Сын проклятого Бруно

      Когда Оскар появился на свет, говорят, Альма Мадригаль поклялась, что никогда не видела такого серьезного ребёнка. Покричав с полминуты для правильного открытия лёгких, мальчик хмуро посмотрел сначала на бабушку, что держала его, затем на двух тёть, заглядывавших через материнское плечо. Только переместившись в руки отца, ребёнок довольно булькнул, вроде бы улыбнулся и после этого уснул.       Вопреки опасениям Альмы и Джульетты, к Оскару в городе относились совершенно не так, как к его отцу. Мальчика и его строгий взгляд с детства воспринимали с умильным уважением. Сеньора Бромиста однажды пошутила, что, если бы Оскар хотел, он бы отрастил щетину как у отца одной силой воли.       Одной из причин, по которым “проклятие отца” не распространилось на сына был постыдный побег девицы Сандры из Энканто.       – Недаром Альма не любит пришлых, – поговаривали первое время на городских улицах.       – Пришла, вскружила голову и ушла, – подхватывал сеньор Инэдукадо.       – И главное кому! Проклятому Бруно, – вторила сеньорита Чисмосо.       – Не дай Бог, он разозлиться и обрушит на нас беды, – охала донья Бобо.       “Семья – это не моё,” – значилось в записке, оставленной для Бруно спустя три месяца после рождения Оскара.       Альма тогда порвала послание в клочки и сожгла их на очаге. Она бы разразилась гневной тирадой, не стой рядом с ней её сын с абсолютно потерянным видом. Тогда она его гладила по опущенным плечам, нервно подрагивающим рукам, и даже уверяла, что всё наладится, хотя не очень верила своим словам. Позже глава семейства Мадригаль исповедалась священнику в желании проклясть распутную девку, что охмурила её милого мальчика и обрекла на одинокую жизнь. По её мнению, Бруно и так было сложно загнать в какие-то отношения, а теперь он и вовсе будет шарахаться от женского пола как от огня.       Младший из тройняшек Мадригаль в своём сыне не чаял души. Долорес с Исабеллой исполнился год, когда тот родился.       – Бруно больше похож на мать-наседку, чем Пепа, – шутил Феликс.       Пророк не обижался и с большим трудом окунулся в ту жизнь, которая скорее была у матерей, нежели у отцов в их городе. Сильнее всего его радовало то, что горожанам его сын пришёлся по душе.       В два года мальчик задал вопрос сеньору Галло, расстроенному предсказанием Бруно о погубленных курицах:       – А разве папа закрывает ваш курятник на ночь?       Сеньор Галло моргнул:       – Что?       – Почему курятник будет открыт?       – Я поговорю с Агатой, – пробормотал сеньор, забыв свои претензии. Жену он чуть позже поймал на измене, но не решился выставить это претензией ни Бруно, ни его двухлетнему сыну.       С того момента по Энканто пошла молва о проницательности юного Мадригаля. Он не утверждал ничего, просто задавал вопросы, и эти вопросы пробуждали в горожанах смешанные чувства. Оскар, вообще, задавал много вопросов про мир и жизнь. На эти вопросы часто мог дать ответ только Бруно.       – Почему у этого дома наклонилась стена? – спросил после сезона дождей мальчик у бабушки.       – Паводок, – пояснила Альма.       – Вода была только возле этого дома?       – Нет, почему ты спрашиваешь?       – Почему покосился только этот дом, а другие нет?       Глава семейства Мадригаль потерла переносицу.       – Потому что пожалели песка, заложенного под фундамент этого дома, – поспешил Бруно. – Всё вымыло.       Ответ устроил мальчика ненадолго.       – А это можно исправить?       – Можно, но сложно, придётся подкапывать и снова засыпать песок.       Посмотрев на бабушку, мальчик заметил:       – То есть, песок – это очень важно для дома?       “Проницательный ребёнок,” – мысленно повторила Альма за горожанами.       Когда Оскару исполнилось пять лет, его дар ввёл в ступор всю семью и жителей Энканто.       То, что сын проклятого Бруно получил способность, было понятно. Золотая дверь, появившаяся вместе с пролетом на лестнице в башню, изображала Оскара и какие-то знаки, значения которых никто не знал. Почти никто. Младший из тройняшек Мадригаль понимающе прошёлся пальцами по закорючкам и дал им причудливые названия “интеграл”, “мнимая единица”, “логарифм” и какие-то ещё.       – Я в этом совсем не разбираюсь, – ответил он матери, когда она задала вопрос о значении. – Читал, но так и не смог понять.       В комнате Оскара все увидели только тьму, чтобы она не значила. Почти всё. Мальчику открывшийся вид отчего-то понравился, и он потянул отца за собой в темноту. Вернувшись через пару минут, Бруно выглядел довольным.       – Это хороший дар, – пообещал он.       Как работает дар сына проклятого Бруно, никто так и не понял, просто надо прислушиваться к тому, что говорит мальчик, и делать, как тот советует, и всё будет хорошо.       – Поменяйте вот эту доску, или кони разбегутся, – посоветовал после приветствия сеньору Кабалло Оскар.       Через пару дней один строптивый жеребец действительно проломил загон именно в этом месте.       – Переставьте этот стеллаж с прохода, или его однажды уронят, – заметил сеньору Видрио, владельцу посудной лавки, мальчик.       И действительно, не прошло и недели, как стеллаж уронил один из посетителей. Слава Богу, посуда с него уже была убрана, и ущерб оказался минимальным.       К Оскару пытались обращаться за советом, но тот часто отказывал.       – Мы должны помогать Энканто, платить за наш дар, – настаивала бабушка.       – Это божественная концепция? – спросил восьмилетний на тот момент мальчик.       – Что? Почему? – смутилась из-за столь взрослого вопроса Альма. – Если тебе будет удобно, то пусть будет так.       – Мы безбожники? – снова недетский вопрос.       – Я не понимаю, querido mio.       – Если что-то надо искупать, то это грех. Мы все грешны?       – Нет милый, наши способности – чудо.       – Не понимаю, – потёр лоб Оскар. – Abuela favorita, я не могу отвечать на вопросы горожан, когда они хотят. Это так не работает.       – А как работает? – спросила Альма.       Задумавшись, мальчик окинул взглядом галерею второго этажа, и его глаза ненадолго заполнились темнотой.       – Напротив комнаты Долорес шатается пилястра. Если её не закрепить, кто-то однажды упадет.       – Мама, на данный момент, он видит, когда что-то неправильно, – вмешался Бруно, взял сына за руку и поторопился вниз. – Время ужинать.       Младшему из тройняшек Мадригаль часто говорили, что его сын просто копия отца. Бруно же радовался, что это не совсем так. Оскар был его улучшенной копией. Он мог сказать нет, мог постоять за себя, мог иметь друзей, мог пользоваться уважением. А ещё, у мальчика было то, чего не было у Бруно – отец. Отсутствие матери Оскара вроде бы не волновало.       – Если ты не рассказываешь, значит это что-то неприятное, – пожал однажды плечами сын в ответ на вопрос отца.       Бруно вздохнул и обнял мальчика. Оскар родился слишком серьезным.       – Потом, пап, зачем мне ещё одна мама, Tia Джульетта контроллирует, чтобы я правильно ел, tia Пепа всё время следит, чтобы я не поранился, а abuela проверяет, что я правильно одет.       Когда родилась Мирабель, Оскар только получил свой дар. Поначалу кузина мальчику не нравилась, как и Камилло. Два маленьких кричащих комочка раздражали его, да и смотреть на муки Долорес было невыносимо. Всё изменилось в тот день, когда Мирабель не получила свой дар.       – Не плачь. Дар – это ерунда, – сказал Оскар вечером, когда все гости разошлись. – Он лишь немного усиливает то, что и так в нас есть. Твоя мама так чудесно готовит, что её еда и без того бы исцеляла не тело, так душу. Твоя tia Пепа такая обаятельна, что когда ей грустно, вместе с ней грустил бы весь мир. Видимо в тебе и так всего много и ничего не надо усиливать.       – А tio Бруно? – Мирабель утёрла рукавом нос.       – А мой папа очень чуткий и умный, он бы и так предсказывал события, просто потому что улавливает закономерности, но не понимает их.       – Ты так говоришь, потому что твой дар пустой.       Оскар неуверенно улыбнулся.       – Это то, о чём говорит tia Джульетта, когда меня нет рядом?       Кивнув, девочка ещё раз шмыгнула носом:       – Прости, я не хотела тебя обидеть.       – Мирабель. Хочешь увидеть мою комнату?       – Там темнота, я…       – Вы с Камило прокрадывались, я знаю. Но прокрасться и хотеть увидеть – разные вещи. Пойдём.       