Серость

Пустая пачка сигарет сминается в порезанных пальцах и вылетает с вышки, приземляясь куда-то в кусты подле. Ночь была дерьмовой. Слезы, истерика, а потом резкое спокойствие и игнорирование ситуации. Ну, по крайней мере, мне так казалось. Но все это перетекло в многочасовую зачистку оружия, из-за которой сильно пострадали мои пальцы и итак обломанные ногти. Скурила пачку за двенадцать часов, даже не заметила. Я не отпустила. И наврятли отпущу в ближайшее время. Просто не могу. В голове отказывается укладываться факт, что у Шейна будет ребенок от Лори. Крепкая нить, которая свяжет их до конца жизни. Поднимаюсь на ноги, бросая короткий взгляд на собранный рюкзак, валяющийся в углу вышки. Не изменяю традициям, — всего лишь фляга воды, сменная одежда и мини-аптечка. Все. Дорожный набор, с которым я выживала все время до попадания в омут его темных глаз, из которого желаю убежать всем сердцем, но постоянно останавливаюсь. Прошло четыре дня. А я все еще здесь, делаю вид, что между нами ничего не было. Хотя так хотела уйти. — Надеюсь, ты идешь спать, — встречает меня хриплый голос Диксона, как только толкаю дверь выхода. — Я пришел тебя сменить. — А разве не очередь Рика? — прищуриваюсь, подобно охотнику, и снимаю автомат с плеча. — Он не может, там Лори плохо стало. Опять Лори. ЛориЛориЛори Ненавижу. — Ничего нового, — хмыкаю и с радостью принимаю протянутую мне сигарету. — Как мысли прочитал, мои как раз закончились. — Сомневаюсь, что тебе можно так много курить, от тебя несет табаком издалека, — чиркает спичкой и делится со мной огнем. — Но у тебя по глазам видно, что на душе дерьмово. — Все нормально, Дэрил, но спасибо за волнение, — затягиваюсь, ощущая, что горло неприятно саднит от такого количества никотина в день. — Поговори с ним, не делай вид, что его больше не существует, — он отворачивает голову, устремляя взор на забор с единичными мертвецами. Сбавляет градус драмы, говоря как бы для галочки. — Вы друг другу не чужие. — Мы все друг другу не чужие, — фыркаю, опуская ресницы, и это дает мужчине возможность незаметно подавить улыбку от моей ахренительной логики. Потому что, вообще-то, да, Диксон. Мы друг другу не чужие. Мы — одно целое. И у меня даже нет вариантов исправить это, не поверишь. Я остаюсь и слежу, чтобы она не подходила к нему и на пушечный выстрел, чтобы видеть, как он относится к ней и не думает ли окончательно от меня отвернуться. А если он разлюбит меня с рождением ребенка? Или уже? Я сама себе вру. Потому что, если сейчас он заявит, что чувства прошли, помидоры завяли, прямо как на грядке у Хершеля, скорее всего, я улыбнусь и кину в ответ что-то вроде «Вот и славно. Я тебя поняла, Шейн. Иди нахуй» и действительно уйду — не только из его спальни, но и из жизни. Или уже нет? Он действительно выхаживал меня. Смотрел, как на восьмое чудо света, когда я снова смогла ходить в вертикальном положении, а не согнувшись в три погибели, когда я уплетала хотя бы половину обеденной порции, ведь аппетит потихоньку возвращался, когда мы просто молчали, держась за руки. И за такого Уолша я готова бороться. Но у него тоже есть характер. И сейчас он даже не смотрит на меня. Есть ли смысл сражаться теперь? Задачка со звездочкой. — Хершель сказал, что еще через пару дней я буду, как новенькая, — увожу разговор прочь от неприятной темы, стряхивая пепел на землю. — В следующей вылазке я снова в строю. — Хоть какие-то хорошие новости, — он усмехается, чем вырывает, выдергивает меня из размышлений, и я безмерно благодарна, когда шуточно пихает меня кулаком в плечо, тоже заставляя широко улыбнуться. — Иди отлежись, паровоз, а если заскучаешь — ты знаешь, где меня найти. Поднимаю ладонь вверх, начиная делать шаги назад, а после резко разворачиваюсь, взглядом цепляя знакомое хмурое выражение лица у небольшого амбара. Шейн смотрит прямо на меня, оперевшись плечом на стену, и складывает руки на груди, моментально ограждаясь от разговора. Снова побрился, избавляясь от вновь отросших кудрей. Обычно девушки отстригают волосы прямо по подбородок после расставания, но я не готова прощаться со своими кудрями, поэтому он сделал все за меня. Как и всегда. Отчего-то хочется довольно улыбнуться, когда Шейн проходится языком по обветренным губам при моем приближении, но удается взять себя в руки и уже спокойно произнести ему в спину: — Я забрала кофе из твоей комнаты и оставила черный чай. — Я не люблю чай. — Я знаю.

