Записки о рыцарях

Мы пробирались сквозь голый грязный весенний лес. Копыта троих наших коней втаптывали мокрый снег, мешая его с землёй и глиной. Солнце, пробиваясь через безлистые ветки, нагревало просторный толстый халат, которым защищались от холода я и маленькая русая девочка, которую я усадил перед собой. Ей было 4 года. Родилась она в дождливый апрельский день, во время грозы, в степях Тавриды, в семье моего вождя. С того момента я был обязан ей служить, и служил ей долго и верно, и о ней пойдёт моё повествование. Мы проходили дикий баварский предальпийский лес. Когда-то римляне пытались построить здесь дорогу, но их старания поросли травой и мхом, заметены были грязью и снегом. Германцы, что жили здесь, пользовались другими путями, а эту дорогу облюбовали волки, и названа она была волчьей тропой, но именно по ней мой вождь приказал нам двигаться. Чувствовалось, что здесь скрываются боги и духи, забытые уже давно, покровительствовавшие старым племенам, или совсем недавно, вытесненные христианством. Мы шли всю ночь, и юная госпожа, уставши от перехода, спала, покачиваясь в такт движениям коня. Лес поредел, и мы выехали на опушку, с которой открывался вид на высокую серую скалу. У её подножия, как я потом узнал, ранее жило тевтонское племя, затем римляне построили деревянный форт, а когда легионеры ушли, предводитель пришедших им на смену очередных германцев облюбовал это сооружение, значительно укрепив его камнем, новыми башнями, стенами и рвом. Над воротами замка реяли два знака – зелёное знамя с белым мечём, принадлежавшее роду Леманн, хозяевам этих и многих других земель Баварии, могущественным вассалам одного из королей германцев, что поклялся в верности нашему царю, Этцелю; и бунчук моего вождя. Это говорило о том, что в замке уже собрались представители обеих сторон. У въезда в замок стояла пара стражей, а в долине паслись ордынские кони, за которыми смотрел мой знакомый, Октар. Я поприветствовал его, и он сообщил, что все уже в сборе, и пир идёт полным ходом. Въехав в ворота, мы прошли по оживлённому двору. Туда-сюда бегали слуги, носившие припасы с кухни в главный зал и обслуживавшие празднество. В некоторых углах кругами стояли гуннские воины, часто вместе с местными, живо обсуждая что-то и смеясь, и ни разница в языках, ни различия в вере не были преградой на пути этому дружескому общению, ведь что одна сторона, что другая представляли собой дикую смесь разных народов, влившихся в одну орду. Было, тем не менее, меж нами одно различие – мы, народы, пришедшие с Этцелем, были дикими, как пройденный нами лес, а германцы стояли пред нами цивилизованным замком, оставленным им Римом. Я слез с коня и снял с него юную сонную госпожу, взяв на руки. Слуги, тут же подбежавшие к нам, увели скакунов на конюшню, и один из рыцарей предложил сопроводить нас в зал. Я, однако же, отказался, заверив воина, что смогу найти нужный мне путь. Через пять минут я увидел мать госпожи, любимую жену вождя Казимира, Мстиславу. Она торопливо приняла девочку на свои руки и со слезами на глазах приказала идти к обеду. В просторном зале для пиров и приёмов друг напротив друга стояли два забитых яствами длинных стола, за одним из которых сидели германцы, а за другим – гунны. В центре же стоял ещё один, маленький, и занимали его два человека – наш вождь и глава рода Леманн. Все ели, пили и веселились, рассказывая истории и шутки, исполняя песни и иногда, ради смеха, кидаясь друг в друга курятиной, а предводители оживлённо беседовали, деля запечённую с яблоками утку и ударяясь кубками с вином. Но в какой-то момент оба центральных лица встали, отошли от столов, и за ними поднялись их подчиненные и подопечные, и выстроились рядом со своим сюзереном, образовав две кучи, смотрящие друг на друга. Одна из боковых дверей с гуннской стороны открылась, и в неё вошла Мстислава, ведшая за руку юную госпожу, наряженную в прекрасное маленькое платье. Вся германская сторона издала звук умиления, когда четырёхлетняя девочка, медленно переставляя свои ножки и с лёгки испугом и смущением смотря на незнакомых людей, подошла к отцу и взяла его руку. Из толпы германцев так же вышел ребёнок, на год старше девочки – юный черноволосый мальчик с яркими голубыми глазами, одетый в зелёную тунику, опоясанный белым поясом. Он подошёл к Адальберту, так звали главу его рода, и встал напротив госпожи. - Адельстейн, познакомься со своей будущей женой! – громко произнёс Адальберт,- За сим я объявляю о помолвке! Пусть наши рода соединятся, и вместе кочевники и жители замков смогут стать богаче и сильнее всех наших недоброжелателей! Да будет так, и дружба меж нами пусть не разрушится вовек! Две кучи пошли друг на друга, переплелись и соединились в одну. Все бились кубками с вином и мёдом, беседовали и смеялись, а два ребёнка в оцепенении смотрели друг на друга с каменными лицами, явно мало что понимая. Но юная госпожа улыбнулась мальчишке, и тот улыбнулся ей в ответ, подошёл и приклонил колено. Через три дня госпожу крестили. Церемонию провели в замковой часовне, и организовали всё так богато, как могли – пригласили епископа из ближайшего города, выставили украшенные золотом коробочки с реликвиями, которые удалось за три дня привезти в замок, вывесили хоругви и достали серебряную купель. Отныне её звали Эберхильда. Юный господин на церемонии не присутствовал, ему не разрешили, но вечером того же дня он принёс в дар своей невесте чудесный голубой цветок, за что та поцеловала его в щёку. После этого все гости замка начали разъезжаться. Уехали и гунны, и германцы, оставив здесь лишь невесту, жениха