Серость

***

Время замедлилось почти до полной остановки. Тишина густела, обволакивая каждый миллиметр кожи, оседала тяжестью в легких, мешая дышать. Удушье ощущалось почти физически. Вдохнуть — означало запустить процесс. Процесс, когда Абиссон рассыпалась на миллон осколков. — Аши… — не шепот, а лишь незаметное движение губ. — Не смей, — от прежнего ее голоса не осталось ничего. Это не она. Не та хрипловатая дерзкая натура, которая кричала по поводу и без. Произошедшее уничтожило ту Аши, которая готова была умереть за своих людей. Ту Аши, которая не боялась ничего, вечно лезла на рожон и умудрялась каждый раз восстанавливаться. Ту Аши. Его Аши. — Молчи, — произносит это так безэмоционально, что все нутро сворачивается в узел. — Ни слова об этом, — он не видит ее глаз, и в каком-то смысле рад этому. Уверен, ее новый взгляд просто уничтожит. Брюнетка поднимается на негнущиеся ноги с тихим стоном, не поворачиваясь в сторону Шейна, и принимается стирать дрожащими пальцами следы, оставленные Ником. Дерьмо, от которого она не отмоется никогда. Вся одежда испачкана, ей же она и вытирает руки и лицо, терять уже все равно нечего. Поднимает нож, все еще скрывая лицо за черными кудрями, и подходит к Уолшу сзади, приседая на корточки. Руки не слушаются, а инструмент оказывается тупым, поэтому перерезание веревок выходит дольше запланированного. Шейн не торопится двигаться, не дергается, боится напугать ее резкими движениями, ждет, когда она отодвинется. Но позади тишина. Мужчина медленно поворачивает голову, боковым зрением замечая, что Аши села на пол, поджав колени к груди, и уткнулась в них лицом, дергаясь от беззвучных всхлипов. После веревок руки тоже непослушные, но ему плевать абсолютно на все — на онемение, на разбитое лицо, на кровь и головную боль. Шейн аккуратно поднимается на ноги и делает шаг к Абиссон, но та дергается, начиная отползать от него в противоположную сторону. Он не знает, что делать. До сих пор в ахуе от того, что произошло, и в ярости, что просто так отпустил солдат. А она отползает все дальше, сооружая между ними невидимую стену все выше и прочнее. Начать догонять — испугать еще сильнее, а позволить себе просто стоять и бездействовать он себе просто не может. — Аши, прекрати, — контроль над голосом вернуть не получилось, но он надеялся, что она услышит. — Остановись, — бесполезно. Вгоняет занозы в ладони, продолжая пятиться. — Аши, я — не он. — В этом и проблема, — звучит убитый голос в ответ, а после он сталкивается с ее взглядом. Обезумевшим, потерянным, испуганным взглядом. Который ебашит в грудь сильнее пулевой очереди. Разрывает изнутри похлеще гранаты. — Ты — не он, — он видит, как двигаются ее губы, слышит ее сломанный голос, но ничего не воспринимает. — И я не хочу, чтобы ты прикасался ко мне после него, — обнимает себя за колени еще сильнее, спиной находя опору в виде стены. — Даже не смотри на меня. Пожалуйста. Ноги сами несут к ней, несмотря на протесты. На глазах наворачиваются слезы, когда до него доходит истинный смысл ее слов. Абиссон отдала себя, чтобы