Мой новый ад

      Я прижимаю его тело к себе обеими руками, а меня колотит от страха, от жалости, от ужаса, от глубокого сожаления, что всё кончилось так. Я пытаюсь кричать ему в лицо, пытаюсь звать его по имени, но из меня не выходит ни звука. Ни единого, мать его звука, я не могу до него докричаться, я не могу его окликнуть, я не могу убедиться в том, что это и вправду произошло. Его голова падает мне на грудь, липкая кровь растекается по моей шее. Я до сих пор не могу поверить в это, и я бы не поверил, если бы его бездыханное тело сейчас не лежало бы на мне. Глаза по-прежнему открыты, дыхания нет, пульса нет, жизни нет. Я снова убил. Они все были правы — я гребаное дьявольское отродье, которое только и могло, что разрушать всё на своём пути. Теперь я был в этом уверен. Я с теплотой прижимаю к себе тело Эвера, а по моим щекам текут слезы. Господи, как же мне жаль. Почему мне так тошно и горько? Я всё еще пытаюсь трясти его, пытаюсь привести его в чувство, а его тело лежит на мне мертвым грузом и не подает вообще никаких признаков жизни. Черт, этого не может быть. Только не это. — По-моему у них что-то случилось, Вы должны посмотреть, мистер Ле Грасс, — звуки голоса Адель разносятся где-то далеко в коридоре, а я еще крепче прижимаю Эвера к себе, — я точно слышала крики. — Ты уверена? — голос Кейдена кажется таким далеким. — Да, я слышала, как Фрэнсис кричал.       Моя голова кружится, а я почти не понимаю, что происходит. Состояние какого-то чертового шока. Я даже не уверен, что всё это произошло взаправду. Я едва могу дышать, а сознание, казалось, отключается всё сильнее. Я поворачиваю голову в сторону двери, вижу, как она открывается, на пороге стоит Адель в светлом платье, а за ней Кейден. Его лицо полно этого запредельного ужаса, когда он видит нас такими. А я закрываю единственный глаз. Я так не хочу видеть его боль. — Твою мать, звони врачам, Адель! Блять, — я слышу, как Кейден подходит ближе, как пытается поднять тело Эвера, как кричит ему в лицо, — Эвер! Господи, Эвер! — Пожалуйста, пришлите скорую помощь на Каунти Роуд, поместье Ле Грасс, нам срочно нужна помощь! Быстрее, прошу вас! — голос Адель кажется жутко встревоженным. — Фрэн! Блять, умоляю, вы не можете…       Я чувствую, как он прикасается к моему лицу, я чувствую на себе его взгляд, но у меня просто не хватает сил открыть глаза. А может, я просто не хочу видеть весь этот ужас, который я же и сотворил. Он прикладывает ухо к моей груди и снова кричит мне: — Фрэн, пожалуйста! — его перепуганный голос кажется безумно болезненным, мне становится его так жаль. Он ведь не заслужил всего этого, — Эвер! Боже… Мой Эвер… милый, Господи, блять, это чертово место…       Я пытаюсь разлепить глаз, но вижу перед собой лишь кровавую пелену, Кейден снова прикасается к моему лицу и пытается до меня докричаться: — Фрэн? Ты меня слышишь, Фрэн?! — А… э… — я пытаюсь сказать ему хоть что-то, но из меня не выходит ни звука. Я открываю рот, двигаю губами, но в ответ лишь тишина, а потому я пытаюсь указать рукой на дневник Брамса, но Кейден будто не видит этого. — Боже, ты жив… — он с теплотой прижимает меня к себе, а я чувствую своей кожей, как бешено колотится его сердце. Я всё еще указываю пальцем на чертов дневник. Он должен его прочитать. Он должен узнать правду. Он должен понять, что никакого проклятия не существует.       Я закрываю глаза, а открываю их уже лишь в больничной палате. Открываю свой единственный глаз, потому что второй намертво заклеен пластырем и перетянут бинтами. Меня пугает это до жути. Я не мог им видеть, и смогу ли теперь? Я оглядываюсь и натыкаюсь взглядом на спящего в кресле Кейдена. Его белая рубашка всё еще в нашей крови. Уставшее лицо кажется еще бледнее, чем прежде. Его глаза закрыты, на столике рядом лежит дневник Брамса. Он всё-таки прочитал его? Слева от меня стеклянная дверь в палату, за ней постоянно кто-то ходит, доктора и медсестры, изредка мимо проходят посетители, Адель, судя по всему, осталась дома. Наверное, и правильно, в ее положении. Справа от меня стоит капельница. Я прикасаюсь к своей шее, она перетянута бинтами. Что с моим горлом? Я оглядываю своё тело, перебитые руки, моя голова тоже перебинтована. — А… — я пытаюсь позвать его, но не могу произнести ни звука.       