и его мать, Гарибергу. Отец Адельстейна погиб несколько лет назад в героическом бою, и мальчик всю жизнь будет гордиться своим славным предком. Мне же приказали продолжать служить госпоже верой и правдой, по возможности стараясь ни на шаг от неё не отходить, а помощником за мной закрепили Октара. Дети, хоть душою понимали друг друга, речью между собой изъясняться не могли, и евнух-грек Парменас, смуглый, остроносый, кучерявый брюнет, учивший Адельстейна наукам и философии, пытался также обучить и госпожу языкам. Я, в свою очередь, стал тренировать и Эберхильду, и мальчишку владению мечём, луком и верховой езде. Шли годы, они всё больше понимали друг друга, узнавали друг о друге и проникали друг другу в души. Она росла, и становилась прекрасной девушкой: чудные шёлковые волосы, заплетаемые в большую косу, хищные ястребиные зелёные глаза, умевшие сделать самый дивный в мире взгляд, способный растопить сердце любого, тонкий стан, бледная кожа и алые щёки. Всё это могло заставить влюбиться в неё уже к десяти годам каждого, и поэтому в округе её прозвали «Леди Весна», и с раннего возраста многие пытались получить её любовь, расположение или хотя бы взгляд, посвящая ей стихи, победы на турнирах и ратные подвиги. Но как ранней весной земля ещё покрыта коркой льда и снега, так же холодом была покрыта и Эберхильда в отношениях с другими мужчинами, ибо сердце её уже давно было отдано другому. Конечно, был среди толпы её поклонников один юноша, к которому госпожа благоволила. Его звали Фарагар. Он был сыном одного из вассалов нашего сюзерена, маркграфа Одальмунта, и лучшим другом Эберхильды. На три года её младше, он втайне мечтал заполучить её поцелуй, и может даже в часы отчаяния или излишней гордости строил планы того, как выкрадет её из лап Леманнов, как вызовет Адельстейна на поединок и сразится за любовь прекрасной дамы, как наймёт саксов с севера, чтобы те разграбили наш замок и доставили ему предмет его вожделений. Но так же он понимал, что любовь её он никакими силами не завоюет и не купит и всю жизнь останется лишь другом детства, и что эту ситуацию он может только ухудшить. Возлюбленный Эберхильды так же со временем становился только краше и сильней. Он хорошо учился владению мечём, и в шесть лет я усадил его на коня. Адельстейн был прирожденным всадником, и верхом он держался так, будто тренировался уже несколько недель. В тот момент он был окрылён своим успехом, и сей же миг помчал коня к своей невесте, чтобы похвастаться. Госпожа с восторгом смотрела на своего любимого, на свой идеал, что неумело пытался поставить скакуна на дыбы, а я, скрестив руки и улыбаясь, вспоминал, как эту милую девочку мы садили на коня в три года, и думал о том, какой бы удар по самомнению получил Адельстейн, увидев навыки Эберхильды. С годами, конечно, юноша в ратных делах обходил возлюбленную, ну а та познавала новые занятия, как, например, работа с пряжей, ткачество и вышивание, которым девочку обучала свекровь. Гариберге не сразу понравилась невестка, поначалу её претила мысль о том, что сын её женится на дикой гуннской девушке из степи, но мнение матери не волновало главу рода. Однако теперь, когда невестка, можно сказать, была ею выращена, тревога ушла, и неприязнь сменилась любовью к девушке, как к своей родной дочери, которой у Гариберги никогда не было. Первый свой наряд госпожа смастерила в подарок жениху. Выглядел он грубым и смешным, а так же чересчур вычурным, однако Адельстейн принял его с благодарностью и надел на предстоящий пир. Их пригласили в одно из соседних поместий, и в большом каменно-бетонном доме, в длинном зале, уставленном столами с яствами и мёдом, двенадцатилетний Леманн, одетый в несуразное платье, танцевал с Эберхильдой, крепко прижав её к себе. Тем временем за одним из столов сидел младший сын хозяина поместья, Себерн, их ровесник, сидел и громко надсмехался над костюмом господина, подшучивая и заостряя на этом внимание расположившихся рядом друзей. Адельстейн спокойно окончил танец, отпустил руку возлюбленной, с грозным лицом быстрым шагом подошёл к столу, встал на него и взял обидчика за ворот. Кое-кто из семьи Себерна встал, некоторые схватились за рукояти своих мечей, и я так же напрягся, приготовившись обнажить клинок, но отец задиры поднял руку в знак того, что желает, чтобы никто не беспокоился о происходящем, а его сын сам решал свои проблемы. Господин тем временем вытянул обидчика на пол, отправил ему несколько звучных оплеух и пинков и так же за ворот потащил его через пол зала. Остановившись около Эберхильды, он заставил Себерна встать на колени и молить у леди прощение за неуважение, проявленное к созданному этой прекрасной дамой произведению. Побитый мальчишка заревел, пал ниц и проронил тысячи слов извинений, а девушка, лишь улыбнувшись, положила ладонь на голову задиры и простила его, тем самым вызвав ещё больший восторг и снискав ещё больше поклонников. С одиннадцати лет Эберхильда в сопровождении стражей начала выезжать в деревни, в поля и на пашни. Она смотрела, как работают её подданные, вникала в их интересы, нужды и старания, изучала их труд и думала над тем, как помочь им и облегчить ношу. Её жених зачастую так же сопровождал её, но в странствии ему интересней было не погружение в крестьянскую жизнь, а нахождение рядом с возлюбленной, совместное занятие и дорожные беседы. Советуясь с Парменасом, юные господа предлагали крестьянам способы улучшить их жизни. Из-за их деятельности за несколько лет были организованы новые дороги, улучшены старые, поля начали использовать рациональнее, а в деревнях их и в