Мой новый ад

       Он крепко держит меня за руку и быстрым шагом ведет по коридору, залитому теплым солнечным светом. Мимо нас мелькают стенды, увешанные документацией по усыновлению, распорядком дня и буклетами для молодых родителей. Он вытащил меня из постели так быстро, что я даже не успел привести себя в порядок, а уже был вынужден бежать куда-то сломя голову. — Эй, что происходит? — я продолжаю тащиться за ним по бесконечно длинному коридору, мимо нас проходят девчонки, у них в руках разноцветные зубные щетки и полотенца для душа. В «Последней надежде» едва наступил рассвет. — За тобой приехали. — Кто приехал? — я не понимаю ничего. — Твоя новая семья. Они тебя уже ждут. — Меня заберут? — я просто не верю его словам, — опять? — Послушай, — он останавливается, поворачивается ко мне и чуть склоняется ближе, чтобы быть со мной одного роста, а затем заглядывает в мое лицо этим требовательным, немного раздраженным взглядом, — это твой шанс на нормальную жизнь, будь паинькой и не просри его, слышишь меня? — С чего ты вообще взял, что эти не будут такими же, как предыдущие? — С того, что они готовы тебя взять, а это чего-то да стоит, — он снова берет меня за руку и продолжает тащить за собой по коридору. Он — один из помощников директора. Он правая рука «Последней надежды». Почти всю жизнь перед своими глазами я видел лишь его лицо. Его звали Верджил, но между собой мы звали его проще: «Извращенец». — Верджил, я не хочу возвращаться обратно в этот ад. Я больше не вынесу этого. — И не придется. Эти с виду нормальные, — он говорит об этом спокойно. Конечно, не ему потом придётся переживать всё это раз за разом. — Они знают, что я сделал? — Знают. — И несмотря на это, они всё равно готовы меня забрать? — я удивляюсь, ушам своим не верю. — Отчего-то эти люди уверены, что им хватит сил справиться с таким дьявольским отродьем, как ты, — последнюю фразу он буквально выплёвывает мне в лицо. — Значит, они такие же чокнутые, как и все прочие, — для себя я делаю такой вывод, потому что никто в здравом уме не станет меня усыновлять. Это я знаю почти наверняка.       Трижды меня возвращали обратно. Я не могу сказать, за что, иначе ты подумаешь, что я какой-то больной ублюдок, который не умеет уживаться с нормальными людьми. Но это не так. С людьми я лажу, может, не со всеми, но всё-таки я стараюсь. А то, что произошло, может и случилось по моей вине, но уверяю, они были виноваты в том ничуть не меньше моего, а возможно даже и больше. Так что не всё так однозначно, уж я-то знаю. Я тебе попозже об этом расскажу, договорились? — Когда зайдешь в кабинет, представься им, и не веди себя, как засранец. Ты должен молиться, чтобы эти люди тебя забрали, — он вновь смотрит в мое лицо этим напряжённым взглядом, от которого меня тошнит, — ты слышал, что я сказал? — Да, я не глухой. — Расскажи им про свои увлечения, что ты умеешь, чем любишь заниматься, и всякую такую херню, ну ты знаешь, — он подталкивает меня вперед, — давай. Я на тебя рассчитываю.        Когда я, наконец, захожу в кабинет, моё сердце привычно колотится. Я уже далеко не раз был на этом месте и проходил это всё тоже далеко не раз. Они сидят здесь все такие распрекрасные, рассказывают о том, как мечтают стать родителями, как сильно желают сделать счастливым того, кто потерял в этой жизни всё, и поначалу ты им и в самом деле веришь. Веришь каждому их гребаному слову, веришь, что теперь всё будет иначе, веришь, что они окажутся куда лучше тех людей, что бросили тебя у самых ворот, даже не зайдя внутрь, веришь, что уж они-то точно будут другими. А когда ты садишься к ним в тачку и уезжаешь за пределы «Последней надежды», твоя жизнь превращается в ад. Всё повторяется из раза в раз, и эта надежда на