Мой новый ад

       Этим вечером я решил, что с этим больше нельзя тянуть. Я должен сказать Эверу о том, что знаю обо всём. Должен. Я не знаю, как он отреагирует, но меня это уже пугает до ужаса.       Я достаю из-под подушки дневник Брамса и направляюсь в спальню Эвера. На мгновение зависаю в дверях. Сердце колотится, как проклятое, руки дрожат. Мне страшно до безумия. Чертов дневник. Чертова правда. Почему я постоянно попадал в такие семьи? Неужели они все были такими, со своими грязными тайнами, со своими ужасами и, обязательно, болью? Неужели я этого заслуживал? Но чем? Я приближаюсь к его двери и дважды стучу, просовываю свой нос внутрь. — Могу я войти? — Попробуй.       Его комната перевернута вверх дном. Сломанная мебель, осколки разбитых чашек усыпали весь пол, все его вещи, книги, постельное белье, здесь словно прошел шторм. Последствия его сегодняшней вспышки ярости не прошли бесследно. После завтрака он разнес свою комнату, а на обед даже не спустился. К нему подходить было страшно, ни то, чтобы говорить ему эту дикую правду. И всё равно, я решил рискнуть. Если не сейчас, то уже никогда. Завтра вечером нас здесь уже не будет. — Эвер… — Чего тебе? — он сидит на подоконнике и даже не поворачивается в мою сторону, когда я захожу внутрь. Я прохожу вперед и сажусь напротив.       Он выглядит очень потерянным, печальным, таким, будто от него отвернулся весь мир, а мне так тошно от того, что мне придется говорить ему это, что я тяну до последнего. Я просто сижу с ним рядом, смотрю в его бледное, тоскливое лицо, легкий летний ветер развевает его черные волосы, а я хочу, чтобы это продолжалось вечно. — Чего ты хотел? — Скажи Кейдену правду, — я говорю это, а у меня сердце замирает. — О чем ты говоришь? — он переводит на меня непонимающий взгляд. — О семейном проклятье. — Я тебя не понимаю, Фрэнсис, — Эвер смотрит на меня, щурясь, будто до сих пор не понимая, о чем я говорю, а каждая новая фраза дается мне с еще большим трудом. — Я знаю, что это был ты. И Айрис это знала. — Я — что? — он смотрит на меня выжидающе, а я вижу, как расширяются его зрачки. Его светлые стальные глаза буквально становятся угольно-черными, я вижу этот адский страх в его лице, а он всё еще пытается сохранять остатки спокойствия, только дается ему это с огромным трудом. — Их убило не семейное проклятье. Их убил ты. Марлин и всех остальных, так ведь? — я говорю это и чувствую, как у меня ком в горле встает, как мне хочется разрыдаться, от того, что эта иллюзия окончательно рушится. — Как тебе это в голову пришло?       Он продолжает смотреть на меня с тем же недоумением, а я протягиваю ему дневник Брамса. Он видит его, но всё равно ничего не понимает. — Брамс тоже всё знал. Он всё видел. Он боялся тебя до смерти и постоянно был начеку. Даже Брэм ничего не знал. Никто ничего не знал. У Айрис были лишь догадки, но Брамс ходил за тобой буквально по пятам. Это его дневник. Тебе зачитать или ты так поверишь, что я всё знаю?       Его выражение лица становится отстраненным, ледяным, напуганным, его глаза не выражают ничего, кроме страха, какого-то внутреннего ужаса и жуткой тревоги. Эвер не отводит от меня глаз, видно, что пытается всё обдумать, а у меня мороз по коже бежит от его взгляда, настолько он кажется мне безумным. Мне страшно находиться сейчас с ним рядом. Так страшно, как не было никогда. Он продолжает молчать и лишь смотрит на меня этим кошмарным жутким взглядом, от которого я готов провалиться под землю. Я боюсь выдавить из себя хотя бы звук, я лишь продолжаю смотреть в его безумное лицо и лишь молиться о том, чтобы он не вышел из себя. — Мелкий ублюдок… — Эвер прикусывает губу и отворачивается в окно, а затем говорит каким-то загробным голосом, — они все были здесь лишними.       