замке были построены общие бани. Подати ограничили, давая хозяйствам развиваться, и крестьяне процветали и были благодарны юным господам, а юную «Леди Весну» вообще боготворили. В соседних землях же напротив подданных эксплуатировали нещадно, забирая весь урожай и распределяя так, как хотели бароны и графы, оставляя крестьянам лишь необходимый минимум для них, для скота и посева. Зимой Адельстейн любил кататься на санях вместе с невестой. Со временем он всё больше требовал передавать правление конями ему, и, в итоге, выпросил у своей матери возможность прокатиться с Эберхильдой только вдвоём. Гариберга согласилась с этим, но втайне попросила меня приглядеть за детьми. Они выехали на рассвете, солнечным морозным зимним утром, и помчались по белому снегу в лес. Я же, как тень, верхом преследовал их, скользя во тьме между деревьями. Господин отвёз даму на чудесную поляну, на которой не было снега, и на зелёной траве там всегда росли прекрасные белые и синие цветы. Люди считали, что это место сбора фей и лесных духов. Старики и взрослые боялись ступить на эту землю, а дети втайне бегали сюда играть и проверять свою храбрость. А Адельстейн, не страшась ни проклятий, ни магии древнего места, нарвал в тот день цветов и преподнес их Эберхильде, за что получил поцелуй и объятья. Они задержались здесь примерно на час, после чего отправились обратно, но по дороге на их пути возникли две высокие фигуры. Мужчина и женщина средних лет, закутанные в промёрзшие шубы и шкуры, в руках они держали топор и вилы. Разбойники потребовали отдать всё ценное, что было у детей. Господин, услышав ультиматум, вынул меч и спрыгнул с саней, за что тут же получил обухом топора по голове и упал без сознания. Я тут же достал лук и приготовил стрелу – одно неверное движение, и грудь мужика пробил бы острый наконечник. Но в тот момент Эберхильда неожиданно встала с места, выпрямилась, грозно посмотрела на разбойников и громко их отчитала: «Да как вы смеете, смерды, поднимать руку на вашего господина!?» - Наш господин – барон Хадвар. И из-за него мы вынуждены заниматься разбоем, ибо он обобрал нас до нитки. Он забрал всё, что мы вырастили, он выгнал нас из наших домов и заставил жить при его замке, выполнять все его прихоти, и кормил нас лишь тем, что было не жалко. Мы сбежали от него и теперь выживаем, как можем. - И вы считаете, что это даёт вам право промышлять разбоем, отнимая имущество у проезжих путников!?- гневно продолжила госпожа,- Да, мы можем отдать вам наши украшения, наш меч и серебро, но что вы с ними сделаете? Проедите и пропьёте? Нет, смерды, этого от нас вы не получите! Но мы можем дать вам возможность жить честно, жить, не как смерды, а как люди. У вас есть топор, а мы дадим вам землю. Этот лес принадлежит нашему роду. Селитесь на его опушке, рубите деревья, отвоюйте у природы земли для пашни, мастерите доски и продавайте их в деревнях и замках. Мы познакомим вас с другими нашими подданными, и они помогут вам построить дом, убрать пни и обустроиться. Мы обеспечим вам условия для роста и процветания, а вы своим трудом докажите, что являетесь людьми! Разбойники пали перед госпожой на колени и разрыдались. Они уложили в сани Адельстейна, и мужик повёл коней к замку. Гариберга побледнела и чуть не пала без памяти, когда увидела ещё не пришедшего в себя сына, которого нёс на руках крестьянин. Она сразу же окружила господина вниманием и заботой и всё допытывалась до меня, как так случилось, что сын её в таком состоянии, но я отнекивался, отвечая, что это несчастный случай. Эберхильда выполнила данное новоиспечённым подданным обещание, выделив им участок для жизни, инструменты, припасы и снарядив им помощь. Как только Адельстейн поправился, невеста поведала ему о произошедшем, и он с радостью принял пересказанный исход, а через три дня после происшествия в замок прибыл конный отряд во главе с нашим соседом, Хадваром, и его сыном, Хаймфридом. Барон был в гневе. Он объявил, что ищет по всей округе двух сбежавших от него рабов, однако никто из нас ничего ему не сказал, не выдав тайну двух новых поселенцев на наших землях, и яростный феодал ускакал восвояси. С годами место, отведённое для жизни беглецов, обрастало новыми домами, в которых селились ушедшие из-под власти Хадвара и иных рыцарей крестьяне, а так же люди из других деревень, ведь первые пять лет с них не требовали никаких податей. В итоге хутор дровосека превратился в большое процветающее поселение, и я не удивлюсь, если со временем оно станет богатым городом, возникшим по воле случая и, конечно, моей юной госпожи. Время шло, и, наконец, в одну из вёсен Адельстейну исполнилось шестнадцать лет. Настала пора свадебных приготовлений, и амбары замка, не смотря на пост, забивались всякими яствами, что возможно было достать и купить в это время года, а по грязным дорогам в разные стороны разъезжали гонцы, приглашавшие на предстоящее событие знатных особ, родственников и странствующих рыцарей. Служанки бегали по двору, готовя все возможные ткани, портные изготавливали из них флаги, скатерти и костюмы, плотники сооружали помосты, беседки, столы и шатры, приглашённые менестрели репетировали баллады и оды, написанные ими в честь жениха и невесты. Одними из первых к нам приехали гунны, родственники госпожи. Эберхильда несколько лет, с прошлого визита в родные поля, не виделась с отцом и матерью, и те привезли ей печальнее известия, омрачившие приготовления к самому счастливому моменту в жизни дочери. На охоте погиб её старший брат, наследник главы клана, и теперь после смерти Казимира руководство должен будет принять