нормальную жизнь улетучивается, словно дым. — Эээ, привет, — когда я вижу очередных усыновителей, где-то глубоко внутри у меня и правда привычно теплится эта слепая надежда на то, что в этот раз-то уж точно всё будет как надо, и я вон из кожи лезу, лишь бы показать им, что они не ошиблись с выбором. — Меня зовут Фрэн и я… — Его зовут Фрэнсис, — Верджил нагло вклинивается в разговор, перебивая меня. — Мне не нравится полное имя. Зачем ты это говоришь? — мне хочется заехать ему по наглой роже, но я сдерживаюсь изо всех сил, лишь бы они не передумали.        Жизнь в «Последней надежде» была кошмаром, если говорить начистоту, и каждый из нас хотел свалить отсюда как можно быстрее, порой даже неважно было, куда, лишь бы подальше отсюда. В общем, я расскажу тебе как-нибудь, но не сейчас. Уж очень я переволновался из-за этого козла и теперь не знал, куда себя деть. А они мне мило улыбались этими дружелюбными, приветливыми улыбками и казались такими нормальными, как во всех этих ситкомах, где все ведут себя как отсталые, но при этом кажутся такими счастливыми до тошноты, что становится жутко. — О, ты очарователен, — эта женщина с огромными голубыми глазами и копной белокурых волос касается моего плеча, а я невольно вздрагиваю от ее прикосновения, — меня зовут Амелия, но я буду очень рада, если ты будешь звать меня мамой.        Мамой. Что за пошлость? Впрочем, если она готова меня забрать, то я буду называть ее, как только ей вздумается, хоть самим Господом Богом, только забери меня, прошу, и не вздумай меня сломать. — Кейден, ты только взгляни на него, он и впрямь чудесен! — она смотрит на своего мужа, а с ее лица не сходит эта лучезарная улыбка. Когда я сталкиваюсь с ним взглядом, то вижу, как он осматривает меня. Он смотрит на меня так, будто пришел в бакалейную лавку, так обычно смотрят на товар, а не на людей. Его взгляд мне не понравился, да и вообще, было в этом парне что-то холодное, что-то такое, от чего мне захотелось съежиться. — Сколько тебе лет, Фрэн? — он спрашивает это, приблизившись к моему лицу так близко, что у меня снова по спине мороз бежит от его взгляда. Однако мне понравилось, что он звал меня моим коротким именем, а не так, как назвал меня этот говнюк Верджил. — Мне шестнадцать. — Прекрасный возраст, — когда он улыбается мне, его взгляд не меняется, оставаясь всё таким же холодным, словно лед.        Не понимаю, что было в этом парне, но он определенно вызывал у меня какую-то внутреннюю, необъяснимую тревогу, в отличие от его жены. Я смотрел на него, он смотрел на меня, где-то на фоне я слышал Амелию, которая разговаривала с Верджилом, но голоса эти были такими далекими, словно доносились из трубы, а перед моим лицом было лишь его лицо, и этот момент был пропитан какой-то жутью. Я даже не могу тебе толком объяснить, что почувствовал. Но это не то, что обычно чувствуешь, глядя на нормальных людей, понимаешь меня? — У вас есть другие дети? — я задаю ему вопрос, стараясь нарушить эту жуткую тишину, образовавшуюся между нами. — Есть, у тебя будут еще братья и сестры. — Ты с ними обязательно подружишься. Они все такие славные ребята, вот увидишь, — Амелия вклинивается в нашу гнетущую тишину и вновь касается рукой моего плеча, отчего-то ей было важно поддерживать физический контакт. — А… а где вы живете? — У нас большой просторный дом в Уилерс Пойнт, это почти на самом севере Миннесоты. Далеко от города, но виды там просто прекрасные, — Амелия принимается с воодушевлением рассказывать про их дом, — мы разводим лошадей, в основном это американские верховые, мустанги и наша гордость - пасо-фино. Невероятной красоты животные. Я обожаю лошадей и, уверена, ты тоже их полюбишь, как только увидишь. В них невозможно не влюбиться. — Ого, звучит здорово, — Верджил задорно взмахивает руками, — о, как тебе повезло, Фрэнсис, будешь жить на свежем воздухе, Уилерс Пойнт —прекрасное место. Мы как-то раз были там всей семьей в отпуске.        