Hide me

Ночник выключен, мягкие игрушки на полках лупоглазо пялятся в пустоту и совсем не собираются оживать, как он бесконечно надеялся ещё каких-то лет десять назад. Раньше мечтал с ними дружить, теперь же тихо ненавидит. Бесполезные куски плюша и пластика. Выбросил бы все, да антураж. Нельзя испортить идеалистическую картинку. Нельзя открыть рот и заявить, что ему далеко не двенадцать и уже год как за восемнадцать. Что он вообще никогда не любил все эти пылесборники. Как и нежный розовый, который так «подходит к его коже». Как и пенящиеся оборки кружева на летних платьях, в которые его продолжает наряжать сестра, должно быть представляя, что играет в огромную ростовую куклу, и игнорируя то, что у него вообще-то член, а не вагина. Миловидный, длинноволосый, но с членом, который все так активно не берут в расчёт. Чужая себе лучшая подружка. Сестра. Прекрасное дополнение к семейным фотографиям. Впечатление — это важно, когда твой папашка без пяти минут мэр. Репутация его всё. Именно поэтому и старшая дочка, и ее андрогинный младший брат должны изображать заинек. Именно поэтому Йен никогда не был в фаворе. Мериам тихо мечтает покончить с ненавистным университетом и поскорее выйти замуж за кого-нибудь из партнеров отца, тут она не привередливая, пойдёт тот, кого предоставят, а Йен… Йен не закрывает окно в свою комнату. Ему нельзя вызывающе вести себя на людях, появляться в сомнительных местах и, конечно, РАЗУМЕЕТСЯ, трахаться с кем-то значительно старше себя. Вообще ни с кем нельзя, но… Но ему девятнадцать. Ему хочется. Несмотря на все скандалы. Несмотря на то, что без конца проверяют телефон и сопровождают вне дома. Дышат в затылок и в одиночку не отпускают даже в кино или парк. Что же. Ладно. Хер с ними. Он, можно сказать, смирился. Покладисто улыбается за обедом, передаёт, что попросят, за ужином, и скромно тупит взгляд, когда хвалят за учебные успехи. Не сидит долго в общей гостиной и, ссылаясь то на головную боль, то на кучу несделанных домашних заданий, уходит к себе, наверх. Замка, кстати, на двери у него тоже нет. Зачем ему? Какое может быть личное пространство? Ходит босиком по слишком пушистому ворсистому ковру, а после и по плитке в спасибо-большое-личной душевой и торчит там добрый час, особенно долго намывая свои бесконечно длинные волосы. Иногда думает обрезать хотя бы вполовину, а иногда жалеет, что в доме не сыщется машинки. Так никак и не может решить, что с ними делать. Живет, как есть, убирая длинные, очень-очень длинные пряди в косу, распуская разве что для того, чтобы вымыть и после высушить, разложив на стремительно отсыревающей подушке. Ему как-то пофиг на подушку. Спокойно спит и так, в отличие от своей слишком чувствительной к таким мелочам старшей сестры. Та иногда заглядывает к нему на ночь. Иногда, когда чувствует себя особенно одиноко. Йену её жаль. Жаль, но не настолько, чтобы нарочно не мочить подушку. Её одиночества слишком много. Его чужое общество часто душит. Общество тех, кого он ни хрена в свою жизнь не звал. Тщательно промакивает свои космы. Натягивает шёлковую, большеватую на его тощие кости пижаму прямо на голое невытертое тело и возвращается назад. На пушистый ковёр и в розовые стены. Какое-то время проводит за столом, изучая конспекты. Ещё сколько-то прилежно листает тетради, то и дело поглядывая на настенные часы, мерно тикающие над его кроватью, а после выставляет будильник и, щёлкнув задвижкой на деревянной, не портящей фасад дома, в отличие от пошлого пластика, раме, задёргивает шторы и расстилает постель. Плед оставляет прямо на полу. Сверху кладёт свой телефон с размытой стандартной заставкой и, натянув одеяло по плечи, глядит в потолок и ждёт. Ждёт, пока сначала сестра заглянет пожелать ему снов, а после кто-то из