племянник госпожи, Балтазар, что на четыре года её младше. Красивый и крепкий юнец с малых лет питал тёплые чувства к своей тёте, и, когда та находилась рядом с ним, из буйного и драчливого мальчишки превращался в послушного щенка, готового на всё, лишь бы получить её одобрение и похвалу. И, приехав на её свадьбу, будучи до того серым и угрюмым из-за потери отца, повеселел и снова налился жизнью, только увидев Эберхильду. Когда все гости собрались, приготовления были давно завершены, и в замке начался пышный многодневный пир. Молодых развели по их комнатам и заперли по одному на два дня, чтобы те посвятили себя размышлениям о будущей супружеской жизни и молитвам, а параллельно в залах и во дворе звучала музыка, гремели кубки и кружки, рекой лился мёд и эль, на стол подавались дичь и рыба, рыцари в шутку устраивали потешные бои тупым оружием, а дамы сплетничали о будущей полноправной хозяйке этих мест. Утром, на третий день заточения, в комнаты молодых пришли слуги, принесшие белые, украшенные серебром, одежды. Через потайные и малоиспользуемые ходы замка они по отдельности вывели молодых к часовне, где, к тому моменту, уже собрались все гости. К алтарю, у которого ожидал епископ, Гариберга подошла вместе с Адельстейном, оставив его, а затем вождь Казимир под руку подвёл свою дочь, лицо которой было спрятано за фатой цвета первого снега. Священник начал проповедь, и после того, как он закончил, после вопросов к молодым, после благословления их брака, после их взаимных супружеских клятв, обетов верности и обмена кольцами Адельстейн наконец поцеловал Эберхильду, их губы нежно соединились, и толпа, теснившаяся в часовне, разразилась одобрительными криками и аплодисментами. С того момента мои господа стали взрослыми и начали решать взрослые проблемы, полностью переняв на себя управление отведёнными им землями. Их родственники возлагали на них большие надежды, и молодожёны по большей части их оправдывали, развивая хозяйство и укрепляя положение обоих кланов в этой марке. Но не все аспекты нашей жизни были столь замечательны, и напряженные отношения с бароном Хадваром в один момент вылились в феодальную войну. Барон пришёл грабить наши земли, и Адельстейн, оценив ситуацию, решил атаковать передовой форт врага, в котором тот хранил припасы для походов, а так же часть добычи, что не успевал переправить в главный замок. Во время одного из набегов Хадвара укрепление осталось охранять пять человек, и Адельстейн решил собрать двадцать своих воинов и идти на молниеносный штурм. Мой помощник, Октар, как всегда последовал за господином, а я остался охранять госпожу. Через пять дней Октар, побитый и измотанный, вернулся к нам с донесением. Адельстейн успешно занял форт, но враг быстро вернулся с набега, и наши воины оказались взаперти и вынуждены были сами держать осаду. Недолго думая, Эберхильда велела собираться, облачилась в походную одежду, и в сопровождении меня и Октара выехала из замка. Сутки, не останавливаясь на сон, перекусывая в седле солониной, мы ходили между деревнями. В каждой из них госпожа собирала людей и произносила пламенные речи, прося крестьян взять то, что может послужить оружием, снарядить обоз и отправится к одному известному перекрёстку, чтобы спасти своего лорда. После дня и ночи в седле, с уставшей Эберхильдой, мы сами прискакали к условному месту, и обнаружили там больше пятидесяти ополченцев с телегами, гружеными припасами. Эти мужики были готовы отдать жизни, чтобы защитить себя, своих родных и близких, свою землю от разорения, и своего доброго лорда, что заботился об их лучшей жизни. И, воодушевлённая этим, Эберхильда получила новый заряд сил и повела людей в атаку. Когда наш отряд подошёл к осажденному форту, на нашем пути встали бойцы под командованием сына барона, Хаймфрида. Он держал один из участков оцепления, и как только дозорные заметили наше приближение, его воины начали готовиться отражать удар с нашей стороны, но Хаймфрид, верхом на чёрном коне, проехался по вверенным ему позициям, оценил ситуацию и приказал отступать. Уходя, он отправил поцелуй в сторону госпожи, и скрылся из виду вместе со своими войсками, а мы прошли к форту. Осажденные ликовали, приветствуя нас, и сразу же набросились на еду из обоза, так как, как и предполагала Эберхильда, припасы в этом форте, предназначенном для снабжения, кончались, что и объясняло не такой большой гарнизон, оставленный бароном для защиты важного места. Наши воины, подкрепив силы, пошли на вылазку, и при большом численном перевесе разбили армию, оставшуюся под командованием барона. Сам Хадвар сумел сбежать, но судьба сыграла с ним злую шутку. На следующий день к Адельстейну пришёл гонец, передав письмо с предложением о мирных переговорах, подписанное Хаймфридом. Юноша при поддержке рыцарей, которых склонил на свою сторону, убил своего отца, взяв власть в свои руки. Заключив соглашение о перемирии, новый барон признал поражение и, для того, чтобы показать свои добрые намерения и дружелюбие, отдал всё награбленное в ходе кампании добро. Но, как бы то ни хотелось Хаймфриду, Адельстейн не желал иметь дел с убийцей отца, и отношения между двумя феодалами оставались холодными до конца их дней. К концу того лета, когда господину было шестнадцать, по стране прокатилась радостная новость: у короля Этцеля от его нынешней жены, Кримхильды, бургундской принцессы, родился сын. По случаю рождения принца был устроен великолепный пир, на который, дабы почтить короля, должны были съехаться все его вассалы и вассалы их вассалов. Адельстейн и Эберхильда с радостью приняли это приглашение, и