Врет он всё, трепло. Нет у него никакой семьи, и он никогда не был в Уилерс Пойнт. Я не уверен, что он вообще знает, где это находится. Верджил всегда был таким, трепался почем зря, лишь бы всем понравиться и постоянно называл меня полным именем, сукин сын, будь он неладен. — Вы правда меня заберете? — а я всё еще не верю, что скоро покину «Последнюю надежду» вместе с ними. Не верю, что «Последняя надежда» останется в моей памяти лишь воспоминанием. Неужели это возможно? — Фрэнсис прекрасный мальчик, очень начитанный и непомерно умный для своего возраста. В жизни повидал многое, а потому адаптируется весьма быстро. Бог даровал ему прекрасные глаза и просто ангельский голос, — Верджил снова зовет меня полным именем, а у меня вновь возникает желание врезать ему посильнее, — уверен, он и не надеялся уже, что кто-то может его забрать.        Я смотрю на этого парня с холодными глазами и всё еще жду ответа на свой вопрос, а он вновь оглядывает меня таким взглядом, будто бы я окорок какой, а потом медленно кивает головой и улыбается мне всё той же натянутой улыбкой. — Ну, конечно, Фрэн, — он протягивает ко мне руку и, не спрашивая, прикасается к моему подбородку, — я думаю, мы прекрасно поладим. — В таком случае, мы можем перейти к оформлению документов? — Верджил ехидно улыбается и потирает руки, будто пытается впарить им бракованный товар.        Я всё никак не мог отвести от них взгляда, пока они сидели и разбирались с бумагами по усыновлению. На Амелии было светлое розовое платье и маленький белый жакет, она была похожа на тех теток из компании Орифлейм, что ходят по домам и впаривают косметику по акции, но гораздо моложе. По-моему им обоим не было и тридцати, а может, и было, просто они не выглядели старыми или как те, кто обычно приходит в «Последнюю надежду». В основном это были какие-нибудь престарелые люди, у которых не получилось завести своих детей или им нужны были еще дети, потому что их собственные выросли, а они не успели вдоволь наиграться. С виду они все казались нормальными, и ты шел за ними полный светлых надежд, а спустя какое-то время тебя возвращали обратно — сломанного и травмированного. Мы все видели это уже не раз, а потому доверять с каждым новым разом становилось всё труднее. Но мы хотели верить. Хотели быть обманутыми, иначе нам было не выжить. Амелия с улыбкой поглядывала то на Верджила, то на меня. Когда я столкнулся с ней взглядом, она кивнула мне головой, будто говоря, что всё в порядке, скоро у тебя будет новый дом, потерпи совсем немного. Меня успокоил ее взгляд, да и в целом она располагала к себе. Ее светлое лицо и добрые глаза были такими, какими, мне кажется, они и должны быть у матери. Однако называть ее мамой я пока был не готов.        Мой новый отец сконцентрировал всё своё внимание на бумагах и взглянул на меня лишь раз, и в этом взгляде я снова почувствовал тот же самый холод ледяных глаз цвета стали. Черные пряди волос падали на глаза, он вдумчиво перечитывал бумаги, после чего ставил размашистую подпись и с каждым новым подписанным листом мы всё больше становились одной семьей. Если честно, он не был похож на того, кого бы я мог назвать отцом. Я имею в виду, что он не был похож на отца, понимаешь меня? В моем представлении отец — это какой-то важный взрослый, который носит кожаную куртку с меховым воротником, ездит на битом пикапе, решает вопросы по щелчку пальцев и постоянно повторяет тебе: «Эй, сын, сходим вместе на бейсбол?» или «Эй, маме мы ничего не скажем». От него и пахнет как-то по-отцовски, ну