Его слова звучат, как признание, а моя иллюзия разбивается окончательно. Я до последнего не хотел в это верить. Я ожидал всего чего угодно. Что он скажет, что это бред, что он будет оправдываться, что он скажет, будто ничего этого никогда не было, что Брамс был чокнутым, и ему всё привиделось или какое-нибудь другое, не менее глупое оправдание. Хотя бы одно, пусть даже самое нелепое, но заставило бы меня поверить в то, что Эвер этого не делал, но оправдываться он просто не стал. — Я тоже? Тоже был лишним? — И ты тоже, — он переводит на меня холодный взгляд, в нем мелькает ненависть и злость. — Поэтому ты пытался убить меня вчера? — я всё еще не верю в это. Не хочу верить в то, что он пытался меня убить. Не хочу верить в то, что он поступил бы со мной так. Только не он. Не мой Эвер, которого я так любил. — Я не пытался тебя убить вчера, — он делает паузу, а потом договаривает, — а вот позавчера пытался. Однако, был рад, что у меня это не получилось.       От его чертовых слов по моим щекам текут слезы. Он пытался меня убить. Всё-таки пытался. Единственное, что меня спасло — это моя чертова аллергия. Я вспоминаю его лицо, его улыбку в тот момент. Казалось, что для него сделать это было настолько просто, что мне от этого стало до боли тошно. Мы ведь были настолько близки всё это время. Как он мог с такой легкостью избавиться от меня? У меня это в голове не укладывалось. — Как ты мог, Эвер? — я спрашиваю почти слезно, а его холодный взгляд на меня нисколько не меняется. — А как ты мог трахаться с моим отцом у меня за спиной, и лгать мне всё это время, хотя обещал мне обратное? — Но это убийство, Эвер… — По-другому я не умею, ты и сам это теперь знаешь. — Пять человек, Эвер… это ведь безумие… — Ты убил троих, так что не тебе мне морали читать, ясно? — Я защищался, это не одно и то же. — Я тоже защищаюсь. Защищаю свою семью от вам подобных. Кроме того, половина из них желала смерти, я лишь дал им то, о чем они меня просили. — Ты прожил с ними столько лет, как у тебя вообще рука поднялась, черт… я не понимаю, Эвер. — Они все ни хрена для меня не значили. А ты значил, и поступил со мной так, знаешь что? — он наклоняется ко мне чуть ближе, а меня пробирает новая волна ужаса, — я ненавижу тебя всей душой, ты заслуживаешь куда большего, чем просто смерть.       Мне становится дико больно от его слов, но я понимаю, что он имеет право на свою ненависть. Имеет полное право злиться на меня за то, как я с ним обошелся. Мне паршиво от этого до боли, но я не хочу это оспаривать. Я и, правда, это заслужил. — Я знаю, что заслужил это, но чем заслужили это они? — Они все пытались занять моё место и забрать его у меня. Вы все одинаковые. Пытаетесь присвоить себе то, что вашим не является. Приезжаете в наши семьи и лишь разрушаете всё. Вы были здесь чужими. Вы и сейчас чужие. Вас не должно здесь быть. Ни одного из вас. — Не мы делаем этот выбор, Эвер. — Мне насрать, вам здесь не место. — Но ты сказал, что рад тому, что не убил меня позавчера… — я вспоминаю его слова, в них я вижу какую-то слепую надежду на нечто светлое, и начинаю цепляться за нее до последнего. — Да, рад, Фрэнсис, — он натянуто улыбается мне, смотрит в мои глаза всё тем же ледяным взглядом, — это было бы слишком просто. — Что? — Что слышал, — он шипит сквозь зубы, глядя в мои глаза, — если я захочу у тебя что-то забрать, это будет не твоя жизнь.       Он напугал меня до усрачки этой фразой и этим тоном, угрожающим, ненавистным, таким, будто я был для него каким-то чудовищем. Таким, будто мы всегда были чужими друг другу. Мне стало от этого и тошно и страшно. Я боялся его отвержения, хотя и понимал, что ничего другого я от него больше не получу.       