Серость

Шейн

Лежит на моих коленях, еле ощутимо дергая ногами во сне. Измотанная, изнеможденная, голодная, с температурой, — только Абиссон может собрать в себе все самые ебаные состояния и мотать головой со словами «Все нормально, просто посплю немного». Спи. А я подумаю, как спасти тебя. Мы провели здесь три ночи. Единственное перемещение — мы покинули тот злоебучий сарай, в котором произошло то, что хочется навсегда стереть из памяти. Осели в самой базе, но это ничего не дало, — все припасы вынесены, это только крыша над головой по ночам и защита от ветров, которые разбушевались в последние дни. Чем хуже наша жизнь, тем хуже погода. Аши не транспортабельна от слова совсем — с трудом ходит на короткие расстояния, постоянно сгибаясь от боли. Я догадываюсь, где именно болит помимо вновь загноившегося плеча, но не понимаю, почему так сильно. Она и лежит, и сидит, свернувшись в комок, по-другому не может. Инфекция от огнестрела распространяется все сильнее, а здесь нет ничего, даже воды, чтобы вычистить гной. Ее лихорадит, трясет, лоб постоянно покрыт слоем испарины. И я ненавижу себя. За все это. За то, что допустил. За то, что ничего не могу сделать. За то, что не могу забрать ее боль. Провожу ладонью по ее голове, запуская пальцы в густые кудри. Она бормочет во сне, сжимает мою ногу дрожащими пальцами. И я знаю, что ей снится, кто. Пытаюсь успокоить сквозь сон, продолжая аккуратно гладить по голове. Наслаждайся всем этим, Абиссон. Я в смятении. Я в полном дерьме. Ты успела пустить во мне корни, прорасти настолько, что я уже не знаю, где заканчиваюсь сам, и где начинается твоя тупая отважная сущность. Так много и часто думаю о тебе, что уже больше ненавижу, чем люблю. Да, я люблю тебя, неебически героическую особу, случайно встреченную в том домишке. Поехать туда с Дэрилом из-под палки было лучший решением, поделившим мое гнилое существование с отвратительного «до» на невероятное «после». Ты — чертов приз, который я не заслужил, но почему-то получил. С криками, истериками, отказами, но я получил свое, ты позволила забрать тебя себе. И я готов прирасти к этому полу, к этой стене, только с тобой на коленях. Хоть вечность просидеть так, ожидая чуда, даже не буду пробовать потревожить тебя, дать проснуться. Ты должна быть цела и невредима, и я сделаю все, чтобы твое исцеление прошло как можно быстрее. На лице появляется кривая, нелепая ухмылочка, когда девушка просыпается, вытягиваясь подобно кошке, но сразу же пропадает, когда она с болезненным стоном сжимается обратно. — Эй, болит? — нагибаюсь сильнее, целуя ее в грязную щеку, и помогаю перевернуться на спину. — Тише-тише. Аши хнычет, морщась от боли, и я теряюсь. Окончательно. Она очень бледная, неестественно-серая, часто дышит ртом, будто задыхается. Смотрит на меня помутневшим взглядом, и я ловлю себя на мысли, что это похоже на начало конца. Не смей оставлять меня, блять. Не смей умирать. — Все болит, — она кладет мою ладонь себе на живот, еле проговаривая слова из-за состояния. — Все больше и больше, и выше. — Выше? — Болит теперь и поясница, в животе тяжесть, — заходится кашлем, смотря на меня испуганно. Она не понимает. Я не понимаю. И мы теряем время. — Надо вытаскивать тебя отсюда, — дергаюсь с намерением встать, но оседаю обратно, когда девушка коротко вскрикивает, цепляясь пальцами за мою одежду. — Так, придется потерпеть, малышка, мне нужно поднять тебя. Ее болезненный вопль мне в шею разрывает сердце на миллионы ошметков, которые тяжестью оседают где-то в желудке. Начинает тошнить не только от голода последние пару дней, но и от осознания того, что я могу не успеть, потому что не понимаю, что с ней происходит. Выношу девушку на воздух, погружая нас в душную июльскую жару, а она дрожит от озноба в моих руках. Дело дрянь, Абиссон. Ты только держись. — Ш-Шейн… — рвано, надрывно, царапая ногтями кожу на ключицах. — Шейн, послушай… — Я знаю, что ты хочешь сказать, — выходит слишком грубо, но я даже думать не хочу о том же, о чем и она. — Замолчи. Тебе нельзя тратить силы еще и на разговоры, это все лихорадочный бред, — она пытается обнять, но даже это сделать не может, лишь хрипло дыша ртом. — Ты н-не