отцовской охраны проверит, не слинял ли он куда, как в такие далёкие уже, как сейчас кажется, шестнадцать лет. О нет. Он умнее теперь. Он просто. Не. Закрывает. Окно. Жарко ему по ночам. Пару глотков свежего воздуха в маленькой давящей комнате-то ему можно себе позволить? Это-то отцом ещё не было запрещено? Терпеливо ждёт, пока шаги в коридоре утихнут. Пока со скрежетом закроются ворота на подъездной, и погасят весь внешний свет. Ждёт, пока станет совсем по-могильному тихо, и только потом поворачивается на бок. Лицом к стене. Касается её сразу и ладонью, и лбом и на пару секунд опускает веки, представляя, что весь сокрыт спасительной темнотой. Темнотой, за которой его никто не видит и не сможет найти. Не сможет выцарапать назад, в эту его розовую приторную реальность, вылепленную из ненавистного липкого безе. Не любит сладкое. Максимум яблоки. Максимум… Лежит тихо, дышит так, словно прячется от притаившегося в шкафу чудовища, и ждёт. Сегодня явится или нет?.. Явится сегодня другой появляющийся из темноты монстр?.. Отец бы его посадил, если бы узнал. Отец бы придумал как, даже несмотря на то, что Йену далеко не шестнадцать. Отец был бы рад, если бы этого вовсе не похожего на Слендермена монстра просто пристрелили при попытке к бегству из Йеновой кошмарной розовой камеры. Если бы знал о нём. Темнота под веками становится мягкой и рыхлой. Начинает затягивать Йена будто болото, и он не сопротивляется ей, напротив, натягивает одеяло повыше и сжимается в комок, подтягивая колени к груди. Устраивается удобнее, крутит шеей так, чтобы высвободить прижатую плечом прядку, и, полежав так немного, стаскивает пижамные штаны и прячет их в изножье кровати, под одеялом. Мешают они ему, обворачиваются вокруг ног, штанины слишком широкие, а резинка на поясе, наоборот, кажется, давит. Фиг с ними. Так удобнее. Он бы и совсем голый спал, если бы не в этом доме. С улицы слышится писк рации какого-то из многочисленных охранников, вышедших на почасовой обход, а после всё затихает снова. Йен упорно держится лицом к стене. Улыбается ей же, уловив тихий скрежет одного из не самых крепких карнизов первого этажа. Там и решётка слабая. Тоже постоянно скрипит. Достаточно тихо для того, чтобы разобрать мог лишь тот, кто знает об этом. Скрежет повторяется, после слышится, как поддетая оконная рама идёт вверх, и Йен, не дожидаясь вторжения в свою комнату, отводит левую руку за свою спину. На правой он лежит. Смотрит перед собой. Медленно поглаживает себя пальцами по пояснице и, уцепившись за атласный текучий край, тащит рубашку вверх. В комнате не становится холоднее, стеклина уже опущена вниз. Он ощущает присутствие кожей, затылком буквально, и не шевелится. Только ладонью под одеялом. Очень медленно и неторопливо. Сосредотачивается на новых звуках и покрывается мурашками от тихого, очень тихого шороха покинувшей тугую петлицу пуговицы, а после опустившегося вниз замка на короткой застёжке чужих джинсов. Касается себя уже ниже, гладит по ямочкам между ягодиц и указательным пальцем заходит на ложбинку между ними. Плоский совсем, а когда на боку лежит… Пальцы легко уходят вниз. Непрошено легко соскальзывают на сухую сжатую дырку, в которой уже неделю ничего не было. Его сумки проверяют, гувернантки без зазрения совести роются под матрасом и в одеяле. Некуда прятать игрушки и текучую липкую смазку. Ему бы очень хотелось попробовать многие из них. Ему бы столько всего хотелось… Помимо настоящего члена, который, оказалось, значительно проще заполучить. Но ничего. Ничего… Он обязательно сбежит. Бросит их всех к чертям, как только представится случай, а пока будет пользоваться тем, что есть. Одеяло начинает опадать, ощущает лопатками, как его отгибают, обнажая его спину, и скользит пальцами ниже. Кончиками