Я вспоминаю, зачем я вообще пришел. Не за тем, чтобы выслушивать его причины или обвинять его в том, что он сделал, или рыдать по нашему прошлому. Я тоже много чего сделал. Если мы будем и дальше циклиться на этом, то очень скоро мы оба покинем этот дом. Сейчас важным было другое. — Слушай, я здесь не за тем, чтобы тебя обвинять. — Да ну? И зачем же? — Ты должен рассказать Кейдену правду. Обо всём. — На кой черт? Ты совсем спятил? — Он думает, что всех их убило чертово проклятье. Он с ума сходит после их смерти, ты же видишь это. — Я не могу ему рассказать, ты совсем двинулся, мать твою?! — Эвер, если ты ему не расскажешь, то мы все завтра покинем этот дом. Ты внушил ему то, что вообще существует какое-то гребаное проклятье. Взгляни в глаза правде, ты сводишь его с ума. Он на себя уже не похож, ведь ты это видишь не хуже меня. Ты должен это остановить, прошу. — Ни за что. Ты рехнулся, — он отрицательно мотает головой и отворачивается в окно. — Эвер, Кейден не спит, не ест, и эти его постоянные голодные обмороки. Он с каждым днем всё больше сходит с ума от этой паранойи. Она доведет его, пойми. Мы не должны с ним так поступать. — Он возненавидит меня. Он откажется от меня. — Он и, правда, убьет себя этим, если так дальше продолжится, Эвер. Кроме того, если ты хочешь остаться здесь, ты должен ему всё рассказать. — Нет уж. Лучше пусть он продолжит любить меня на расстоянии, чем ненавидеть под одной крышей. Я так не хочу, — он мотает головой и продолжает повторять, — не хочу, чтобы он ненавидел меня. Не хочу этого. — Тебе не жаль его? Совсем? — Я не хочу его терять, ясно? Только не так! — Эвер повышает голос, в его глазах стоит эта жуткая паника. — Тогда я сам это сделаю, потому что не хочу, чтобы он извел себя этим окончательно, и мы оба его потеряли, — я встаю с подоконника, а Эвер с силой хватает меня за руку. — Лучше закрой свой рот, Фрэнсис! — он сжимает моё запястье так, что оно хрустит. — Мы должны. Я не хочу, чтобы всё кончилось так. Он мне нужен, Эвер. Нам обоим, пойми это, — я пытаюсь умолять его, но по его лицу вижу, что это бессмысленно. Его волнует лишь то, как Кейден будет воспринимать его после всей этой правды. — Ты не посмеешь ему ни хрена сказать. Я не хочу быть его разочарованием. — Отпусти, Эвер. — Нет, — он сжимает моё запястье еще крепче, я пытаюсь вырвать у него свою руку, а он с размаху заезжает мне по лицу, — клянусь Богом, я и тебя убью, если ты сделаешь это. — Я должен, — я прикасаюсь пальцами к горящим губам, а он смотрит на меня с таким диким звериным оскалом, что мне становится страшно. Я медленно отхожу назад, а он подходит ко мне всё ближе. Снова пытается схватить меня за руку, но я уворачиваюсь, — Эвер, пожалуйста, это сводит его с ума. Так нельзя. — Заткни свой гребаный рот! Заткнись, Фрэнсис! — он хватает с пола первое, что попадается ему под руку и с размаху бьет меня по голове. Ножка от стула. Едва я успеваю это понять, как падаю с ног. Перед глазами всё плывет.       Острая боль охватывает черепную коробку, не успеваю я схватиться за голову, как чувствую следующий удар, за ним еще один и еще один. На мгновение кажется, будто я слышу хруст. Я кричу ему, чтобы он остановился, но он меня больше не слышит, продолжает колотить меня этой гребаной ножкой, а я от неожиданности не могу встать на ноги. — Пожалуйста, Эвер, остановись, — я выставляю руки вперед, а спустя мгновение получаю по ним резкий, горящий удар, мои пальцы хрустят.       Я пытаюсь схватиться за перевернутую постель и встать на ноги, а он хватает меня за шиворот и толкает в стену, я едва успеваю выставить руки вперед. Черт, как мы до этого вообще дошли. Я вижу его озверевшее от ненависти лицо и понимаю — он уже не остановится. Он садится на меня сверху, хватает чертову ножку и замахивается снова. Я пытаюсь остановить его перебитыми руками, а он отталкивает их в сторону, и я снова получаю глухой острый удар по голове. Когда я вижу на основании ножки свою кровь, у меня начинается паника. Я ведь не могу так умереть. Это же какое-то безумие. — Думаешь, если убьешь меня сейчас, он в тебе не разочаруется? — я пытаюсь воззвать к его страхам, а ему будто всё равно. — Один или пятеро, есть разница? — Какая разница? Ты всё равно будешь убийцей в его глазах. Он не простит тебе этого. Я дорог ему, ты знаешь это.       