Мой новый ад

«Семья Ле Грасс». — Еще один отброс, — он смотрит на меня так, будто увидел огромную кучу дерьма. Мне, в общем, не привыкать. Я словно ловлю дежавю.       Он — один из сыновей мистера Ле Грасса. По-моему, его зовут Эвер, но я точно не уверен, слишком уж их было много, а у меня чертовски плохая память на имена. Но, так или иначе, мы с ним возненавидели друг друга, как только увидели. Это была чистая ненависть с первого взгляда. — Лучше закрой свой рот, пока я тебе не двинул, говнюк! — я буквально рычу ему сквозь зубы, а он удивленно поднимает брови. — Это будет интересно, — его холодные стальные глаза блестят каким-то задорным огнем. — А меня зовут Айрис, — девчонка с темными волосами подходит ко мне совсем близко и обнимает меня, как своего, от нее пахнет микстурой от кашля, — добро пожаловать в семью. — Я Лея, привет, — она обнимает меня точно так же, как и предыдущая, а затем добавляет: — будь как дома. — Я Марлин, — она стоит поодаль от меня и только заторможено машет мне рукой.       Теперь у меня было три сестры: Айрис, Лея и Марлин. Лея была самой старшей, ей было семнадцать, остальным по шестнадцать. Пятнадцатилетних братьев Брэма и Брамса я буду запоминать еще очень долго. Они были так похожи друг на друга, что невозможно было отличить, кто из них Брэм, а кто из них Брамс. Они оба были светловолосыми со светлыми голубыми глазами. Они были близнецами, и различить, кто из них кто, было практически невозможно. — Эвер, покажи вашему новому брату дом, — мой новый отец бросает на него этот привычный холодный взгляд, садится обратно в машину и собирается, по-видимому, куда-то уезжать. А я стоял с чемоданчиком в руках, вокруг меня столпились все эти мои новые братья и сестры, и я чувствовал себя так, словно я был экспонатом в каком-нибудь дерьмовом музее. — Почему я? — Потому что я так сказал. Хочешь со мной поспорить? — Я всё сделаю, — он опускает голову, но продолжает смотреть на него исподлобья, а затем слегка толкает меня в плечо, — пойдем, что встал? Я плетусь за ним следом, оборачиваюсь и гляжу на то, как черная машина разворачивается и уезжает вдаль, поднимая клубы пыли. Остальные идут за нами следом. — Так откуда тебя привезли? — Айрис спрашивает меня осторожно. — Из «Последней надежды». Это небольшой приют на юге Миннесоты. А вы, вы давно здесь? — Меня усыновили шесть лет назад, Лею за год до меня, а Марлин с нами уже почти четыре года. Брэм и Брамс появились тут раньше всех, по-моему, их привезли сюда, когда им было по шесть лет, а может и меньше. — Вы близнецы. — Верно. Приют не хотел отдавать нас поодиночке. Вроде как, такие правила. Но мы отличаемся, Брэм зачесывает волосы направо, а я налево, видишь, — Брамс демонстративно встаёт передо мной, хватая за руку своего брата, — а еще я на один дюйм выше, гляди. — Неправда, мы одинакового роста, Брамс! — Заткнитесь уже, оба! Вам что, заняться нечем?! Завтра состоится чертов банкет, помогите Амелии, — Эвер толкает их всех в спину и лишь указывает, куда им всем идти, а я продолжаю послушно следовать за ним по пятам, пока они задорно разбегаются по внутреннему дворику. — Получается, это ты их родной сын? — вывод напрашивается сам собой. — Амелия мне не мать, — он отвечает холодно, а затем переводит тему: — поместье Ле Грасс было основано еще в первой половине прошлого столетия моим прадедом Даниэлем Ле Грассом. Уже сотню лет здесь разводят лошадей, прадед обожал их, мой дед их обожал, и так вышло, что наша семья тоже решила продолжить это дело. Когда-нибудь и я это продолжу. Вроде как, семейная традиция.       