, сжимая края стола.       Это её вечеринка. Посвящённая ей, Эмити Блайт. И никто не удосужился даже спросить, как у неё дела.       У Эмити кончается терпение. Она встаёт из-за стола и усмехается, замечая, что всем всё равно. Она хватает Форда за горло, и теперь-то всем интересно, кто такая Эмити Блайт.       Теперь они думают о ней.       Он хрипит, сжимая её руку; с улыбкой азарта она царапает его лицо, оставляя кровоточащие полосы, пока крики раззадоривают её сильнее. Она швыряет его на пол и наотмашь бьёт ногой в грудь; остальные подрываются со своих мест, но уже поздно.       Эмити вздыхает. Начинает дышать глубже, прикрыв глаза. Через минуту она решается их открыть.       Небо. Вода.       Много воды.       У неё был такой сон. Она опирается на руки, чтобы встать, и ощущает едва тёплый песок. Он ощущается по-другому. Он слишком холодный для настолько горячего солнца, будто под ним что-то есть; она встаёт, и ноги дрожат. Под пальцами пламени зияет конец, и в сердце пламени — не бесконечность, но целый мир за стеной из льда. Всё, что Эмити видит — ничего; в руках появляются ржавые кандалы, и она может не брать их, не тянуть их к себе, не тянуть себя в глубину, но почему-то она хватается за цепи. Она плачет, она наконец ревёт, умоляя себя отпустить их, умоляя выпустить из рук острую ржавчину, в трещины которой заползла тина; в глубинах металла она замечает извивающееся нагромождение мелких глубоководных тварей, но и отвращение не позволяет ей освободиться. Сотни склизких ножек охлаждают кожу, пока твари ползут по её рукам, заливая внутрь болезненный свет, и Эмити пытается не смотреть, но сомкнутые веки не помогают — от света такой силы нельзя спастить, просто зажмурившись, а больше Эмити нечего делать. Некому ей помочь.       Она будет видеть свет, закрывая глаза, но никогда не вспомнит.       Слабость. Она открывает глаза, когда сияние слабеет, и видит весело болтающих о чём-то коллег. Гнетущее спокойствие. Эфемерное веселье. Она не хочет быть здесь, не хочет быть с этими ведьмами, не хочет быть с кем-либо сейчас; Клэр начинает что-то спрашивать у Эмити, но она не успевает, и Блайт выходит.       Просто немного времени. Она обещает себе вернуться через минуту уже десять минут, но лишь продолжает рассматривать медленно садящееся солнце. Последние его лучи падают у её ног, и ей холодно, чудовищно холодно; она достаёт сигарету, и фиолетовый огонь на секунду рассеивает блеклый оранжевый свет умирающей звезды. Эмити больше нравится Луна, потому что они разные. Эмити ненавидит солнце…       Что-то уходит. Иногда — без боли или грусти, лишь с сухим и немного холодящим пониманием; иногда — с тысячами игл в глазах и тысячами слёз, замерзающих и впивающихся кристаллами беспорядка в лицо; иногда — как можно быстрее, лишь бы не видеть, лишь бы не думать, лишь бы никогда не было того, что заставляет бежать; иногда — в любви и ожидании новой встречи, в мечтах, ставших уже реальностью, воспоминанием и будущим; иногда — оседая пылью в груди, оставаясь там навсегда, как бы сильно ни горело сердце другим; иногда — оставляя трещины в руках, которые уже никогда не получится вылечить, и большие трещины в небе; иногда — воспоминанием.       Эмити не знает, чем уйдёт и на что ей теперь надеяться; она совсем не понимает, что ей делать дальше и чему должно быть исправленным; она остаётся одна, но почему-то это не так больно, как было раньше. Почти не больно. Она и не замечает, как оставляет новые трещины в руках, пока янтарный свет успокаивает её, на самом деле дрожащую и плачущую. И только свет увидит её такой, и свет лишь успокоит, и он единственно будет с ней. Он вплетается в дым.       Эмити никогда не задумывалась, куда уходит мёд, которому не остаётся места в её груди, и сейчас тоже отбрасывает эти мысли. Как будто ей интересно. — Есть место для ещё одной ведьмы? — хоть он и подозрительно нежен и эмоционален, но Эмити узнаёт голос Клэр и кивает, разрешая побыть рядом. — Представляешь, Лена уже перебрала. Она просит чай… — Жалкая вечеринка, — Эмити усмехается, будто зная, о чём она говорит. Она будто знает, что делает. — Надо было отобрать ключи в начале и прекратить всё это. — Осталось терпеть совсем недолго. Вернёмся туда, поболтаем подруга с подругой ещё минут двадцать и разойдёмся по домам, что скажешь? — Ладно, — Эмити вздыхает мёдом, прикрывая глаза. Наверное, всё не так уж и плохо, пока они вместе. — Но я ещё немного постою здесь. — Буду ждать тебя внутри.       Эмити остаётся одна. Совершенно одна. Ей кажется, что они могут её понять, могут помочь, могут спасти, но не пытается думать об этом слишком много. Если бы она думала об этом дольше, чем мгновение, то поняла бы, что никого нет. Рядом никого нет. Она совсем одна.       Эмити вздыхает, и сухие останки мёда опадают на охладевшую землю. Она бросает последний взгляд в небо, рассматривая умирающую звезду, и уходит.