Весёлая жизнь одного немца

Я проснулся в камере от того, что кто-то пинал меня в бок и это отдавалось резкой болью. Видимо, теперь боль – моя верная спутница везде. — Он весь день как в трансе. Ни на что не реагировал. — Слабый. Либо мы перестарались. Завтра только психически дави на него. — Окей. — Рейх, жрать пора. Иначе до завтра терпеть будешь. Но я даже не пошевелился. Я не смог. Слишком больно двигаться. Я мог лишь безразлично взлядываться в пол. *** Думаю, следующие три дня описывать не стоит: оскорбления, угрозы, сопровождаемые порезами, чтобы не отключиться от усталости. Самое интересное было на шестой день... Меня опять утащили, привязали, но только не к столу, а стене. Орудиями пыток были не ножи, а... — Что, сладкий, готов? — сказал новый мучитель. Он сорвал с меня штаны. Тут-то я и понял... Он меня изнасилует!!! Я стал вертеться, но меня усмирила угроза о... Не буду говорить. Догадаетесь по четырем словам: мой рот, его гениталий. Но и то, что меня ожидало, не было сказкой. Просто одно унижение отложилось на некоторый срок и было временно заменено другим. Пока пытка не началась, я пытался проволиться в сон и очутиться под тем дубом. Но сделать это получилось лишь тогда, когда я испытал всё унижение и боль... Я так больше не могу... Я устал... *** — Papa! (Папа!) — раздался голос. Затем этот крик повторился. Я обернулся и увидел двух мальчиков. Они были такими родными. Я побежал к ним на встречу, мы обнялись. Но вдруг вдалеке показался совсем маленький мальчик-ангел с нимбом. Года три – максимум. Мы с близнецами пошли к нему, но он побежал от нас. Тогда ГДР предложил побежать за ним. И мы рванули за этим мальчуганом. Вдруг ландшафт резко сменился на зелёный заливной луг с ивой, а возле ивы – пруд. Чисты-чистый! Мальчик ждал нас там. Дети играли в догонялки, иногда используя меня в виде домика. Я понимал, что я их отец. Маленький Евросоюз предложил поплавать. Мы согласились. Дети плюхнулись в воду, и поплыли. Страха за них у меня не было, потому что я знал, что у них всё получится. Но зайдя в воду, я увидел себя... В отражении было воплощение с флагом Третьего Рейха... Я оглядел тело. Оно было красное, под цвет флага. Но, как ни странно, паники не было. Я чувствовал себя более уверенно. Я продолжил резвиться с малышнёй. Только ближе к вечеру стало смеркаться. Но из воды мы не вылазили, и зря... В один момент я потерял из виду всех детей и не мог их найти... Вот сейчас и настало время паники. *** — Я же говорил! Получилось! — восторженно говорил Америка. — Ты садист, — сказал хриплый голос. Такой знакомый, такой родной, но ненавистный. — Ты что с ним сделал? — Да так. Ерунда. — Кем бы ни был твой пленник, проявляй к нему уважение. — Цель оправдывает средство. Теперь ты можешь убить его. — Ты же сам хотел. — Я тут подумал... Это должен сделать ты. Ну, чтоб один я не был извергом. Япония ещё меня не простила. — Я не буду его убивать. И тебе не дам — Почему?! — Вы все нахуй забыли конвенцию о правах воплощений 1945-ого года! Точно! Ты ж её никогда не соблюдал. — Что ты хочешь этим сказать? — ООН уже постановил, что Рейх свободен, будет жить в Городе Стран и получать пенсию, как я. — Нахуя тебе это? — Я, в отличии от тебя, уважаю всех. ООН попросил меня забрать его. — Ха! Понял! Личную шлюшку захотел. — Пендос, я ж тебя убью. — Убивай! Но дай сначала посмотреть, как ты будешь о нём заботиться. — Ты думаешь, я не вижу, как ты смотришь на моего сына? Ещё раз подойди к нему со своими подкатами. — Ох, Союз, но ведь твой сынишка первый стал проявлять ко мне чувства тогда. А каким он был... — Заткнись. Союз. Это Совок. Мой родной Совочек. Я помню его. Он подошёл ко мне, взял меня на руки и потащил куда-то. — Я буду шафером! — крикнул Америка. Получается, мне больше ничего не угрожает?.. Это не сон? Точно не сон. Я такого не мог вообразить. Но я боли не чувствую. — Рейх, слышишь меня? Мы уже ехали в машине. — Да... — еле ответил я, поёжившись. — Ты всё помнишь? — Да, Совок. Помню я всё... — Чувствуешь изменения? — В характере