знаешь, этот запах табака, автомобиля и дешёвого дезодоранта из супермаркета. Ты втягиваешь его носом и понимаешь: «Да, это мой отец». Ну, в общем, этот парень такого впечатления не производил. Глядя на него, можно было подумать, что детей у него никогда не было, и он и сам не до конца понимал, как с ними обращаться. И одет он был не как отец, а как, ну я не знаю даже, как парень из рекламы дорогого парфюма. В идеально выглаженной одежде, черных брюках, деловой белой рубашке и дорогущем коротком пальто. Оно, небось, стоило больше, чем целая моя жизнь. С тонкими чертами лица и каким-то внешним лоском. И пахло от него не как от отца, а как от парфюмерной лавки. В общем, он оставил после себя странное ощущение. И скажу тебе честно, без пошлостей, но для отца он выглядел уж как-то слишком идеально. Весь месяц после того, как они уехали, и началась процедура усыновления, я не мог думать ни о чем, кроме как об этих людях и о том, что у меня совсем скоро появится новый дом. Время тянулось, как проклятое, а я сидел на подоконнике и лишь пялился вдаль в немом ожидании. Я буквально считал дни до того, как они за мной вернутся. В целом они мне понравились, хоть и вызывали какое-то непонятное чувство тревоги. Но мне кажется, что после всего того дерьма, что я пережил до них, это легкое чувство тревоги было чем-то нормальным и абсолютно уместным. Было бы странно, если бы его не было, так ведь? — Это конец? — он садится на подоконник со мной рядом и с печалью смотрит в мое лицо. — Да, завтра я уезжаю в новую семью, — я продолжаю смотреть на падающие капли летнего дождя за окном. Мне слишком больно смотреть в его лицо. Мне кажется, что если я загляну в него, то тут же расплачусь от тоски. Мы с Эваном прожили здесь почти пять лет. Иногда забирали его, после чего возвращали обратно. А иногда забирали меня и через какое-то время я, так же, как и он, возвращался в «Последнюю надежду», словно она была единственным нашим оплотом. Мы раз за разом расставались и вновь воссоединялись. Как бы дерьмово здесь ни было, но мы всегда были друг у друга, и это казалось незыблемым. Мы проходили этот момент расставания так много раз, что в скором времени перестали считать его чем-то определенным, чем-то, что разлучит нас навсегда. Так или иначе, мы всегда возвращались друг к другу, и это было нашей единственной стабильностью в «Последней надежде». — Фрэн, — он прикасается к моей руке и заглядывает в мое лицо, я не смотрю на него, но чувствую его взгляд, — ты ведь вернешься? — Как и всегда. Не пройдет и пары месяцев, как я снова окажусь здесь. Либо они окажутся уродами, либо я. Вот увидишь. — Я буду безумно по тебе скучать, Фрэн, — он подсаживается ко мне поближе и кладет свою голову мне на плечо, от его волос пахнет детским кремом. — А я по тебе, — я прижимаю его к себе, касаюсь губами его головы и мягких волос, — мы обязательно увидимся, я тебе обещаю.       Наутро я уже стоял у ворот приюта с маленьким чемоданчиком в руках и надеждой на новую жизнь. Я встал с утра пораньше и вплоть до их приезда сидел у входа и лишь ждал их возвращения. Летнее солнце слепило глаза, а воздух пропах ароматом черемухи. Этот месяц тянулся даже слишком долго. Что бы нас не держало в «Последней надежде», все мы, так или иначе, рвались на свободу и желали нормальной жизни, пятничных ужинов с семьей, выездов на природу, собственную спальню и много подобных вещей. Это было совершенно другим миром, и каждый из нас больше всего на свете желал стать его частью. — Ну что, Фрэнсис, я надеюсь, что больше не увижу тебя здесь? — Верджил опирается о перила и закуривает, чиркает зажигалкой и глубоко затягивается. — Прекрати меня так звать, ты же знаешь, как меня это бесит. — Ты хоть в курсе, к кому