***

Шейн

Меня лихорадит. Так сильно. Так, блять, невероятно сильно. Что это уже похоже на болезнь. Не поворачиваю голову за ней, но прислушиваюсь к звуку шагов. Сильно сжимаю челюсти, прожигая взглядом Диксона на вышке, и сам не понимаю, почему солнечное сплетение неприятно зажглось изнутри при виде их довольных лиц во время очередного перекура. Ей нельзя курить. И так мило общаться с другими тоже. Ничего нельзя, если меня нет рядом. Мысль проносится в голове молниеносно, и я все-таки разворачиваюсь в сторону двери, но след девушки давно простыл. Она заговорила. Первая. Спустя четыре дня. Хотя все это время не приближалась ни на шаг, лишь втихую подглядывая за мной на собраниях. Я же напрочь игнорировал ее, чтобы прочувствовала последствия своих слов. Соскучилась? Мое ебаное чудо чудовище. Впрочем, отсутствие Абиссон в обозримом пространстве не отменяет ее присутствия в моих снах. Поэтому каждый новый день стал похож на игру «Угадай-ка», когда становится сложно предсказать, в какой именно момент в голове возникнет вид ее тугой груди, во рту почувствуется вкус ее губ, а в штанах — встанет. И это неправильно. Абсолютно неправильно, и я не смогу тронуть Аши без ее согласия, а сейчас — тем более. Мы просто два упрямых барана, которые ждут очередного чуда, чтобы все прояснить. Еще и кольцо прожигает карман брюк каждый раз, когда замечаю ее кудрявую макушку в коридоре. Я знаю, где ее новая комната и когда она ложится спать. Знаю, что эта ненормальная собрала рюкзак на следующий же день после нашей ссоры, намереваясь свалить. Знаю, что она начала много общаться с Дэрилом, наверняка аргументируя это долгой разлукой. Я тебя хочу, Абиссон. Я в тебя хочу… Зарыться, закопаться, пропасть без вести, не числиться ни в одном списке. Ведь ты, чудовище, чудовищно прекрасна. Все тело парализует, когда слышу ее тихую ругань за спиной, и не сдерживаю порыв посмотреть. Стоит, держа в каждой руке по кружке кофе, и стряхивает с ботинка пролитые капли. Так торопилась, что разлила? Так сильно тебе нужно к нему на вышку, да, Абиссон? — Стой, — сначала сказал, потом подумал. Но Аши игнорирует, не меняя маршрут. — Аши, стой, — преграждаю ей дорогу, замечая легкий испуг в глазах. — Нам нужно поговорить. — Мы уже обо всем поговорили, — фыркает, делая шаг в сторону, но повторяю за ней, оставаясь преградой. — Пропусти. — Дай мне десять минут, не больше, — она закатывает глаза на просьбу, окончательно перерезая мои тормоза. — Да блять, веди себя нормально. Перехватываю ее руки, и девушка сразу же разжимает пальцы. Кружки падают на асфальт, кофе пачкает обувь и брюки, неприятно обжигая, но дергаю ее на себя, полностью игнорируя грязь. Аши часто дышит через рот, наконец-то смотря мне прямо в глаза, и напрягается в попытке выбраться. — Шейн, я буду кричать. — Мне похуй. Мои руки перемещаются на ее талию, подхватываю девчонку на руки и закидываю на плечо под невероятно громким визг. Игнорирую удары по спине и пояснице, уверенно направляясь в ближайшее укромное место, которым оказывается пустая вышка, расположенная дальше остальных. Аши отчаянно пытается выбраться из плена моих