защитить его от ужасной смерти, а теперь хочет закрыться полностью. После всего, что между ними было, после всего, что прошли вместе, после того, блять, как он полюбил ее, такую холодную и непреступную суку. Как только он дал себе обещание открыться ей еще больше, она жертвует собой и отталкивает? Его? Его, блять? — Нет, — бережно касается испачканных запястий, убирая от лица, и пытается и дальше поймать ее взгляд. Но девушка упрямо игнорирует, опуская голову, и начинает еще сильнее рыдать, уже не сдерживая стонов. — Ты спасла меня. Опять. Ты снова вытащила всех из задницы, дурная. Ты, — легонько встряхивает ее, и она, наконец-то, поднимает голову. Лиц друг друга не видят — у обоих пелена слез на глазах. — Я убью… — рваный вдох на грани истерики. — Убью его. Слышишь? Он ответит за каждое слово и каждое движение, ты слышишь меня? — не может больше держаться, хоть и обещал себе всегда быть сильнее. Прикасается своим лбом к ее, морщась, и слезы предательски окропляют щеки. — Ты — моя Абиссон, и я клянусь, что больше никто не посмеет причинить тебе боль. Никогда. Аши буквально слышит, как внутри мужчины рушится броня — она отваливается полностью. Каждый холодный взгляд, каждое ругательство, каждое грубое действие в ее сторону, все оборачивается против Шейна. Он ненавидит себя. Себя и каждую упущенную им возможность показать ей, чего на самом деле Аши достойна. Она ему нужна, любая — вот и весь конец истории. — Прости, — лепечет сквозь слезы. — Прости, Шейн, я должна была это сделать, чтобы… — вопль, вырвавшийся из ее груди, полосует его сердце. — Чтобы спасти тебя. — Ты такая глупая, Аши, — она позволяет себя обнять, притянув к груди, и он сразу же ловит эту возможность, прижимая к себе изо всех сил. Дрожащая, ревущая, она кричит от разрывающих ее эмоций ему в ямочку на шее, впиваясь ногтями в кожу рук. Боль не только моральная — низ живота полыхает так сильно, что единственное, что ей хочется, это скрутиться и не вставать. Вечность. Чтобы никто не видел. — Спасибо, — шепчет ей на ухо, немного покачивая в руках, как маленького ребенка. — Спасибо, что снова спасла меня, малышка. — Шейн? — сквозь слезы. — Молчи, — почему-то улыбается, хотя слезы продолжают обжигать лицо. — И дай поблагодарить. В тот раз я этого не сделал. — Сделал, — шмыгает носом. — Просто поступками, а не словами, — сжимает пальцы до побелевших костяшек, пытаясь держаться, но воспоминания о тех мужским руках, держащих ее за волосы, тех толчков, разрывающих ее между ног, и грязного завершения не собираются отставать. Аши выворачивается, как ошпаренная, и ее испуганный взгляд не ускользает от мужчины. — Эй, эй, — он видит, он понимает. — Я знаю — болит, — покрывает легкими поцелуями все лицо, совершенно не заботясь, что было на нем всего полчаса назад. — Все пройдет, тебе станет легче, обещаю, — слова, необходимые для расслабления, качегарят сильнее, усиливая истерику. — Я буду рядом. Всегда. — Обещаешь? — еле проговаривает, прикрывая влажные глаза и отдаваясь его сухим горячим губам. — Клянусь. И она верит. Не может не верить.