Меня это до безумия пугает. Я пытаюсь звать его снова, но у меня не получается. Я открываю рот, а оттуда не доносится ни единого звука. Как так? Я снова повторяю его имя, двигаю губами, но не слышу ничего, кроме тишины. Это ведь временно? Я смогу разговаривать? Я слезаю с постели и прикасаюсь к его руке, Кейден вздрагивает во сне и смотрит на меня испуганным взглядом. Мне так стыдно смотреть в его глаза, ты себе не представляешь. Я убил его сына. Его единственного сына. Эвер был самым дорогим, что у него было, а я забрал его одним неловким движением. Эти воспоминания проносятся в моей голове короткими вспышками, а мне снова хочется закричать от боли. — Фрэн? Ты в порядке? — Кейден продолжает смотреть на меня встревоженным, заботливым взглядом, а я чувствую лишь еще большую вину. — … — я пытаюсь сказать, но у меня снова не получается, а потому я лишь киваю ему в ответ. — Ты должен лечь, Фрэн, — он прикасается к моим плечам и помогает мне лечь обратно, а мне так страшно и больно. Больно где-то глубоко внутри. А страшно от того, что я не знаю, как он теперь ко мне относится. — … — я снова открываю рот, но по-прежнему не могу издать ни звука. Меня это конкретно пугает. Почему у меня не получается заговорить? — Фрэн… — Кейден садится рядом и берет меня за руку, заглядывает своими теплыми родными глазами в моё лицо, его взгляд до боли печален, а мне становится от этого страшно, — ты должен кое-что знать.       Я смотрю на него вопросительно, хочу спросить «Что именно?», но понимаю, что у меня не получится. Он крепче сжимает мою руку и говорит вполголоса, не отводя от меня глаз: — Врачи говорят, что после нескольких операций голос вернется. Тебе предстоит долгий процесс восстановления. — … — я открываю рот, пытаясь узнать, смогу ли я заниматься музыкой и петь, как раньше, но Кейден лишь печально опускает глаза и кивает головой, а у меня мороз по коже бежит. — Петь ты больше никогда не сможешь.       Я не верю, что он говорит мне это. Эта новость меня словно огрела по голове. Я смотрю в его печальные глаза и рыдаю, горячие слезы текут по моим щекам, а я не могу остановиться. Черт. Как же так. Музыка была всем в моей жизни. Как же моё будущее. Мои планы. Как же моя цель хоть когда-нибудь спеть на настоящей сцене? Я поверить не могу, что больше не сделаю этого. Моя мечта мертва. Теперь уже совсем.       Эвер отнял у меня это намеренно. Он знал, что делал. С самого начала. Я отнял у него отца, а он отнял мою мечту. А я даже не мог на него злиться за это, потому что он был мертв. А мне всё еще было до ужаса страшно от того, что Кейден знает о том, что это я его убил, но почему-то не говорит мне об этом. — Главное, что ты жив, Фрэн. — … — я прикасаюсь к повязке на своём глазу и смотрю вопросительно на Кейдена, а он отрицательно мотает головой и с сожалением говорит мне: — Врачи сказали, что глаз спасти не удалось. Мне жаль, Фрэн.       Папины глаза. Единственное, что у меня осталось от него. Я больше никогда их не увижу. Голубой, как летнее небо и зеленый, словно омут. С возрастом они всё больше походили на его глаза, а я всё чаще смотрел на них в отражение и вспоминал о нем. Я потерял своё голубое летнее небо. Мне захотелось разрыдаться от этой мысли. — Ты жив, это важно, — Кейден утирает мои мокрые щеки и сдавленно мне улыбается теплой улыбкой, а я в ответ рыдаю лишь сильнее. Он прижимает меня к себе, а я утыкаюсь носом в его волосы пахнущие табаком и кофе.       Мне кажется, будто я потерял даже слишком много за то, что натворил. Разве это не так? Или я действительно это заслужил за всю свою ложь и разрушенные семьи? — Тот дневник, что ты показал мне… — Кейден переводит свой взгляд на столик, на котором лежит салатовый дневник Брамса, обклеенный наклейками с аниме героями, а потом вновь смотрит на меня, — это правда? Всё это, правда?       