едешь? — он выдыхает кольца табачного дыма. — В курсе. Их зовут… — Амелия и Кейден Ле Грасс, — он перебивает меня и договаривает: — я знаю, как их зовут. Знаешь ли ты, кто они? — Откуда мне это знать? Это разве не твоя работа? Ты же впариваешь им нас, как какой-то товар, вот ты мне и скажи. — Они очень состоятельные люди, делают на своих лошадях огромные деньги, и ты не единственный их усыновленный ребенок. Они ездят по приютам и скрупулезно выбирают, кого взять в свою семью. — И сколько нас? — я поднимаю на него глаза, я помню, они говорили, что у них есть дети, но они так и не уточнили, сколько их. — Ты седьмой. — Ого, черт, зачем им столько? — Это уж сам у них спросишь. Я к тому говорю это, чтобы ты хорошенько подумал своей башкой, и не делал глупостей. Не каждый день сюда приходит состоятельная семейка и усыновляет отбросов вроде тебя. Постарайся им понравиться, Фрэнсис, они действительно твой единственный шанс на нормальное будущее. Понимаешь? — он смотрит на меня со всей серьёзностью, на какую вообще способен. Может, где-то в глубине души он и желал мне добра, черт его знает. А может просто не хотел видеть здесь мою рожу. — Я тебя понял, — я снова отворачиваюсь от него и смотрю вдаль на дорогу, по которой они должны были приехать, — почему они выбрали именно меня? — Тебя выбрал мистер Ле Грасс. Сказал, что увидел твоё фото на нашем сайте и отчего-то ты запал ему в душу, потому его и не смутили все твои прошлые грешки. Это настоящее везение, как по мне. — У них нет своих детей? — У них есть родной сын, остальных понабрали со всех округов Миннесоты. — Ты не заметил в них ничего странного? — я вновь поднимаю на него глаза, а он праздно пожимает плечами. — Странно только то, что они выбрали именно тебя. Я бы на твоем месте не копался в этом, а благодарил Бога, ясно? Странные, говорит… — он усмехается и снова затягивается, — это ты странный, Фрэнсис. — Хватит меня так звать! — я не сдерживаюсь и толкаю его в плечо. — Гляди, едут, — он указывает на дорогу.        Я смотрю на дорогу. К «Последней надежде» приближается начищенный до блеска черный крайслер. Я крепче сжимаю свой маленький чемоданчик в руках, а Верджил сзади подталкивает меня в спину. — Ну, давай, засранец, иди и не смей возвращаться.       Амелия остается сидеть в машине, а Кейден выходит, берет мой чемоданчик и протягивает мне руку. Я снова сталкиваюсь с его холодным взглядом стальных глаз. Моё сердце колотится, когда я их вижу. Страшно уезжать отсюда вновь. Почти всегда это страшно. Ты словно всякий раз уезжаешь в никуда без гарантии на возвращение. Что там будет, в этом новом доме, и кем окажутся твои новые родители, в конце концов, неизвестно, пока ты не приезжаешь туда. — Ты готов, Фрэн? — его ледяные глаза смотрят на меня сверху вниз, а его улыбка, хоть и пытается быть приветливой, всё равно не выглядит так, как обычно улыбаются родители своим детям. — Готов, — я касаюсь его холодной кожи и иду за ним вперед, бросая последний взгляд на Верджила, которого я терпеть не мог. Он с облегчением машет мне рукой и улыбается так искренне. Рад, наверное, говнюк, что избавился от меня.       Я сажусь на заднее сидение, а уже через минуту мы трогаемся с места и покидаем пределы «Последней надежды». Я оборачиваюсь назад и вижу Эвана, который сидит на подоконнике второго этажа и с грустью смотрит вслед уезжающей машине моих новых родителей. Мне становится до жути больно и грустно видеть его таким, но внутри у меня всё равно остается уверенность, что мы еще встретимся. С каждым новым ярдом «Последняя надежда» остается лишь маленьким домиком далеко на горизонте, который умещается между пальцев. А у меня в голове крутится лишь единственный вопрос: «Какой теперь будет моя новая семья?».