вместе отправились в Вену, столицу королевства гуннов и германцев. Рядом с довольно большим городом, в котором распологалась ставка Этцеля, на побережье прекрасного Дуная, быстро несущего вперёд свои волны, была возведена целая деревня из шатров. На ристалищах развивались флаги разнообразнейших расцветок, а на столах красовались рыба и дичь, оленина и говядина, вино и эль. Мои господа праздновали со всеми, встречались с родными и знакомыми, но не разлучались ни на секунду и предпочитали держаться подальше от шумных компаний и от боевых игрищ. В один момент Этцель собрал всех гостей на одном поле, на котором приготовлен был обед, и пред нами предстала Кримхильда вместе со своим сыном. Очаровательная женщина, она могла попасть в сердце любому мужчине, который бы её увидел, и толпа, скорее, очарованная её красотой, нежели ратовавшая за здоровье принца, разродилась бурными аплодисментами и криками восторга. И лишь молодая Эберхильда строго и гневно смотрела на свою королеву, благо, никто, кроме меня этого не заметил. Что чувствовала в тот момент госпожа? Зависть? Соперничество? А может что-то иное? На обратной дороге она говорила мне: «Я, хоть и была маленькой, помню тот день, когда Кримхильда проезжала через наши края, держа путь к своей свадьбе. Ещё тогда мне не понравилась та бледная вдова, в глазах которой была тьма. Она должна была стать нашей королевой, и ей восхищались все на её пути, а меня её взгляд пугал до жути. Прошло уже много лет, и я ни разу не слышала, чтобы она хоть как-то взаимодействовала со своей роднёй из Бургундии. И кто же она по сему поводу, изгнанница из Вормса? И сколько жизней наших соотечественников она может утянуть за собой, если попытается сотворить то, что бесконечной злобой мелькает в её зрачках?» После этого в жизни моих господ происходило мало примечательного. Они жили спокойной размеренной феодальной жизнью – работали над благоустройством своих земель, посещали пиры и турниры, Адельстейн иногда уходил в военные походы, а Эберхильда честно ждала его возвращения. Одно не давало покоя супружеской чете – как бы они не старались, они никак не могли завести ребёнка. Но через пять лет после пира в Вене судьба им улыбнулась, и госпожа родила здорового и крепкого мальчика. Наследника сразу же окружили теплом, лаской и заботой, и не было в этих землях сокровища ценнее для Адельстейна и Эберхильды, чем их дитё. Через год после столь радостного события Этцель снова созвал своих вассалов на пир. Эберхильда осталась дома, чтобы следить за малышом, а Адельстейн собрался в дорогу. Холодным, но солнечным утром муж и жена стояли на крыльце своего замка, друг напротив друга, смотря в глаза и обнимая. Они сказали напоследок уже всё, что было только можно, и полчаса, молча, улыбались, изредка соприкасаясь лицами. Но женское сердце не выдержало первым, и по щеке Эберхильды прокатилось несколько слёз. И тогда Адельстейн коснулся губами её губ, и они слились в страстном поцелуе. Через какое-то время рыцарь всё-таки сошёл во двор, где стоял уже подготовленный конь, и где ждали сопровождавшие его воины, среди которых был Октар. Они выехали из ворот, и, остановившись на холме, который был виден Эберхильде, Адельстейн приказал раскрыть родовое знамя, а сам поставил коня на дыбы и протрубил в рог. Слёзы ручьём текли из глаз госпожи, но она с улыбкой махала на прощание своему мужу расписным платком. *** Какое-то время спустя, в один из вечеров я возвращался после объезда деревень. Госпожа находилась в замке, рядом с сыном, а я занимался некоторыми доверенными мне делами. Холодная луна уже виднелась на небесном своде, и я ускорил ход коня. И тут я увидел странную процессию, сопровождавшую телегу, а впереди шёл всадник с поднятым чёрным флагом. Мне стало интересно, кто же идёт по нашим землям, и когда я, приблизившись, узнал в несшем знамя одного из воинов, сопровождавших Адельстейна, то пустил своего скакуна во весь опор. Знаменосец поприветствовал меня и предупредил, что несёт самую печальную весть из тех, что он только мог нести: - На пир к Этцелю прибыли бургундские гости, братья королевы Кримхильды. Когда-то они, и один из их вассалов, убили прошлого мужа королевы, и во время прошедшего пира Кримхильда решила им отомстить. Но её интриги и коварство развязали кровавую бойню, что длилась несколько дней, и в пылу сраженья многие воины и рыцари лишились жизни. Нет теперь в живых ни королевы, ни её братьев, ни одного бургунда, что приехал на тот проклятый пир, но так же нет в живых и… - здесь воин запнулся, опустив взгляд,- господин Адельстейн погиб. И Октар, всячески пытавшийся, рискуя своей жизнью, спасти рыцаря из лап смерти, так же отошёл в мир иной. Мы везём их тела домой. Гром прогремел в тот миг в моей голове. В моих глазах юный рыцарь погиб, как герой, и лучшей смерти для него не нашлось бы. Но я представил муки и страдания госпожи, ту боль и агонию, которую её предстоит испытать. И в тот момент я впервые в жизни ощутил себя бесполезным. Я никак не мог огородить Эберхильду от того удара, что вот-вот нанесёт ей судьба. Я помчался со скоростью стрелы к замку и нашёл девушку в том зале, где когда-то она впервые увидела своего мужа. Она сидела у камина и мастерила рубаху для сына, напевая красивую и грустную песню на родном языке, и только я во всём замке мог понять слова, срывавшиеся с её губ. Я очень осторожно попытался успокоить и расслабить Эберхильду, но что мог сделать уже немолодой воин, разум которого был сточен встречным степным ветром, когда меч над нашими головами уже был занесён. Я помог госпоже одеться потеплее и сопроводил