рук, выворачиваясь змеей на плече, но достигаю крыши раньше, чем ей это все-так удается. Переворачивается, все-таки скатываясь с меня, и ловко приземляется на пол, сразу же дергаясь в противоположную сторону. Но я успеваю схватить эту ненормальную за руку, не давая отдалиться. — Ты совсем ахуел, Уолш? Выпусти меня отсюда! — она кричит, действительно кричит, чем только сильнее раздражает. Не хочется, чтобы всякие пидоры вроде Рика разволновались и заглянули сюда. — Убери от меня свои руки блять! — Хрена лысого! — отрицательно мотаю головой в нервозном запале. — Я не уберу руки, пока мы не поговорим. Я не уберу руки, пока мы вместе. Я никогда не уберу руки. Потому что ты мне нужна, идиотина. В моей жизни, а не в снах и мыслях — где ты, с кем ты. Я устал думать о тебе, когда мы не в ладах. Ты приходишь и вытесняешь все пространство. Мне надо заниматься вылазками, мне надо заниматься своими обязанностями, мне надо хотя бы захотеть подумать о том, что у меня будет ребенок от Лори, но все это превращается в ебаный фон, херову фотозону, на которой ты позируешь, сама того не замечая. А значит мне нужно, чтобы у нас было хоть что-то, чтобы ты не сожрала меня изнутри. Я устал от тебя без тебя, Аши Абиссон, тупая ты бошка. Поэтому, пожалуйста, — сильная хватка пропадает под напором переполняющих чувств, и пальцы сами начинают гладить сухую кожу ее ладони, украшенную множеством мелких порезов. — Давай мы будем кем-то. Только сейчас, в возникшую паузу, могу заставить себя поднять на нее глаза и увидеть влажные зенки и покрасневший кончик носа, дрожащие губы и рваное дыхание. Я был неправ. Не молчи. Закричи. Обматери меня всеми возможными словами. Ударь. Растворись во мне, на мне, не оставь ни сантиметра кожи, к которой бы ты не прикасалась. Стань. Стань уже блять действительно моей, Абиссон. — Я знаю, о чем ты думаешь, — откашливаюсь, отпуская ее руку, и тонкая кисть безвольно падает. — Но позволь мне сделать одну вещь, которая окончательно расставит все по своим местам. Слышу испуганный вздох, когда одергиваю штанины вверх, собираясь сделать шаг в пропасть. И ждет меня либо невыносимо болезненное одиночество, либо обжигающее марево ее любви. Колено касается пола, пальцы тянутся к карману, выуживая украшение. — Зачем? — выдавливает шепотом, когда показываю ей кольцо. — Чтобы оберегать до конца жизни. — Ты не обязан меня защищать. То, что я девушка, не значит, что я не смогу за себя постоять, — упирается, но с места не двигается. — Я хочу защищать тебя не потому, что ты девушка. А потому, что ты моя девушка, Абиссон, — слезы скатываются по ее щекам, но Аши изо всех сил не кривит лицом, сдерживая эмоции. — Так что скажешь, любительница бойкотов? Ты станешь… — Твоей женой? — Моим всем. И она целует, падая на колени рядом. Сминает в пальцах кольцо, задыхаясь мне в губы, а я вжимаю ее в себя, показывая, что я здесь, рядом, всегда с ней. — Надень, — хрипло в поцелуй, запуская ладонь в ее мягкие кудри. Она касается моей щеки, и я отчетливо могу ощутить прохладу металла на коже. Аши отстраняется, машет ладошкой в сторону, на стол с одинокой пепельницей, а мне не требуется