***

Аши

Ноющая, выжигающая изнутри боль становится постоянной, прорастая внизу живота. Я видела кровь на одежде, и она точно моя. Это заставило отрезветь и еще раз понять, что произошло. На что я пошла. На очередной отчаянный поступок только ради того, чтобы спасти жизни. Жизнь. Его жизнь. — Не спишь? — отголоском, откуда-то сбоку. — Я нашел склад, там почти все разобрано, но если знать, где искать, то обязательно найдешь, — он улыбается, я слышу. Пытается. — Я не голодна, спасибо, — сильнее кутаюсь в какую-то куртку, которую он нашел, и не поворачиваюсь, продолжая лежать лицом к стене, поджав колени к груди. Отдаленно чувствую запах консерв. Не знаю, сколько часов прошло. Даже не хочу думать, потому что с каждой секундой чувствую себя еще хуже. Шейн уходил как минимум три раза, — сначала принес одежду, потом пошерстил по оружейному складу, но вернулся ни с чем, а сейчас решил, что настало время обеда. Или ужина. Совсем неважно. И каждый раз говорил, что волноваться не о чем. Но если бы это было правдой, мне было бы легче дышать. А сейчас я ощущаю себя зажатой между двумя камнями, еле хватающей воздух. — Тогда дай обработать плечо, там все еще незажившая рана, — садится рядом, аккуратно касаясь волос. — Нельзя запускать. — Я вся — одна сплошная незажившая рана. Его ладонь проходится по голове робко, невесомо, но я отталкиваю, и он отдергивает руку. Не позволю. Не после него. И от запретного желания прижаться к нему хочется плакать. Реветь белугой, если быть точнее. Прикрываю глаза, судорожно выдыхая через рот, и сжимаюсь сильнее. Открываться людям меня отучили еще давно. А Уолш продолжает упорно долбиться в закрытые двери. И даже ему я не могу их отпереть. Особенно после того, что случилось. — Аши, — выдергивает из состояния, граничащего с дремотой или потерей сознания. — Я должен обработать твое плечо. — Ты ничего не должен, — все-таки переворачиваюсь, морщась от боли, и чуть ли не утыкаюсь коленями в его бедро. — Хотя нет, — нахожу глазами. — Должен. Больше ко мне не прикасаться. Никогда, — пауза длиной в вечность и его разочарованный взгляд. — Поэтому дай бинты и спирт, я сделаю все сама. — Так… — Я. Сама. Я знаю, что делаю ему больно. Потому что мне самой невыносимо только от осознания того, что теперь между нами пролегла бесконечная пропасть, и расти она будет только сильнее с каждым днем. Но я не могла поступить иначе. Лучше пусть обижается, ненавидит, кричит и рушит все вокруг себя в приступах гнева, но будет сидеть рядом — живой и невредимый. Но я теперь грязная. Ник буквально выжег внутри меня свое клеймо, и я не могу испачкать этим Уолша. Особенно после того, как он признался. Особенно после этого. Воспоминания от мерзких прикосновений вспыхивают перед глазами, а в ушах только ужасно-прекрасное «клянуськлянуськлянусь», сказанное со слезами на глазах. Никогда не видела, как он плачет, на самом деле даже не думала, что он умеет это делать. А он умеет, блять. И плакал он из-за меня. — Ты же не серьезно? — передо мной возникают его руки с флягой и бинты с тряпочкой. Грязные, изрезанные руки с вечными мозолями, которые вытащили меня из того ночного кошмара. Но только для того, чтобы я сама прыгнула в другой, еще ужаснее. Я сама кошмар. И он явно не заслужил такую. — Да. Совершенно, — принять вертикальное положение без кряхтения не получается. Сидеть больно, но ему знать об этом не нужно. Выхватываю инструменты слишком резко, вызывая тяжелый вздох. — Я не шучу. Не трогай меня. — Аши, то, что произошло… — Оно произошло! — мой крик отдается эхом в пустом помещении. Замираю, понимая, что точно еду с катушек, если начинаю повышать на него голос. — Произошло, — повторяю тише. — И было ошибкой с моей стороны давать тебе обнимать и целовать меня, как только они ушли, — опускаю глаза, еле проглатывая ком слез. — Но я была не в себе. Прости за это. — Я прощаю тебя, — требуется пауза, чтобы понять, почему он вообще это сказал. И голос его вдруг становится плавным, размеренным, как будто он с ребенком разговаривает. Темные глаза — эпицентр урагана, и я уверена, он с минуты на минуты разнесет меня. В фарш. — Прощаю и не шлю куда подальше из-за отвращения. Я — не маленький мальчик, который не понимает произошедшее и требует одной сплошной чистоты. В нашем мире сейчас слишком много грязи, чтобы мечтать о подобном, — желудок крутит тройное сальто, останавливаясь где-то в горле. — И я — не слепой, я вижу в тебе человека, а не только девчонку, над которой надругались, — веревочка, на которой держалась моя очередная истерика, порвалась с оглушительным треском, вырывая из меня болезненный стон и поток слез, обжигающих щеки. Закрываю рот руками и сжимаюсь в стену позади себя, все еще пытаясь уйти от его прикосновений. — А еще я — не насильник, который сотворит нечто подобное, и тебе не нужно бояться меня, — все его лицо, которое я еле вижу, пышет чертовой заботой. — Поэтому не беги от меня, Абиссон. Остановись. И развернись навстречу. Я хочу быть с женщиной, которая отдала все, что могла, лишь бы спасти меня от смерти, а не искать идеал девственной любви в ком-то другом. Но… Выбор всегда за тобой. Я не стану догонять, если ты все-таки убежишь. — Если я остановлюсь, то ты никогда от меня не отвяжешься. — Этого я и жду. Ошиблась. Шейн не ломился в закрытые двери. Он аккуратно вскрывал замок отмычкой, чтобы ничего не повредить.