В ответ я лишь согласно киваю головой. А он трет свою переносицу и шокировано мотает головой, будто не веря в то, что увидел внутри. — Он сам об этом сказал? — … — я согласно киваю головой. — Вы из-за этого подрались? — … — я снова печально киваю головой, а затем беру у него дневник и показываю на пальцах, что мне нужна ручка, чтобы написать ему ответ. Он протягивает свою, а я царапаю на оставшихся чистых страницах: — «Я хотел, чтобы ты знал правду, потому что боялся тебя потерять. Эвер не хотел говорить об этом, потому что больше всего на свете боялся тебя разочаровать». — Блять… — он поджимает губы и отворачивается в сторону, а я отсюда вижу, как по его лицу текут слезы. Я впервые видел, как Кейден плакал, — зачем…       Я пишу следующую запись и протягиваю ему дневник: — «Он сделал это, потому что ты был его миром, и он никого не хотел в него пускать». — Черт… — Кейден хватается за голову, а его тело дрожит от этой боли. Я делаю следующую запись и протягиваю дневник: — «Эвер любил тебя больше жизни и, не смотря ни на что, хотел оставаться для тебя любимым. Прошу, не разочаровывайся в нем».       Кейден кивает головой, говорит о том, как безумно любит его и продолжает всё так же рыдать, а я царапаю следующую запись: — «Это я во всём виноват».       Он смотрит в мои глаза с этой огромной болью, в них такая отрешенность, потерянность и одиночество, что мне хочется прижать его к себе и никогда не отпускать. Но мне так страшно. Страшно о чем он думает в этот момент. Я не надеюсь на прощение, это было бы слишком, это я понимаю. Но мне было так жаль, что я даже описать не мог, насколько. Этим гнетущим сожалением, мне казалось, здесь было пропитано буквально всё — моя кожа, постельное белье и окружающий воздух, пахнущий запахом мазей, талька и свежих хризантем. Чертово сожаление повисло в воздухе и давило огромным грузом.       Я делаю следующую запись и протягиваю ему дневник, по моим щекам текут слезы: — «Умоляю, прости меня».       Кейден до крови кусает свои губы, вытирает мокрые глаза и затем говорит с жуткой болью в голосе: — Я больше не хочу никого терять. ***       Спустя два дня меня выписали из больницы. А еще спустя сутки прошли похороны Эвера. На них собралась вся делегация из богатеньких семей, которые обычно собирались на наших банкетах. Семья Деламар, старые мистер и миссис Дюморье, семья Беккер, семья Монтерей, Стэрдинг и МакКлейн, что были на аукционе, даже миссис Лютен приехала с братьями Рэном и Харлоу. Те ребята, которых я видел тогда на аукционе. Она купила их за пятьдесят тысяч долларов.       Но, в конце концов, остались лишь мы с Кейденом. Он не мог оторвать глаз от надгробного камня. А я не мог оторвать глаз от его имени, вырезанного каллиграфическим подчерком: «Эвер Франсис Ле Грасс». Я никогда и не знал, что его имя было почти таким же, как и моё собственное.       Кейден не захотел кремировать Эвера, как и всех остальных, сказав, что у него будет своё место — в просторном семейном склепе, где был похоронен его прадед и дед, с огромным количеством свежих цветов и зажженных свечей.       Семья Деламар забрала Адель обратно домой. Кейден всё-таки узнал из дневника Брамса всё не только про Эвера и смерти детей, но и про ребенка Адель, хотя у нас и не было в планах рассказывать ему об этом. Кейден сказал, что больше ни один чужой ребенок не появится в поместье Ле Грасс. Сказал, что теперь эта традиция навсегда мертва для их семьи.       Розовые облака плывут по голубому небу, сиреневый закат уже завалил горизонт, а мы всё никак не могли проститься с ним. Я до сих пор слышал в своей голове его голос, до сих пор казалось, ощущал прикосновение его рук, а всякий раз, когда смотрел на Кейдена, то видел в них Эвера, хотя раньше было наоборот.       Самое паршивое во всём этом было то, что Кейден принял бы его любым, с этой печальной правдой или без нее. Ему было без разницы, он любил его несмотря ни на что, ему не обязательно было умирать ради этого или ради чего-то другого. Я так и не смог его убедить, а он так и не смог с собой совладать. Я до сих пор не мог поверить, что всё обернулось именно так. — Пора возвращаться домой, Фрэн, - Кейден касается холодными длинными пальцами моего запястья, нежно сжимает и ведет за собой, а я всё еще не могу оторвать взгляда от надгробия и белых лилий, которыми здесь усыпано буквально всё.       Его смерть до сих пор казалась мне глупой ошибкой, а я всё никак не мог перестать винить себя за неё. В конце концов, моя ложь разрушила всё. Мы все потеряли так много.       Сейчас я вспоминаю, как всё начиналось и, кажется, будто это было так давно. Словно прошли десятки лет. Я вспоминаю тот день. Вспоминаю то, каким незначительным это казалось тогда.       Лишь один взгляд.       Лишь один поцелуй.       Лишь одно прикосновение ветра.       The End       Спасибо за прочтение.