достаёт до своей зажатой между бёдрами мошонки и основания члена. Гладит себя там, немного приподняв левую ногу, но ничего больше. Сумрак все его движения всё равно скрадывает, а раз так, то зачем чрезмерно стараться? Зачем, если его и так заводит? Эта звенящая тишина, бормотание сестры, слышное даже через две стенки… Мериам боится темноты и никогда не захлопывает свою дверь. Поэтому и у Йена нет замка. Он иногда думает, что ненавидит её. Настолько сильно, что тут же пугается этих мыслей и долго стыдится их. Раскаивается. Первое прикосновение напрямую достаётся его плечу. Крепкое, уверенное и горячее через прохладную ткань. Сразу все пять пальцев сжимают его хрупкие кости и давят на ключицу. Он выдыхает и, не оборачиваясь, проталкивает в себя кончик указательного пальца. Немного совсем, по первую фалангу входит. Неприятно, но и не больно. Немного скребуще. Немного жжёт. Когда так делают языком, ему нравится больше. Намного приятнее. И мурашек сразу тьма. И ничего не дерёт. Пока потерпит. Пока и так пойдёт. Чужая ладонь перемещается выше, вывернувшись гладит его тыльной стороной по прикрытой налипшими прядками шее и виску. Приятно. На скуле ощущается ещё лучше. Когда игриво нажимает на губы и толкается в рот сложенными двумя, становится совсем хорошо. Жарко от предвкушения. Послушно втягивает их в рот, сосёт и гладит языком, прекрасно зная, какие ассоциации вызывает, и гладит, всё гладит себя. Нарочно только сзади, не касаясь сжатого бёдрами члена. Хочется и его потрогать, но терпит, зная, что потом будет лучше. Будет лучше, если оттянуть этот момент. Всё лучше, если подождать немного. Всё лучшее никогда нельзя. Послушно отпускает кисть, пока её тянут назад, и двигается к стене, когда в его спину упирается твёрдое колено. Снова вжимается в неё лбом и обеими своими ладонями и против воли, сам того не желая, выгибается дугой, ощущая вес ещё одного тела на матраце. Чрезмерного для этой кровати и этого каркаса. Но плевать, главное, что под этим одеялом между ними сантиметра три и не больше трёх же секунд. Между ними не остаётся ничего, кроме Йеновой задратой по лопатки рубашки, да и ту можно было стащить, но долго. Уже слишком долго. Подаётся назад, задницей в чужой пах вжимается, помогает лёгшей поперёк живота ладони опуститься ниже и найти его член. Сразу же. Без поцелуев, шёпота, которого им нельзя, и прелюдий. Он не ласк сейчас хочет и не поцелуев по линии хребта, а этот твёрдый умостившийся между его ягодиц предмет. Внутрь. Хочет его в себя, а после, когда привыкнет, когда спустит в чужую жёсткую руку, можно будет размениваться. Он очень-очень хочет. Соскучился. Всего и сразу бы. Всего и не как лишенные голоса, но… Лучше так. Лучше, чем ничего. Ёрзает, сжимает ноги, трётся, толкаясь в услужливо сжатый кулак, и понятливо закусывает воротник своей клятой рубашки, ощутив тягучую липкую каплю, размазавшуюся меж ягодиц. Раньше они трахались с презервативами. Сейчас он хочет без. Хочет так, не потому что это протест, а потому что так ближе. Потому что обычно они от друг друга дальше, чем просто некуда. Йен все шрамы на чужих руках знает. На груди вслепую все найти может, Йен… С размаху бьётся затылком о чужое плечо, когда слишком большая по сравнению с его пальцами головка оказывается прижата к его заднице. Только прижата, не входит, не толкается вперёд. И он нетерпеливо ёрзает, трётся сильнее, несмотря на то, что совсем не любит боль. И за руку, которая обхватывает его поперёк торса и ласкает внизу, держится крепче. Сжимает пальцами чужое запястье так, будто надеется поставить синяк. Он бы очень хотел. Хотел, но ему не хватит сил. Ворот рубашки противно сыреет, ткань скрипит на зубах. Ткань, которую желательно бы не прокусить, потому что тогда придётся врать