Он говорит это заученным тоном, а я оглядываю огромную территорию с яркой зеленой травой, ухоженным газоном, огороженную высоким превысоким витиеватым забором. Само поместье было внушительным, огромное светлое здание в классическом стиле, с небольшими колоннами у входа, просторными залами, открытыми балконами, террасой и подъездной дорожкой с высокой мраморной лестницей. По бокам были усажены маленькие карликовые деревья и цветы, которые я вообще впервые видел. Дом был просто прекрасен, как в каком-нибудь сне, в который ты не до конца верил. Я стоял как вкопанный и таращился на него, задрав голову. Глазам своим не верил, что я вообще здесь находился. Разве это было не чудо? — Ты застрял там? — он смотрит на меня, как на недоумка, его холодные глаза блестят в лучах солнца.       А я ступаю на лестницу и вновь оглядываюсь. До чего здесь было красиво, это надо видеть. Огромные чистые поля с яркой молодой травой, свежий воздух с запахом полевых цветов и тишина, такая умиротворяющая и безмолвная. Я давно не слышал такой тишины. Солнце заливает своим теплым светом весь двор. На территории поместья расположено здание конюшни, судя по лязгу копыт и доносящемуся оттуда ржанию лошадей. Я осматривал всё это и не мог до конца поверить. Неужели теперь ЭТО мой новый дом? Разве всё может быть настолько хорошо? — Фрэнсис, ты оглох!? — Не зови меня так. — Я буду звать тебя так, как пожелаю, — он ехидно мне скалится и отпирает дверь, — иди вперед. На первый раз я спущу это на тормозах, но в следующий он получит по морде, я обещаю тебе. — Это зал, здесь мы встречаем гостей, а там банкетный зал, там мы проводим приемы, — он водит меня за собой и показывает каждую комнату, — здесь у нас гостиная, нам сюда нельзя, родители этого не любят. В левом крыле кухня. В правом выход на террасу, в теплое время года мы обедаем там, но на ужин всегда собираемся в зале. На ужин обычно собираются все. Не придешь на ужин вместе со всеми — пожалеешь.       Внутри всё было не менее впечатляющим, чем снаружи. Дом был выдраен до блеска. По сверкающим от чистоты полам было страшно ходить. Дорогая мебель и интерьер в классическом стиле, всё было сделано со вкусом и шиком, как это было принято во всех этих богатеньких семьях. Я задирал голову вверх и смотрел на высоченные потолки. Повсюду были свежие белые цветы. Внутри пахло лилиями. До этого момента, я такие дома видел только по телевизору. Я словно в одночасье стал частью совершенно другого мира. — Идем на второй этаж. Левое крыло второго этажа для нас закрыто, там находятся спальни родителей, они ночуют раздельно, но заходить к ним всё равно запрещено. Понял меня? — Понял. А почему они спят раздельно? — Не твоего ума дела. Заходить туда нельзя — это всё, что ты должен знать. Правое крыло наше, там находятся наши комнаты, — он ведет меня вдоль по светлому коридору, увешанному огромными картинами с лесными пейзажами, — это комната Брэма и Брамса, они спят вместе. Напротив комната Айрис и Марлин. Дальше по коридору комната Леи. Она спит одна, потому что она уже взрослая. Так отец говорит. Когда нам исполнится семнадцать, у нас тоже будут свои комнаты. — А где буду спать я? — Со мной, — он говорит это с особым раздражением, — у нас с тобой общая комната, черт. И я очень надеюсь, что ты будешь вести себя тише воды, иначе тебе не поздоровится. — А, я понял, ты поэтому ведёшь себя как говнюк? — Мой отец набрал вас для забавы со всей округи, как дворовых собак, а я теперь должен делить с вами свой дом. С какой стати я должен быть с вами учтивым? — он подходит ко мне совсем близко и шипит сквозь зубы, когда говорит об этом. Только сейчас я замечаю, как его глаза похожи на глаза его отца. Тот же ледяной взгляд цвета холодной стали. Это было их семейной чертой? — Прекращай вести себя, как козел. Мы не виноваты, что он привез нас всех сюда! Мы не виноваты, что он выбрал именно нас. — Еще как виноваты, — он гавкает мне в лицо, проходит внутрь, а затем указывает пальцем направо, — это моя половина комнаты, а это — твоя. И не смей лезть на мою территорию, иначе получишь.       