её во двор, где она не ждала ничего хорошего, и через несколько минут в ворота въехала процессия. Лицо девушки, до того озарённое лёгкой улыбкой, потускнело и окаменело. Потом на нём появились оттенки ужаса и страха. Она, не сводя взор с телеги, медленно подошла к ней, и краски стали сгущаться, всё более и более проступая в её глазах. Она отдёрнула тёмную ткань и застыла, бледная и ошеломлённая. Она увидела своего мужа, красивого, как никогда, но бездыханного. На минуту она выпала из этой жизни, но, когда вернулась, когда посмотрела на свои руки, сжимая и перебирая пальцы, когда ещё раз взглянула на покойного Адельстейна, она издала неповторимый крик отчаяния и боли зарыдала горькими слезами. Она забралась на телегу и всю ночь пролежала рядом с любимым, громко плача и крича, и кто бы из жителей замка ни пытался вразумить её, она не отвечала, а если кто и подходил, она вскакивала и отбивалась ногами, а потом продолжала свой страшный обряд прощания. На рассвете же она выплакала все слёзы, и на лице отобразилась неописуемая ярость и злоба. Она пошла в свои покои, отгоняя каждого на своём пути, и заперлась там. За дверью опять были слышны крики и леденящие душу стоны, а так же звуки ударов и бьющихся предметов. Только через три дня она, проведя всё время без еды и воды, открылась, и пред нами предстала картина разорённого ураганом места. Эберхильда, бледная, с синяками под глазами, поначалу не могла сказать ни слова, и мы начали думать, что разум покинул её, однако она начала приходить в себя и на следующий день, надев чёрное платье, давала распоряжения насчёт похорон. Церемония прошла, как и всё при жизни рыцаря, с размахом. Родственники с обеих сторон, соседи и прочие присутствовавшие выражали вдове глубокое почтение и скорбь по погибшему супругу, а она стояла, не шевеля ни единым мускулом лица, и смотрела на новую могилу на родовом кладбище, где была похоронена практически вся жизнь бедной девушки. Она стала бледной и холодной, мало передвигалась по замку, а за его пределы вообще не выезжала. Слуги стали её побаиваться, и шептаться о том, что госпожа на самом деле наложила на себя руки, а по коридорам время от времени ходит её призрак, но я, всё ещё стараясь не спускать со своей подопечной глаз, мог точно сказать, что это была Эберхильда из плоти и крови. Замок и владения чахли на глазах весте с его хозяйкой, и за прошедший год лишь усилия матери Адельстейна, Гариберги, и грека-евнуха, Парменаса, не дали хозяйству придти в полнейший упадок и разорение. Парменас при каждом удобном случае пытался поговорить с госпожой и настоять на том, что ей необходим новый супруг, и, хоть она ещё носит траур, времена нынче неспокойные, и королевство может развалиться, а без рыцаря во главе наши земли обречены, но Эберхильда с каждым разом всё грубее и грубее реагировала на слова грека. В итоге весной хитрый евнух всё же уговорил вдову устроить ужин и пригласить нескольких претендентов на её руку, лишь чтобы поговорить и развеять её хандру. И в один из весенних вечеров в наш замок пожаловали гости. Первую свиту возглавлял Фарагар, друг детства Эберхильды, второй руководил барон Хаймфрид, а третьим гостем был Себерн, которого когда-то на пиру унизил Адельстейн. Госпожа предстала пред ними в чёрном платье, и весь вечер, как бы ни старались гости разрядить обстановку, царящую в главном зале, лицо девушки было каменным и холодным, и уголки рта ни разу не дрогнули в попытке изобразить улыбку. Устав от чрезмерно напирающих Себерна и Хаймфрида, что пытались максимально настырно снискать расположения хозяйки замка, в перерывах бранясь между собой, Эберхильда пошла проведать своего маленького сына, оставленного на попечение служанке, так как бабушка его в тот день отсутствовала. Я незримой тенью проследовал за госпожой. В один момент её ноги подкосились, и она, остановившись, опёрлась на стену, проронив пару слёз. Было видно, что ей тяжело давался этот вечер, но она быстро пришла в себя, поправив платье, и продолжила путь. Войдя в детскую комнату, она увидела, что служанка следит за огнём в камине. Поприветствовав работницу, Эберхильда подошла к кроватке, где лежал её сын, коснулась ладонью его щеки. И остолбенела. Её сын лежал бездыханным в своей собственной кровати. Взгляд эберхильды наполнился вселенским отчаянием. Рядом с кроваткой стоял столик с пустым стаканом. Она взяла в руки стакан и осторожно вдохнула его запах. Очи её в растерянности бегали с бешеной скоростью по комнате, но она на секунду сомкнула веки, и после того, как они поднялись, в зрачках прекрасной дамы пылал безумный адский огонь, что был готов снести всё на своём пути. Быстрым шагом она преодолела комнату, грациозно подошла к служанке, стоявшей на коленях и кидавшей в огонь дрова, сбоку, одной рукой схватила ту за волосы (бедняжка от неожиданности издала громкий крик), а другой взяла раскаленную кочергу. - Что ты подсыпала моему сыну!? – громогласно спросила разгневанная Эберхильда. - А, госпожа, не губите, это лекарство! – прощебетала служанка. - Какое, к дьяволу, лекарство!? Что ты, дура, подсыпала моему сыну!? - Он часто болел, госпожа, и один из гостей привёз в подар…- она не успела договорить. Гнев захлестнул разум Эберхильды, и та вогнала раскаленную кочергу остриём служанке в сердце, пробив девчонку насквозь. Кровь закипела и зашипела от жара, а с уст дворовой девицы слетел последний крик. Глаза обеих налились краской. Со щёк мёртвой девушки сошёл румянец, перебравшись на щёки девушки живой, и та как будто бы впитала в себя силу и живость своей жертвы. Лицо Эберхильды освободилось от