про кошмары или бруксизм. Он бы не хотел. Всегда есть риск, что его попытаются немного подлечить. Он хочет только эту руку, которая делает ему так хорошо, одновременно гладя, и покручивая его член, и задевая маленькую поджавшуюся мошонку. Он хочет думать только об этих руках, а не о том, что ему возможно будет за случайно вырвавшийся писк. Ещё насадиться хочет, пропустить в себя хотя бы дразняще елозящую головку, но ему не позволяют, ведут бёдрами так, чтобы у него даже попробовать не получилось, и Йен, не удержавшись, тихо фыркает. А после поворачивается. Без единого скрипа. Сначала смотрит в не различимые вовсе в темноте глаза напротив, а после тянется за проклятым поцелуем, которого он сейчас так не хотел. Сначала кончить на члене, будто назло всем запретам, после уже все эти нежности. После объятия и пересчёт росчерков и отметин от пуль на чужой спине. У него есть один, самый любимый. Самый приметный из всех, тянущий рот в сторону в кривой никогда не исчезающей улыбке. Как она ему нравится, эта недобрая будто бы насмешка… Сразу над всеми. И целоваться до спазма в лёгких просто безумно. Нравится нарочно задерживать дыхание и заставлять комнату кружиться. Нравится забрасывать ногу на бок и прижиматься животом к чужому животу. Только проклятая рубашка всё портит. Опустившись, краем царапает и холодит головку его члена и не даёт подрочить сразу им обоим. Раздражённо отпихивает её вверх, отвлекается на то, чтобы облизать свою ладонь, и приступает к делу. Знает, что кончит первым и собирается воспользоваться этим. Представляет, как втолкнёт в себя чужой член, смазанный своей же спермой, и сжимает зубы на любезно подставленной шее. Та едва отдает гелем для душа и горчит от одеколона. Та плотная и чуть колкая на языке. Йен с упоением ставит засос за засосом, зная, что по сути этого тоже нельзя, но куда меньше, чем на его собственном теле. Йен знает, что это будет некстати и слишком вульгарно, но остановиться не может. Не собирается останавливаться и окончательно дуреет, ощутив широкую ладонь, стиснувшую его ягодицу. Можно было и сильнее, можно было до синяка, ему бы понравилось, но… Можно, но нельзя. Ни хера ему нельзя. Злится, кусает особенно сильно, едва не до крови, пальцы стискивает куда грубее и, задыхаясь, спускает. Сухими спазмами давится, хватает ртом чужой запах вместо воздуха и спешно додрачивает себе, растирая горячую жидкость по обеим головкам. Он бы языком её собрал, закончил начатое ртом, но в задницу хочет сейчас больше. Он нужен ему внутри. Так нужен, что его потряхивает и вовсе не от разрядки. Он думает, что не от нее. Снова выкручивается, жмётся спиной и сам дрожащими пальцами помогает пропихнуть набухшую головку к себе внутрь. Охает от боли и испуганно замирает от этого звука. В ночной тишине он кажется выстрелом. Точно не тише. Даже зуд и неприятное ощущение растяжения отходят на второй план. Всё отходит. Только бы никто не толкнул его дверь. Только бы не… Пронесло. Всё так же тихо. Выдыхает снова теперь бесшумно, охотно закусывает любезно подставленную ладонь только что подпихнутой под его голову руки и медленно подчиняется второй ладони, потянувшей его назад за выступающую тазобедренную косточку. Больно, да, но ему нравится. Это самое ощущение переполненности. Словно распятый и ЕГО. От кончиков пальцев на ногах, до требухи и корней волос. Весь. Только его или почти. Не этого дома, не Мериам, не столь ревностно оберегающего свою репутацию папаши… Расслабляется снова, отдаётся на откуп успокаивающе поглаживающих ладоней и не двигается больше. Позволяет брать себя так, как вздумается, и тает от этого. Превращается в желе. Горячее, покорное и чувствительное. Сосками под рубашкой, кожей живота и так и не опавшим членом. Тот даже слишком чувствительный. На