Я прохожу вперед и оглядываюсь. Комната была громадной. В «Последней надежде» комнаты были куда меньше, и делить их приходилось далеко не с одним человеком. У нас в комнате огромное панорамное окно и много света, так много, что он заливает буквально всё. Я плюхаюсь на большую постель и словно утопаю в ней. Потолок усыпан маленькими фосфорными звездочками. Здесь пахнет сливками и жевательной резинкой. Мне тут нравилось. Очень нравилось. И я всё еще не верил, что всё это вообще происходит со мной. Может, я просто сплю? — Раскладывай своё барахло и через час спускайся на террасу. На обед мы тоже собираемся всей семьей. И еще, поройся в шкафу и найди себе нормальную одежду, в таком виде за стол ты не сядешь, — он фамильярно оглядывает меня с ног до головы и фыркает. — Я смотрю, у вас тут много всяких правил. — Отец говорит, что правила формируют дисциплину, а она нам нужна, — он закатывает глаза, когда говорит об этом. Видно, что его бесят все эти правила. — Какие еще правила здесь есть? — я спрашиваю с опаской. — Слово отца — закон. Не пытайся с ним спорить. И делай всё, о чем он попросит, — он запинается, но потом договаривает: — о чем бы он не попросил. — Что ты имеешь в виду? — я не совсем понимаю. — Амелия не любит, когда мы шумим, так что по дому не бегай, — он игнорирует мой вопрос и продолжает: — ее слова здесь ничего не значат, но лучше с ней не ссориться. Выезды за пределы поместья запрещены. Только в сопровождении отца, и то, если на то есть веская причина. — То есть, как это запрещены? Мы не сможем выйти отсюда? — Ты что, глухой? Я тебе сказал, только в сопровождении отца. Что непонятного? — Это странно, не находишь? — я пожимаю плечами. — Ты спросил про правила, я тебе рассказываю.       Я даже и не знал, как отнестись к тому, что выезды за пределы поместья были запрещены. С одной стороны, в «Последней надежде» мы тоже не имели права выходить за ворота. Кроме того, территории здесь были просто гигантскими и кому нужны были эти выезды? В общем, меня это не сказать, что сильно расстроило. Нет, и черт с ними. Их дом — их правила. — Амелия говорит, что у нас слабый иммунитет, а потому нам нельзя выходить за пределы поместья. Мы можем легко заболеть. В мире за пределами много всякой разной грязи и прочих неприятностей. Амелия говорит, что лучше держаться от этого подальше. — И когда ты выезжал отсюда? — Я не помню. Это было давно, — он садится у окна и осматривает территорию. В его взгляде мелькает какая-то глубокая тоска.       Мне кажется всё это до жути странным. Чем они таким все болели, что им запрещено было покидать свой собственный дом? И от какой такой грязи Амелия хотела их уберечь? — Тебе не бывает скучно? — я подхожу ближе и сажусь рядом. — Одиночество меня не пугает. Ты зашёл на мою территорию, — он окидывает меня раздраженным взглядом и слегка толкает в плечо, а я стараюсь отсесть от него чуть дальше. — Для тебя это так принципиально? — Ты никогда не слышал такого понятия, как «личные границы»? — В «Последней надежде» не было таких понятий. Мы спали в комнатах по десять человек и делили одну душевую. Иногда ели с одних тарелок и спали в одной постели. Я не знаю, что такое личные границы, Эвер. — Звучит отвратительно.       