повторять дважды. Впиваясь в ее ягодицы, вжимая в себя, относя на освещенную полуденным солнцем деревянную поверхность, я снова в плену ее поцелуя. Распухший рот жалит. Зубы прикусывают губы и тянут к себе, и у меня натуральная дрожь в коленях, как у гребанного малолетки, — она тоже меня хочет. Безо всяких прелюдий и выяснения отношений. Это и есть наши разборки. Скажи, что можно… Просто, блять, скажи! И я сделаю все, что ты хочешь, за косы оттаскаю или заставлю отрастить крылья от нежности. Только произнеси это своими обкусанными губами. Где ты хочешь… Как ты хочешь… Все, что ты захочешь. Любое извращение, любое желание за твои ноги, идиотка. Потому что мне все равно гореть в Аду от того, что я сейчас отвечаю на твои провокации после всего, что тебе пришлось пережить. — Не останавливайся, — рычит, оттягивая края футболки, чем открывает мне доступ к телу. — Прошу… Пряжка ремня звякает в дуете хриплого дыхания, следом — вторая. Стягиваю с нее тугие джинсы вместе с бельем, теряясь под размазанным взглядом, но тонкие пальцы дергают меня за футболку, намекая, что пора от нее избавиться. Аши резко садится, позволяя притянуть к себе ближе. Впечатываюсь губами во влажную шею, расправляясь с застежкой лифа, и слышу первый стон, приятной дрожью отдающийся в паху. Она принимается за мое нижнее белье, резким движением спуская все к коленям, и сильнее прогибается в спине, прижимаясь оголенной грудью к моей. Хватаю ее за подбородок, поднимая раскрасневшееся лицо, и заставляю посмотреть в глаза. — Ты уверена? — Замолчи и просто сделай это, — быстро и уверенно, притягивая за поясницу. Ошалелым взглядом Аши смотрит, как широко развожу ее ноги в коленях и опускаюсь. Внутри ликование человека, выигравшего джек-пот, когда касаюсь твердым языком промежности, отчего девушка начинает протяжно, по-шлюшески стонать. И сколько раз я смотрел порно, слушая всех этих полногрудых актрис, которые бесстыже подставляют свои мокрые щелки под жадные мужские рты, пальцы, члены, неважно. Сыпят криками и грязными словечками. Но именно Абиссон хочется слушать вечно. И именно для этого ее промежность аппетитно сияет на краю стола, пока мой рот вбивается между ног. Бля, идиотка, просто одно большое бля… Какая же ты мокрая и омерзительно вкусная. И как я мог жить без этого? Как раствориться, искупаться в тебе, чтобы все за версту чуяли, кому я принадлежу? Добавляю слюны к смазке и приподнимаю за талию, плавно входя под оглушающе прекрасный грудной стон. Пялимся друг на друга. Пялим друг друга. Абиссон скользит по гладкому дереву, оставляя влажные следы на его поверхности. — Я тебя люблю… — стонет, хватаясь пальцами за края мебели, и не разрывает зрительный контакт. — Люблю, слышишь? Это наш конец света. Наш хренов Холокост с печами для сожжения, — поднимается, цепляясь пальцами за мои плечи. — Наше ебаное саморазрушение в объятьях друг друга. До самых костей. До самой плоти. До самого дна. — Мы с тобой просто животные, Абиссон, — усиливая темп, вперемешку с рваными стонами. — Грязные, потные, но ахуенные вместе. — Мне плевать, я буду с тобой до конца. Такая готовая со мной на все, что я — все.