Они тихо поднимались по лестнице на второй этаж, мимо портрета дедушки Педро, и Мирабель успела заметить, как мечтательный взгляд кузена один в один повторял давно утраченного мужа Альмы Мадригаль. Они проходили мимо фотографий на стене, и девочка видела точную копию Оскара в фотографиях маленького Бруно. Они свернули к лестничному проёму в башню, где касита выделила сыну младшего из тройняшек Мадригаль дверь возле отца, и Мирабель икнула, посмотрев на вырезанного в дереве дядю.       Комната Оскара была такой же, как Мирабель её и помнила, одной чернотой. Как его глаза, когда он обращался к дару и делал что-то.       – Мой отец так отчаянно хотел иметь возможность исправлять свои видения, а я, наверное, так хотел ему помочь, что получил эту возможность. Мы живём в очень невежественное время, когда знания и образование больше ничего не значат. Никто не хочет понимать, откуда берутся их проблемы, проще не принимать, чем понимать. Идём.       – Куда?       – Хочешь понять мой дар?       Мирабель кивнула.       – Тогда идём на встречу к свету. Сначала не было ничего, – Оскар вёл её будто по широкой доске в темноте.       – Я помню, мы читали с abuela. Сначала было слово, и было оно Б…       – Нет, – он остановился и одёрнул свою prima. – Говорю я. Слушай и смотри. Сначала не было ничего. Только точка, сжимающаяся, одинокая и жадно поглощающая сама себя. Затем случился взрыв.       Темнота содрогнулась, и Мирабель увидела красно-жёлто-оранжево-зелёно-синюю пыль, разлетающуюся во все стороны от них. Она удивлённо открыла рот, и Оскар продолжил:       – Во взрыве родился хаос. Всё начало сталкиваться со всем и производить что-то новое.       Пылевые облака сами по себе начали менять цвет, всё время что-то сверкало, появлялись огромные белые, желтые и красные шары, они расширялись, и с ослепительным светов взрывались один за другим, порождая всё новые и новые разноцветные облака. Вдруг, один особо большой шар, взорвавшись, образовал после себя чёрные круг и начал поглощать окружающее пространство, закручивая его в причудливую спираль.       Мирабель заметила, что вокруг разных шаров образуются такие же туманные узоры, внутри которых что-то происходило. Всё сталкивалось со всем, закручивалось в бешенном танце, разбивалось друг о друга, поглощалось, взрывалось и снова закручивалось.       – Это звёзды? – спросила Мирабель.       – Да. Какими они были в самом начале.       – А что случилось с той звездой? Почему она не превратилась в красивое облако? – девочка указала на чёрный круг.       – Слишком большие и яркие звёзды превращаются в чёрные дыры, – странно пробормотал Оскар. – Вокруг них крутятся наши галактики.       – Если мы созвездие, значит abuela – чёрная дыра?       – Интересный вывод, никогда не говори об этом никому, Мирабель. Мы не звёзды – мы люди. Звёзды беспощадны. Они горят и сжигают каждого, кто приблизиться к ним. В нашей вселенной не было бы жизни, будь в ней одни звёзды.       Двинувшись по невидимому полу, Оскар повёл свою prima дальше к краю горящей галактики к одинокому оранжевому шарику, пытавшемуся удержать вокруг себя остатки прилетевшей в эти края когда-то пыли. Эта звезда была значительно меньше тех, что находились там, за их спинами. Мирабель завороженно наблюдала, как из пыли собираются камни, затем планеты, как они врезаются друг в друга, разрушаются, чтобы вновь собраться.       – Каждая из этих планет уникальна, как и звезда, вокруг которой они кружатся. Как и вся эта система. Хотя их соседки подумали бы, что эта звезда ущербна.       – Почему?       – Все звёздные системы в округе имеют пару, но ни одна не имеет столько планет. А какие это планеты. Вон видишь те, что побольше. Это газовые гиганты. У них есть свои собственные как бы планеты. А те, что ближе к звезде – каменные. И среди них есть самая особая планета. Сейчас ещё пока невзрачная, но с горячим железным сердцем, и очень скоро на ней зародиться жизнь.       – Это мы?       – Да.       – Почему ты не показываешь это другим?       – Тьма, Мирабель, она в невежестве. Если ты хочешь узнать истину, нужно желать узнать, учиться, познавать, смотреть и видеть, а не только требовать готовый простой ответ. Ты пошла со мной, потому что хотела не развлечения или помощи, ты хотела знания и поэтому смогла увидеть. Другие же хотят увидеть, но не понять.       Картинка вокруг них стала расплываться и, разноцветная пыль окружила всё, а затем опала, открыв взору Мирабель чердак башни. Он был наполнен книгами, чертежами, меловыми досками, подзорной трубой и множеством всякой всячины, назначения которой девочка не знала.       – Мой дар, mi querida prima, понимать, как мир работает. Пока ты будешь видеть в этой комнате не тьму – знай – ты стремишься к познанию, к свету. И ты такая в этой семье одна, не считая папы. Уникальная.       Она обхватила Оскара за талию.       – Я буду стараться.       Простояв так пару минут, Мирабель отстранилась и отправилась исследовать чердак. Меловые доски ей не говорили ни о чём. Закорючки и буквы казались чем-то слишком взрослым, но она постарается понять в будущем, что они значат. На столе лежала раскрытая книга с картинками. Изображения были мало интересными и показывали разные дома.       – А как это работает? Ну, когда твои глаза становятся чёрными? – задала вспыхнувший в голове вопрос девочка.       – Пока не разобрался, – Оскар пожал плечами. – Я просто начинаю видеть почему что-то случилось.       Мирабель разочарованно вздохнула.       – Смотри, – попытался объяснить второй раз юноша. – Папа делает предсказания. Он приходит к человеку и говорил, что произойдёт то-то и то-то, но папа не знает – почему это произойдёт. Эта идиотская рыбка, например. Папа видел её кверху брюхом в аквариуме. А я, как только он показал табличку, узнал, что рыбам в аквариуме нужен воздух, и водоросли, и ещё разное. Рыбка была обречена в тот момент, когда её купили и не посчитали нужным узнать, как о ней заботиться. Так понятней?       Немного обдумав сказанное, девочка кивнула.       – У тебя здоровский дар.       На следующий день грянул гром. Оскар знал, что тонкая душевная организация его отца порой толкала того на самые безрассудные поступки. Но чтобы сбежать из дома. Это было что-то новое.       – Где твой папа? – нервно спрашивала тётя Джульетта перед завтраком. – Abuela попросила его сделать важное предсказание.       Оскар настороженно пожал плечами. Это нехорошо. Отец не хотел делать предсказание на Мирабель.       – Наверное спит. Предсказания его выматывают.       – Где твой папа? – сверкала молнией тётя Пепа. – Его дверь погасла, а в комнате сущий бардак.       – Я… Я не знаю, – растерялся мальчик.       – Как ты можешь не знать? – жёстко спросила Альма. – Ваши двери рядом.       – Я-я-я… остался с Мирабель этой ночью, я не поднимался к себе… – и тут, первый раз за свои десять лет, Оскар расплакался и убежал из-за стола.       Отцовская дверь действительно потухла. Что-то случилось. Холодная ручка с выгравированной “B” не поддавалась, и касита плитками оттолкнула Оскара от изображения отца.       – Пусти, – попросил мальчик.       Дом ответил возмущенным шелестением.       – Пусти, вдруг он там?       Плитка вздыбилась. Со всех сторон начали возникать доски с гвоздями и перекрывать доступ.       – Оскар, – послышались крики снизу.       – Оскар, вернись, – это была Джульетта.       – Оскар, всё будет хорошо, – прогремел дядя Феликс.       – Оскар, нам надо поговорить, – совсем близко зазвучал голос Альмы.       Доски не поддавались, касита хорошо их приладила. Шмыгнув носом, мальчик топнул по полу со всей своей силой и бросился к себе в комнату. Туда попасть не сможет никто.       Почти никто.       Мирабель тихо пробралась к нему на чердак. Оскар сидел на кровати, обхватив колени.       – Не плачь, – она села рядом. – Он вернётся.       – Он сильно расстроился. Он бы никогда не сбежал просто так.       – Он вернётся.       – Нет, если его не найти. Его замкнуло. Я знаю. У него так уже было. Он сам себя убеждает в каком-то решении, и если его не перемкнуть, то всё.       – Замкнуло?       – Это всё они. Они со своими предсказаниями вечно его замыкают.       Не придумав ответа, Мирабель сделала то, что всегда делала её мама, она обняла Оскара. Тот продолжил тихо плакать, пока не уснул.       