Через час мы собрались за столом всей нашей новой семьей. Меня вырядили так, будто я собрался идти на прием к королеве. Я был одет как какой-нибудь выпускник престижной английской гимназии или вроде того. Всё, как положено, черный низ, белый верх, кристально-белая рубашка с серебристыми запонками на воротнике. Я вообще такие впервые видел. Когда я взглянул себя в зеркало, минут пять хохотал, как умалишенный. Это ж надо было меня так разодеть. Никогда бы не подумал, что я вообще могу так выглядеть. Смех смехом, конечно, но в душе я был искренне рад тому, что новая жизнь меня настолько поменяла уже в первый свой день. Это что-то, да значило. Так ведь? — Ты выглядишь просто очаровательно, Фрэн, — Кейден оглядывает меня внимательным взглядом. Кажется, будто он и позабыл про свой бокал. Он держал его в руках, а взгляд холодных стальных глаз будто касался меня. Клянусь Богом, я ощущал его почти физически. — Спасибо… э, мистер Ле Грасс, — я пока не понимал, как к нему обращаться. Мистер Ле Грасс? Сэр? Отец? Папа? Папа Кейден? Черт. — Зови меня Кейден. — Хорошо, мистер… э… черт, Кейден, — я прикусываю губу. Что я несу, твою мать. — Ну ты и кретин, — Эвер пихает меня ногой под столом. — Сам такой, заткнись! — я толкаю его в плечо, его вилка летит на пол. — Эвер, ты должен показать Фрэну, как вести себя за столом. Завтра состоится банкет, и я не хочу видеть на нем то же самое, что и здесь. — Почему я должен с ним возиться? — недовольный Эвер возмущается и снова бросает на меня этот злобный взгляд, полный ненависти, — этот собачонок совершенно не обучаем, ты же видишь! — Как ты меня назвал, говнюк?! — А вот и перепёлки в винном соусе, — Амелия вносит огромное блюдо с маленькими запечёнными перепёлками, и наш небольшой конфликт сразу куда-то улетучивается. До сего момента я даже не знал, что этих птиц едят, — Лея, помоги мамочке, дорогая.        Половину той еды, что лежит у нас на столе, я в жизни своей никогда не видел, не то что пробовал. Я сидел, смотрел на всё это и не мог никак поверить, что я оказался здесь. Что Кейден разглядел во мне? Почему он выбрал именно меня? Что было во мне такого? Пока все разбирали перепёлок, я сидел напротив и через стол смотрел на него, пытаясь понять это, а его стальные холодные глаза глядели на меня и не выражали буквально ничего. Они словно были пусты. — Фрэнсис, дорогой, чего тебе положить? — Я справлюсь, мэм, — я игнорирую то, что Амелия назвала меня полным именем. Ладно, один раз я прощу ей это, ведь она так старалась приготовить этих непонятных птиц. Но я должен ей сказать, что не стоит меня так звать. Должен. И ты меня так не зови, слышишь? Ненавижу это чертово имя. Кто вообще придумал полные имена? Что за гнусная привычка звать полным именем?       Звон тарелок разносится отовсюду. Брэм и Брамс хватают маленькие фруктовые пирожные, минуя основное блюдо. Амелия спешит отобрать их, говорит, что десерт следует после основных блюд и что сейчас брать десерт нельзя. Лея наливает себе свежевыжатый гранатовый сок и ограничивается только салатом из зелени и овощей. Кейден смотрит на нее с каким-то непонятным подозрением. Отрывается от бокала и внимательно осматривает ее, долго, молча, она видит его взгляд и старается отвернуться. Марлин ведет себя за столом тихо, почти не слышно, позволяет Амелии наложить в свою тарелку всё, что та считает нужным. А Эвер снова пихает меня ногой. — Ты оглох, Фрэнсис? Подай мне проклятый соус. — Прекрати меня так звать, черт бы тебя подрал! — я начинаю кричать, но по его лицу вижу, что ему это только нравится. Когда Кейден переводит на меня свой ледяной взгляд, мне становится страшно. Сейчас мне влетит, да? — У тебя какие-то проблемы, Фрэн? — Н-нет, никаких проблем, честно, — я натянуто ему улыбаюсь, боясь вызвать его гнев. Я понимал, что из себя представляли все эти люди, но что из себя представлял сам Кейден, мне было непонятно. Но он точно вызывал во мне страх. Это я понял почти сразу. Один его взгляд пробирал меня до мурашек.        