камня – теперь оно было неистовым и обжигающим, стремящимся разрушить всё на своём пути. Я вошёл в комнату, и лишь склонил голову, сказав леди о том, что я с ней до конца, что бы она ни предприняла. А она, кивнув в ответ, обернулась на луну в окне, нахмурилась и помчалась быстрым шагом к своим гостям. Ворвавшись в зал и остановив своим присутствием очередную перепалку, она схватила меч своего покойного мужа, и прогнала всех вон. Себерн и Хаймфрид попытались протестовать против такого бесцеремонного обращения, но Эберхильда направила на них меч, и рыцари, трусливо поджав хвосты, ретировались. Фарагар, добродушным взглядом и нежными речами пытаясь привести в чувство разбушевавшуюся валькирию, попытался выяснить, в чём причина столь резкой перемены, но был так же отправлен восвояси. Пир был прекращён, и слуги быстро начали убирать столы и гасить огни. Я тайно выбросил тело убитой и выкопал яму у часовни, в которой мы с Эберхильдой похоронили её сына. После этого всю ночь она не смыкала глаз, строча кучу писем и продумывая дальнейшие действия. Наутро она приказала мне отыскать грека и привести его на крышу башни. - Госпожа, почему вы вызвали меня в такую рань в столь странное место?- спросил, недоумевая, евнух. - А то ты не знаешь, Парменас? Слушай, я два раза спрашивать не буду. Признавайся, с какой целью ты пытался навязать мне новый брак, и кто надоумил тебя на то, чтобы собрать тех трёх людей в моём замке? - Госпожа, я не понимаю суть вашей претензии. Я уже говорил, и могу повторить о том, что нам нужен предводитель, который возглавит воинов в том случае, если наступят тяжёлые времена. Я пригласил самых, на мой взгляд, достойных представителей рыцарского сословия, что были доступны на тот момент. Не буду скрывать, я питал надежды на то, что с одним из них у вас возникнет роман, который перерастет в свадьбу. И я совершенно не понимаю, почему вчера вы так бесцеремонно всех разогнали. - Ты всё сказал? - Да, моя госпожа!- после этих слов Эберхильда наклонила голову. Я с лёгкостью подхватил грека и сбросил его вниз. Он расшибся об землю двора, и суетившиеся рядом слуги воскликнули, отбежав в стороны. Спустившаяся леди объяснила, что это несчастный случай, и отдала пару писем ожидающим во дворе гонцам. Одному из них были даны самый быстрый конь и самое ценное письмо, адресованное племяннику хозяйки замка, что недавно стал вождём своего клана. На следующий день по марке прокатилась новость о том, что Себерн и Хаймфрид развязали друг с другом войну, а Эберхильда, узнав об этом, лишь хитро ухмыльнулась, разминая пальцы. Ещё через день к замку стали стекаться отряды вооруженных мужиков, а через неделю с холма, на котором госпожа последний раз видела своего покойного мужа, послышался вой гуннского рога. Передовой отряд из пятидесяти воинов под предводительством племянника Эберхильды, Балтазара, въехал в замок. Представ перед своей тётей, юный вождь расцеловал её и заверил в своей верности. Он сказал, что весь подконтрольный ему клан движется сюда, но он со своими отборными бойцами уже готов уничтожить всех врагов его любимой родственницы. И она не стала медлить. Облачившись в доспехи мужа, взяв его щит, меч и коня, она во главе собранного войска, уже большего по численности, чем у всех окрестных феодалов, пошла бить армии Себерна и Хаймфрида. Хаймфрид опять держал осаду, но в этот раз за стенами крепости был не Адельстейн, а презираемый госпожой Себерн. Барон-отцеубийца не понял, что здесь делает войско во главе с дамой, чью руку он хотел бы получить, и, завидев Эберхильду, погнал своего коня к ней, надеясь на то, что она пришла присоединиться к осаде, однако женщина достала степной лук и, натянув тетиву, точным выстрелом поразила рыцарского коня в голову. Удивлёный барон упал в грязь и потерял сознание, а мужики из нашей армии оттащили его в сторону и связали. Лишившись командования, войско барона растаяло в пылу битвы и в окружающих нас лесах, а ворота крепости открылись перед её спасителями. Мы въехали во двор, где нас встречали радостные защитники, и счастливый Себерн подбежал к госпоже, думая о том, что она выбрала его в качестве нового супруга, но та при приближении отвратительного ей человека пнула его по голове, так, что он пал без памяти. Балтазар громко засвистел, и гунны, словно тени, мелькающие и неуловимые, вырезали большую часть гарнизона, оставив выживших в таком разгромном положении, что те никак не могли ничего сделать и попали в плен. Эберхильда приказала разграбить замок, а сама разбила шатёр, куда привели двух пленённых феодалов. Мы остались там вчетвером, и разгневанная женщина сначала из каждого по очереди выбивала плетью признания о том, что они хотели заполучить её и её земли. Достигнув этого, она уселась на походный стул, и, положив голову на кулачек, спросила, какое же горе вынудило её прекратить тот злополучный ужин. Пленники со страхом и непониманием переглянулись, и заверили леди, что ничего не знают. Но Эберхильда не удовлетворилась этим ответом и подала мне знак, чтоб я начал пытки. Их крики слышал весь лагерь, но они так и не смоги ответить ничего путного. На рассвете их тела висели на верёвках, а армия пошла грабить и разорять их земли, после чего вернулась в наш замок. В один момент к стенам подъехала коляска с Гарибергой, но старую женщину не пустили в замок. Эберхильда вышла к той, что стала ей второй матерью, упала перед ней на колени и расплакалась. Госпожа ничего не рассказала о случившемся, и объяснила, что лучше сейчас держаться подальше от этих мест. Гариберга удивилась, но ни сопротивляться, ни лезть с