Бруно не появился ни на следующий день, ни через день. Поисковые группы находили какие-то обрывочные следы, но все они заводили в тупик. Младший из тройняшек Мадригаль провалился сквозь землю. Его сына удалось вытащить из его комнаты только к ужину первого дня. Джульетта чрезмерно хлопотала, накладывая большую порцию, Пепа бормотала что-то бессвязное, стараясь удержать огромную грозовую тучу над головой, Долорес, попеременно поворачивая головой, вслушивалась, но потом грустно отмахивалась. Оскар молчал.       Так продолжалось несколько дней.       – Мне кажется, tio Бруно… – начала за завтраком Долорес. Она каждый день повторяла, что слышит дядю, но не могла понять, где он.       Над столом расползлась грозовая туча.       – Хватит, – ударила по столу Альма. – Это надо прекратить. Если он сбежал и не хочет возвращаться, это его выбор. Он бросил семью в самый чёрный момент. Бог ему судья. Пепа, мы больше не говорим и не думаем о Бруно. Слышишь меня?       Сверкнула молния.       – Не говорим и не думаем. Чистое небо, – повторила убедительно глава рода Мадригаль. – Какая по высоте кукуруза сейчас в поле?       – Ч-ч-что? – проглотила слёзы Пепа.       – Кукуруза, – понимающе повторил за тёщей Феликс, наблюдая, как туча перестаёт расползаться.       Новое правило за пару дней распространилось на весь Энканто. Как мантру горожане шептали:       – Не говорим о Бруно, иначе будет потоп. Не говорим о Бруно, иначе погибнет урожай. Не говорим о Бруно, иначе принесём беду.       В этой концепции места не было только Оскару. Он продолжал молчать.       – Почему ты не разговариваешь с нами? – спросила однажды Мирабель, застав кузена у реки.       – Я разговариваю с тобой.       – И с Долорес. Я видела. Почему ты не разговариваешь со взрослыми.       – Вы мне друзья. А кто я им – я не понимаю. Меня нашли в капусте, меня принёс аист?       – Ты мой кузен, – непонимающе, помотала головой Мирабель.       – Нет. Если Бруно больше не член семьи, то я тебе больше не родственник, – уверенно заявил Оскар. – Я просто тут живу. У меня теперь нет не только мамы, но и папы.       – Что! – прогремела Пепа и сверкнула молнией. – Джули, ты это слышала!       – Тебя послали, со мной поговорить, – обиженно хмыкнул мальчик.       Мирабель виновато потупила взор:       – Они переживают.       – Carino mio, – к ним подбежала Джульетта и обняла обоих. – Ты всегда будешь моим sobrino. Где бы ни был мой глупый брат, он – мой брат, а ты его сын. Не обижайся на Мирабель и Долорес. Это мы их убедили нам помочь.       – Мы?       Над Энканто начала расползаться тяжелая грозовая туча. Тётя Пепа стояла в отдалении и пыталась взять её под контроль.       – Ты должен нас понять. Твой отец важная часть нашей семьи, и мы не знаем, оплакивать его или нет, вернётся он или погиб, но, если мы сейчас отдадимся горю, мама боится, что твоя эмоциональная tia смоет Энканто с лица земли, а моя выпечка перестанет работать. Понимаешь?       Оскар понял, и поняв начал замечать странности. В доме было что-то, что всё это время ускользало от него. С кухни пропадала еда, не только остатки после ужина, но и припасы: немного муки, немного соли, пара яиц. Крысы не могут унести яйца.       Тихо, по вечерам, когда взрослые готовились ко сну, Долорес говорила о Бруно. Она его всё ещё слышала, и всё ещё не могла понять, откуда раздаётся бормотание. А ещё, со слов кузины, Касита по ночам странно скрипела.              Оскар его найдёт. Это точно. Завтра он останется мыть посуду после завтрака. И когда вся семья отправится по своим делам, он обыщет кухню, обратится к своему дару и найдёт за очагом маленький лаз. Тёмный коридор приведёт его в комнату по соседству с кухней, маленькую и немного неуютную, с горелкой и сковородкой, табуретом и гамаком, со старым креслом из гостиной и беспокойно дремлющим в нём отцом.       И тогда Оскар, почувствовав, как взгляд мутнеет от слёз, тихо подойдёт, сядет к Бруно на колени, чем и разбудит, и, уткнувшись в грудь, будет плакать второй раз в жизни, но уже от счастья. Он родился очень серьезным ребёнком, но он всё ещё оставался ребёнком, который очень любил своего папу.