Остаток трапезы я старался не сталкиваться с ним взглядом, чтобы не провоцировать его, ну или просто, чтобы он не думал, что сделал дерьмовый выбор, забрав меня из «Последней надежды». Мне ужасно не хотелось разочаровывать его, но иногда мои гребаные привычки просто лезли наружу и я не мог с этим ничего поделать. — Брэм, дорогой, убери локти со стола. Так делать неправильно, — Амелия нежно касается его руки и улыбается ему сдержанной улыбкой.       Пока все наворачивают перепёлок, у меня возникает так много вопросов к этой семье, к дому и ко всему прочему. Я так много хочу узнать, но отчего-то боюсь и слово лишнее сказать. Атмосфера за столом была, мягко говоря, напряжённой. Дети будто старались отгородиться от родителей, они вжимались в свои стулья, словно опасаясь быть замеченными. Девчонки сели поодаль от Кейдена и изредка поглядывали на него этими странными, настороженными взглядами, полными какой-то непонятной, едва уловимой тревоги. Лишь Эвер выглядел так, будто понимал, что происходит, но не особо разделял чувства остальных. В его взгляде с самого моего появления поселилась эта ненависть и не покидала его до сих пор.       Понятно было одно. У каждого из них здесь была своя коалиция. Девчонки были в своей компашке, братья Брэм и Брамс в своей. Кейдена и Амелию связывали пока непонятные для меня отношения, и лишь мы с Эвером словно оказались где-то за пределами семейного очага. Их семья хоть и производила впечатление дружной, но внутри была расколота на части, и это все сильнее ощущалось с каждой новой минутой моего здесь присутствия. Я тонко чувствую такие вещи, уж поверь мне, семей я повидал достаточно. — Лея, подойди ко мне, — холодный голос Кейдена нарушает тишину, даже звон тарелок прекратился. — Что-то случилось, пап? — Я сказал, подойти ко мне.       Она осторожно выходит из-за стола и медленно подходит к нему, скрестив руки на груди. Когда она оказывается рядом, то поднимает на него немного испуганный взгляд. Почему-то это ощущалось так явно. — Твой живот. Какого хрена? — он указывает взглядом куда-то вниз, и я не сразу понимаю, о чем он говорит. — Пап, прости… — ее взгляд становится еще более напуганным, чем мгновением раньше. — Ты должна была пить гребаные таблетки. В чем проблема? — От них плохо, пап, — она берет его за руку, а ее лицо становится умоляюще-напуганным, — Айрис ведь не пьет их, почему я… — У Айрис непереносимость, — его ледяной взгляд становится просто жутким до дрожи, — пропустишь еще хоть один прием, ты пожалеешь. Поняла меня? — Да, я поняла. Прости, прошу, прости.       Я сидел с вилкой в руках, смотрел на них обоих и не понимал, о чем они, черт возьми, говорили. Я глядел на Амелию, которая сидела, уткнувшись в тарелку с едой, и которая не говорила ни слова, хотя она любила поболтать. Я смотрел на остальных детей, и они вели себя так, будто ничего не произошло. Я повернулся к Эверу, а он праздно налил себе в стакан сок и взял два пирожных из общей тарелки. В общем, я понимал, что что-то не так, но не понимал, что именно. Что с ее животом было не так? И что за таблетки она пила? И почему Кейден был так зол? Что происходило в их семье?