да... Щас наберусь сил и убью этого америкашку, или нет... — Убьёшь. — А чё ты такой добрый? — Я умею прощать. — Типа, я хуже? — Типо. — Козёл. — Пендос говорил, что ты отключался во время пыток, но был в сознании. — Эээ... Я помню, что мне снилось что-то про тебя, твою бабушку и моих сыновей. Кстати, как они? Про ГДР я знаю. — Германия живёт хорошо. Даже очень. Влиятельным стал, но явно боится оступиться. — А ЕС? — Что? Чёрт! Он же явно не знал! — Ну... Он мой сын. Он родился уже во время войны. После взятия Франции. — То есть... Ебаааать... От неё?! — Да. Но она сама против не была! В концлагерь так не хотела. — Охуеть... И она ж никому не говорила. — Ну так как там ЕС? — Хорошо. Поганый, как ты. — Хоть он Европу захватил? — посмеялся я. — Ещё как. Правда, сейчас наглеет. — И пусть. Говорят, что злые умирают последними, но это не так. — Сейчас я тебя привезу в твой дом. ООН обо всём позаботился. Решение всех наших «калек» не было с ним согласовано. Ты его лично не знаешь, но он спокойный, зато как он бесился! Он говорит так, будто ничего не было. Он отшибленный какой-то. — Завтра пойдёшь на собрание. — Зачем? — Я хожу, и ты будешь. — Злюка... — Я иногда детям помогаю. Что тебе мешает? — Я новая личность... Я почти не помню детство. Всё, что я помню, – это жизнь в Челябинске с матушкой. — И как тебе? — усмехнулся Союз. — Хорошо. Я был учителем истории и немецкого. Эти пиздюки так бесили меня, но лучше бы я продолжал их учить... Хах, что ж они теперь обо мне думают? — Не знаю. А вот и твой дом. В доме нас встретил парень-воплощение с белоснежными, будто светящимися крыльями и ясными, как июньское небо, глазами. — Здравствуйте, господин Рейх. — Здравствуйте... — Советский Союз, спасибо. Я знал, что на Вас можно положиться. — Обращайся. У нас одни цели. Ладно, я поеду. До встречи. Союз ушёл. Теперь стало как-то неуютно. — Я очень хочу с Вами поговорить. Можно? — спросил парень. Я так понимаю, это и есть ООН? — Да. — Давайте пройдём в гостиную. Там будет удобнее. Вам помочь? — Нет, спасибо. Я старался идти бодрее и держать осанку. Никогда не любил казаться слабым. — Вы не волнуйтесь на счёт других воплощений. Они не посмеют подойти к Вам. Советую вести себя как раньше. — Как именно? ООН явно был удивлён моим вопросом. — Ну, как раньше: резко, нарцисстично и надменно. — Хорошо. — Вы будете жить здесь, Ваши права защищены и будут отстаиваться мной. Также у Вас будет пенсия размером 100 000 рублей. Если честно, я прихуел. Вот это пенсия! От чистого сердца желаю всем такой пенсии!!! Какие же у них зарплаты? — Большое спасибо. Я благодарен Вам. — Вы хорошо себя чувствуете? — Хорошо. Шрамов даже нету. — Тогда я, пожалуй, поеду. У меня много работы, тем более, США наведёт панику... — Вы не обязаны нести ответственность за меня. Мне не приятно, что Вы рискуете собой. Защищайте себя и права существующих стран. Если Вы позволите не приходить на собрания, то Вы вообще обо мне не услышите. — Нет уж. Я поклялся защищать всех воплощений. До встречи. ООН ушёл. А вот неприятный осадок остался... Помню, мне было неприятно, когда Союз защищал меня и мою сестру от других воплощений, когда кто-то оказывал мне помощь, когда я казался слабым. А теперь ко всему этому добавилось и то, что мне не приятно, что из-за моих ошибок может пострадать кто-то. Я захотел попить и пошёл на кухню. На магнитной доске висели ножи. Разные. Надо уходить с кухни. Иначе моя депрессия в ноль лет сыграет со мной злую шутку. Сейчас во мне будто слились две личности. Помню, раньше я шёл по головам ради достижения цели, а теперь стыдно за лишнее внимание к себе. Таких противоречий много. Я ненавижу себя. Во мне сохранились антисемистские взгляды, я терпеть не могу всех этих евреев, цыган, прибалтов, славян. Я готов убивать, я хочу убивать. Но у меня есть совесть. У меня есть стыд. У меня есть сочувствие. Я ненавижу нацистов, уважаю все нации и расы. Мне даже нравятся культуры евреев и славян. Я считаю каждую жизнь ценной. Я проще себя убью, чем кого-то, даже врага. И что мне делать?