сможешь перебраться ч-через стены со м-мной, — шмыгает носом, все больше обмякая. — Даже если у тебя ноги откажут, Абиссон, я тебя на себе всю жизнь таскать буду. — Шейн… — Я все сказал, — удобнее перехватываю ее, подходя к тому месту у стены, через которое мы и пробрались в это ебучее место. — Теперь молчи. — Нет, Шейн, — Аши напрягается, чтобы вытянуть шею и поймать мой взгляд. — Я просто хотела сказать, — часто и сильно моргает, и я вижу эти расфокусированные зенки, отчаянно цепляющие за черты моего лица. — Хотела сказать… Я так и не слышу то, что она хотела сказать. Ее глаза закатываются, а все тело окончательно расслабляется, из-за чего руки безвольно опускаются, голова откидывается назад слишком резко, и я почти роняю ее, но вовремя поднимаю колено, которое упирается ей в поясницу, хоть как-то поддерживая. Блять. Блятьблятьблять. Нет, идиотка, ты не можешь. Мое тело будто тоже немеет, опустить ее наземь стоит огромных усилий. И как только ее макушка аккуратно касается травы, я падаю рядом на колени, полностью теряя контроль над мышцами. Все перед глазами предательски мутнеет, когда пытаюсь нащупать пульс на шее или запястье, но он настолько слабый, что это занимает больше времени, чем я могу себе позволить. Выяснилось, что у Абиссон есть две невероятные суперспособности. Первая — постоянно балансировать между жизнью и смертью. Вторая — слишком много для меня значить. Живая. Пока еще живая. Пульс отголосками стучит в тонкой шее. Позволяю себе согнуться от сцепившего в оковы страха и паники и прижаться своим лбом к ее. Собственные зубы стучат друг о друга, когда соленая влага капает на ее щеки. Давай же, блять, давай, как в сказке — я тебя поцелую, и ты проснешься, будешь здоровой, будто ничего и не было? П р о ш у. Здравый смысл возвращается волнами, и я принимаюсь судорожно прощупывать все ее тело и осматривать кожу там, где могу быстро приподнять ткань одежды. Она простыла, у нее инфекция от пулевого ранения, и рана до сих пор гноится из-за некачественного ухода. Я сделал все, что мог, но этого все равно оказалось недостаточно. Мышцы руки парализует, когда рывком поднимаю ее кофту, и мне открывается вид на живот. Из-под кромки джинс виднеется что-то похожее на край гематомы. Плевать, как это сейчас будет выглядеть, плевать, что руки дрожат, плевать на все, вообще по пизды. Буквально разрываю молнию и вижу огромное синеватое пятно, очевидно уходящее все ниже. Это все тот блядский выродок. Это он виноват. И я уничтожу его, клянусь всеми Богами. Слух цепляет чьи-то шаги и хруст тонких веток под подошвой ботинок, что заставляет меня наспех застегнуть все молнии и вновь поднять бессознательную на руки. Делаю пару шагов назад, намереваясь успеть добежать обратно в здание и спрятаться там, но сам наступаю на ветку, из-за чего замираю. И человек по ту сторону тоже. Это точно не мертвец, ведь тогда бы последовал рык и еще большее копошение. — Может, там ходячие? — мое тело буквально нашпиговано адреналином, поэтому могу различить даже тихий шепот. — Есть веревка? В ответ хрипло хмыкают, и я узнаю этот звук. Его невозможно спутать ни с чем другим, если постоянно находиться рядом с человеком, у которого стиль общения на восемьдесят процентов состоит из этого рычащего «угу». Дэрил. Дэрил, мать его, Диксон. По всем законам самых наитупейших фильмов. — Диксон? — рявкаю, после чего повисает ненавистная тишина. Я не мог ошибиться, это точно он, но все равно прижимаю Аши к себе сильнее, готовясь отступать. — Уолш? — наконец раздается в ответ, и я не могу сдержать облегченный стон. — Шейн, вы там? Мы здесь, да. Только я боюсь, что времени у нас в обрез. — Аши без сознания, пульс очень слабый, — подбегаю к стене, бросая на девушку короткий взгляд. Бледная, мокрая, все еще в отключке. — У вас есть лекарства или что-то типо такого? Она не протянет долго. — А база пустая? — второй голос — Гленн. — Тут все обчищено, смысла заглядывать снова нет, — я не дам нам остаться хоть еще на день. Только не здесь. — Надо как-то переправить Абиссон через стену. Вы нашли убежище? — Да, Шейн. Там безопасно, мы все зачистили. — Тогда я обязан доставить ее туда, пока не стало слишком поздно.