прикосновения отзывается остро, почти что болью. На прикосновения отзывается так, что хочется и шлёпнуть по пальцам, и накрыть их своими, чтобы надавили посильнее. Выбирает второе и жмурится. Выгибается в пояснице и двигается сам, не выпуская из себя. Двигается, только извиваясь и сжимая и без того ноющие мышцы, кусая снова толкнувшийся в его рот большой палец и закрыв глаза. Чтобы вокруг только темнота, тягучая и до болезненного приятная мука и никакого проклятого розового. Никаких пучеглазых игрушек. Представляет, как бросает спичку в свою комнату, и кончает снова. Трясётся как эпилептик и часто-часто дышит. Его дёргают назад, натягивают поплотнее, протащив боком по простыне ещё пару раз и кусают за плечо. Слабо и через рубашку. Без единого звука. Содрогаясь только, и чудится, будто бы сокращаясь внутри. Оба выдыхают и молчат. Всегда молчат в этой комнате. Йен знает, что дальше будет. Знает, что минут через двадцать останется один, а после будет лежать до самого утра, а как только сработает будильник, потащится в ванную и прачечную внизу. Выучено тихо, чтобы разойтись со всем персоналом. Но это потом. Через двадцать минут. Пока он может осторожно повернуться и, потянувшись через чужую спину, нарочно, так, чтобы прижаться близко-близко, постараться нащупать свой брошенный на плед телефон. Яркость всегда убавлена на минимум. Чтобы можно было не говорить, но переписываться. Немного, около десяти-пятнадцати минут. *** — Мне всё это ужасно не нравится. Йен равнодушно пожимает плечами в ответ на тихие причитания сестры и поправляет перекинутую через плечо сумку. Сегодня он в джинсах и толстовке, и в целом куда больше похож на парня, чем на куклу. Сегодня. Всем не до того, чтобы следить за ним, и он этим активно пользуется. Надеется ещё, что получится избежать общих фотографий. Тогда день выйдет отнести к удачливым. — Нет, ну серьезно, никак по-другому было нельзя? Мериам не уймётся, и он зевает, а после нехотя открывает рот. Не выспался и не очень-то хочет разговаривать. — Значит, никак. Выборы же. Они около гаража стоят и привычно ждут, пока кто-нибудь отвезёт их в университет. Только с сегодняшнего дня не вместе, как раньше, а по отдельности, на разных машинах. Глава службы безопасности настоял. Чтобы если умыкнули, так кого-то одного, а не сразу обеих. Гениальный план, Йену очень нравится. Он, если что, готов вызваться добровольцем. Только вслух об этом сказать нельзя. Закроют ещё где-нибудь. А Мериам начнёт плакать, а у него и так в висках гудит. — Вон он. Лёгок на помине. Мериам кивает в сторону неприметной чёрной двери, и Йен устало потирает глаза и делает вид, что пытается скрыть зевок. Йен совершенно не смотрит. Что ему все эти одинаковые мужики в чёрных костюмах? И особенно этот, который последние несколько недель носит исключительно водолазки? Что они ему все, ни на что не сдались. Глава службы безопасности без пяти минут нового мэра тем более. На две головы выше, лет на двенадцать старше и в шрамах весь. Никакой дрожи в коленях, когда подходит. Никакого желания отвести взгляд. И пальцы в карманах не в кулаки. Конечно, нет. Не сами они. У Йена просто судороги. — Твой парень водолазку выбирал? Спрашивает зло, с вызовом, и начисто игнорирует дёрнувшую его за локоть тонкую руку. Мериам терпеть не может такие его шутки. Получает сильно скривлённую справа снисходительную ухмылку в ответ и тихо умирает в момент. Шурша шинами, подкатывает чёрный неприметный седан. — Я тебя когда-нибудь выпорю. Обещает ему вполголоса, и единственная, кто краснеет, это Мериам. Извиняется вместо Йена шёпотом и поспешно ныряет на пассажирское сидение, когда ей любезно откроют заднюю дверцу. Они остаются вдвоём. На целых две минуты в открытую, пока не подъедет следующая машина.