вопросами не стала. Дамы попрощались, и расстались, надо сказать, навсегда. Армия госпожи росла с каждым днём, и когда к замку подошли оставшиеся гунны, леди повела войско в земли Фарагара. Когда мы подошли к его замку, кочевники начали сооружать таран и лестницы. Уже к вечеру мы пошли на штурм и с наскока взяли стены и пробились через ворота. Мы задавили их числом и умением, и Эберхильда ворвалась в палаты лорда, где Фарагар вместе с десятью верными рыцарями держали последний рубеж. Госпожа вышла вперёд и вызвала феодала на бой. Его товарищи рассмеялись, но лицо Фарагара было серьезным, как никогда. После небольших раздумий он вышел, и начался бой, более похожий на танец, в котором ведущая роль переходила то к кавалеру, то к даме. Но я всё же не зря её тренировал, и через несколько минут Эберхильда выбила оружие из рук противника, взяла его за волосы и потащила на крышу замка. С неё было видно всё, что творилось на стенах и во дворе. Госпожа подрезала ноги пленнику, и тот упал, крича от боли. Затем она вынула один из флагштоков, сорвала с него знамя и пригвоздила им юношу у крыше. Истекая и кашляя кровью, он безумно рассмеялся и сказал: - Это я его отравил! Ты всегда должна была быть моей и только моей! Это были последние слова Фарагара. Он замолк и с искаженной потерей рассудка улыбкой уставился на свои владения, охваченные войной, в ожидании скорой расправы от рук любимой им с детства женщины. Но та не стала его добивать. Она спустилась к своим людям и приказала разнести замок ко всем чертям, поджечь и не оставить камня на камне. И хозяин этих земель доживал последние мгновения, наблюдая за огнём, охватившим стены, и задыхаясь от дыма. Земли его были разграблены и разорены пуще других, и долго эту землю будут называть чёрной от сажи и гари, а когда на ней вырастет лес, его будут называть «Чёрным лесом». Эберхильда пыталась потушить пожар отчаяния и гнева, бушевавший в её сердце, кровью, но пламя разгоралось всё сильнее, и она начала собирать в своих владениях другие кланы гуннов, обещая им хорошую добычу от грабежей. Сын её был отомщен, и она планировала поход к бургундам, хотела так же отомстить и за своего мужа. Но в один из дней приготовлений в замок пожаловал гонец от маркграфа Одальмунта с предписанием госпоже явиться без сопровождения к его светлости. Леди долго думала над этим посланием, и всё же согласилась выполнить вассальное обязательство и предстать пред сюзереном. Однако одну я её, естественно, не отпустил, и поехал вместе с ней. Одальмунт был одним из самых таинственных людей в королевстве. Мало людей видело его, и никто из видевших ничего о его внешности не рассказывал, а в народе ходило множество слухов – то ли он седой гном, то ли он вечно молодой юноша, что правит уже не первый и не второй десяток лет. Говорили, что у маркграфа болезнь, из-за которой он страдает от солнечного света. Видно, поэтому все окна в его замке имели массивные и плотные занавески. Перед дверью в его покои, в которые пригласили госпожу, стояло два высоких и сильных стража, не пропустивших меня. Эберхильда посмотрела на меня, впервые за долгое время улыбнувшись старой, детской улыбкой, и попросила подождать её. Проход закрылся. Я пытался вслушаться в то, что творилось в комнате. Я понимал, что происходит оживлённый диалог между маркграфом и госпожой, но ни слова разобрать я не мог. Это длилось полчаса, и я от нетерпения начал ходить из стороны в сторону, но тут я услышал громкий звук падения металла и чего-то тяжелого на пол. Я без колебаний выбил ногой дверь и увидел бледное тело Эберхильды, бездушно смотрящее пустыми глазами в мою сторону, а рядом с ней катающийся по каменной плите бокал из-под вина. В этот момент стража меня оглушила, и очнулся я уже в темнице. В тюрьме маркграфа я провёл несколько месяцев, и был отпущен по его личному распоряжению. Мне отдали мои вещи и коня, и я поскакал по обезлюдевшим просторам марки к нашему замку. Гунны разошлись на все четыре стороны, ополчение скрылось по домам, а на землях, где недавно бушевали бои, оставшаяся жизнь отчаянно старалась удержаться. Я ехал через лес, по той тропе, через которую когда-то вёз ребёнка, сыгравшего главную роль в моей жизни. И вот передо мной снова открылся вид на стены, построенные на месте старого римского форта. Но на башнях теперь реял другой флаг, до того незнакомый мне. Я подъехал поприветствовать слугу, работавшего на поле, но тот, явно узнав меня, испугался и убежал. Мне не было места в созданном, в том числе, моими руками мире. Я уехал на север Италии, принял крещение и стал монахом. В монастыре я овладел навыками письма, но жить, не выходя за стены, я так и не привык, и через какое-то время начал странствовать. Годы спустя я снова пришёл в те земли, где произошла рассказанная мной история. Я спрашивал у людей, знают ли они что-нибудь об Эберхильде. Многие отвечали отрицательно. Кто-то говорил, что это была ведьма, невеста дьявола или чудовище, что она с ордой адских прихвостней уничтожала деревни и замки, что ради удовлетворения своей похоти она согнала пленников в свой шатёр, что она навлекла разорение на все окрестности. Однако жители тех деревень, которые были во владениях Адельстейна и его жены, высказывали противоположные мнения, почитая добрую «леди-весну» и отзываясь о периоде её правления, как об этаком «золотом веке». В строках этого текста я решил запечатлеть свои воспоминания, и изложить прожитые мной события со своей стороны. И остаётся лишь надеяться на то, что письмена переживут меня, и кто-то сможет узнать из них трагическую историю леди из народа гуннов.