***

Самая ненавистная вещь во всем ебаном мире — это ожидание. Причем неважно, чего именно, — хорошего или плохого. Это тянущее ощущение под ребрами, которое их по-немногу ломает, этот зуд по всей коже, из-за которого постоянно дергаешься и не можешь усидеть на одном месте, эта неразбериха мыслей в голове, пугающая своей спутанностью. Западня. Я в тюрьме. Причем буквально. Наше новое логово — дворец заключенных. Огромная территория с двумя основными корпусами, расположенным в виде буквы Т, дополняется несколькими небольшими зданиями, отведенными под отсеки для особо буйных или под складские помещения. Серая, пустынная тюрьма, расчищенная от ходячих в тюремных робах, тут эхо звенит от каждого шага, и прохлада цепкими пальцами пробирается под одежду, игнорируя жару за стенами. Спаслись не все, далеко не все. И как бы эгоистично это не звучало, мне абсолютно насрать. Я даже рад тому, что здесь нет той белобрысой суки, которая ранила мою Абиссон. Пусть сдохнет сначала от вируса, а потом от пробитой головы. Дважды. Чтобы гореть в Аду и мучаться до скончания веков. — Все будет хорошо, — Рик выныривает будто из воздуха, по-дружески кладя руку мне на плечо. Бла-бла-бла. Пошел нахуй, Граймс. Ты вообще нихера не понимаешь. — Что сказал Хершель? — не узнаю свой голос, он чужой, поникший, никакой. Старик, до ужаса выбешивающий меня все то время, когда мы жили на их ферме, оказался единственным выходом. Он сразу решил, что ее нужно прооперировать, как только увидел гематомы на теле. Спросил откуда — и я снова послал их всех нахуй, ведь им не нужно знать. Если этот Грин хоть что-то смыслит в медицине, то сразу поймет. Он рвал ее. Бездушно. — Они скоро должны закончить, и мы все узнаем, — смотрит жалобно, сверкая своими лицемерными глазами, и мне еще хуже становится от этого взгляда. Сбрасываю его руку, продолжающую сжимать мое плечо, и разворачиваюсь, чтобы сделать еще один круг по корпусу. — Шейн. — Что? — Тебе самому нужна медицинская помощь, — пальцем показывает на след от пореза на шее. — И не отнекивайся. — Выключи свою псевдо-заботу, Граймс, и без тебя тошно. Скрип тяжелой металлической двери, заставивший меня резко развернуться на пятках и рвануть к комнате, где до этого Хершель оперировал Аши. Седовласый мужчина стоит, оперевшись плечом на косяк, и стягивает кровавые перчатки с ладоней. Смотрит нечитаемо — я не понимаю, радоваться мне или умирать прямо здесь, перед ним, перед всеми, кто медленно подтягивается на звуки. — Она?.. — только и выходит на выдохе. — Жива. И будет жить, — шаг ко мне, чтобы оказаться вплотную и понизить голос. — У нее был разрыв обоих яичников, Шейн, поэтому открылось внутреннее кровотечение, плюс на это наложилась инфекционная лихорадка из-за заражения. Хорошо, что гнилая кровь не попала в ранение, тогда бы ее было не спасти, — я вижу это в его глазах. Он понял. Он знает. — Ей потребуется много времени на восстановление, нужно соблюдать строгий курс антибиотиков, благо они у нас есть, придется следить за режимом питания и приемом достаточного количества воды. И еще одно… — Что? Что такое? — мой взгляд бегает по его лицу в попытках понять, в какую сторону он клонит. — Не знаю, думали ли вы над этим вопросом, но Аши больше никогда не сможет иметь детей, — подытоживает едва различимым шепотом, который набатом звенит у меня в перепонках. Не сможет. Быть матерью. Никогда. Я всегда хотел своих детей. Хотел любящую семью, много маленьких щекастых наследников, хотел жить в обычном мире, приезжать с работы, а дома меня бы встречала жена и кормила вкусным ужином. До безвкусицы банально и скучно, но я хотел повседневной стабильности с верным человеком. Но мы не в обычном мире. И ничего нормального нас не ждет. Только боль, страдания и серость будней. Обхожу Хершеля и оказываюсь в комнате, пропитанной запахом спирта, крови и пота. Тут даже воздух гуще, он забивается в ноздри и мешает дышать. И я действительно перестаю это делать, когда вижу ее — бледную, худую, лежащую на кровавой простыне без сознания, все еще грязную, покрытую болезненной испариной. Выжила. Моя малышка выжила. Касаюсь ее руки несколько грубо от переизбытка чувств и притягиваю табуретку, усаживаясь рядом с металлической каталкой, на которой все и происходило. Ее пальцы по обыкновению обжигают льдом, поэтому пытаюсь согреть их своих дыханием, потирая костяшки. Я застрял в этой девке. Намертво. — Тебе придется терпеть меня очень долго, пока не выздоровеешь, — целую тыльную сторону ладони, принимаясь шептать то, что еще никогда не говорил ей вслух. — Я проведу у твоей койки столько дней, недель, месяцев, лет, сколько потребуется, пока ты не встанешь на ноги. И отделаться не получится, — прижимаюсь к ее руке щекой и прикрываю глаза. — Не после того, как напугала меня сегодня. Тем более, ты хотела что-то сказать, и мне необходимо это услышать. Ледяные пальцы коротко дергаются. — Я х-хотела сказать, — дрожащим голосом, еле набравшись сил. — Что л-люблю тебя, мудак.