Он задерживает на мне свой озлобленный взгляд. Ему противно это слышать, я знаю это, но иначе до него не достучаться. Его тяжелое дыхание становится рваным, а глаза начинают слезиться. Он словно не знает, что делать дальше, а у меня, как-будто, появляется шанс на жизнь. — Не делай этого, прошу, Эвер. Еще один труп в этом доме его добьет. — Ты не скажешь ему ничего, слышишь? — Прости. Я не могу, Эвер… — я мотаю головой, а он с минуту смотрит в мои глаза своим ледяным взглядом, а затем откладывает в сторону эту проклятую ножку от стула, но не слезает с меня. — Я заставлю тебя заткнуться, — Эвер оглядывается поблизости, а меня это пугает до черта. Что он задумал еще? — Эвер? Пожалуйста, Эвер, прекрати это.       Когда его взгляд останавливается на шариковой ручке, у меня по телу пробегает холодный ток. Я не знаю, что он задумал, но когда вижу этот сумасшедший блеск в его глазах, я начинаю неистово брыкаться под ним, пытаясь выбраться. Но он крепко сжимает мои ноги своими бедрами, с силой прижимает меня к полу одной рукой, а второй пытается дотянуться до шариковой ручки, которая валяется в нескольких дюймах от нас. Я цепляюсь ногтями за его запястье, а ему будто плевать на боль. Черт, это же Эвер, конечно, ему плевать на боль. Я пытаюсь оттолкнуть его, но получаю лишь очередной удар по лицу, от которого у меня всё темнеет в глазах. А когда я их открываю, то вижу, как шариковая ручка оказывается в его руке, он крепко сжимает ее длинными пальцами, хватает меня за горло, его стальные глаза горят жутким огнем, а эта чертова ручка оказывается последним, что я вижу.       Мне кажется, будто я пытаюсь с силой зажмуриться, но вместо этого чувствую, как внутри меня что-то лопается, словно виноград. Я слышу этот хлопок. Странный хлопок. Я даже не понимаю сразу, что это лопнуло, но кровь почему-то заливает всё моё лицо, первые несколько секунд я даже не чувствую боли, думая, будто мне всё это лишь показалось, но потом она окатывает меня словно кипятком. Адская, острая боль в голове, такая жуткая, что я начинаю визжать, словно раненая собака. Как же мне больно, твою мать.       Я пытаюсь махать руками, пытаюсь оттолкнуть его, но не слышу ничего, кроме своего собственного крика, ощущения липкой горячей крови на своей коже и безумной паники. Стук сердца в ушах становится оглушительным. Я чувствую, как он до сих пор сжимает моё горло, воздуха начинает не хватать, я пытаюсь хрипеть и цепляться за его руки своими ногтями, а до меня доносится его крик: — Я не позволю тебе! Не позволю тебе испортить всё снова! — Умоляю, Эвер… остановись, прошу… — я умоляю его охрипшим, севшим голосом, но он меня просто не слышит.       Когда я пытаюсь открыть глаза, я понимаю — мой левый глаз не видит. Ничего не видит. Темнота. Пустота. Только кровь и боль и всё. Меня это пугает до смерти. Этот жуткий хлопок, это был мой глаз? — Ты забрал у меня всё! — он рыдает и кричит мне в лицо, склоняясь чуть ближе и еще сильнее сдавливая моё горло, — а теперь я заберу всё у тебя. — Эвер, пожалуйста…       Не успеваю я договорить, как он снова сжимает в своей руке шариковую ручку и засаживает её в моё горло прямо под подбородок. Она входит в него, как в масло, а эта проклятая боль снова будто окатывает меня огнем. Моё сердце так колотится, что, кажется, будто вот-вот остановится. На секунду мне кажется, будто я теряю сознание. Всё выглядит таким нереальным. Даже эта боль, я будто плаваю в ней. Горячая кровь согревает меня, а мое сознание пытается покинуть меня. Только не сейчас. Я не могу сейчас отключиться. Я ведь должен сопротивляться. Я не могу так умереть. Я сжимаю кулак и бью его свободной рукой, а Эвер еще сильнее загоняет шариковую ручку в моё горло. Его слова крутятся в моей голове «Я заберу у тебя всё». Мой голос. Он решил забрать мой голос.       Когда я понимаю это, я начинаю сопротивляться с новой силой. Я впиваюсь пальцами в его лицо, пытаясь отстранить его от себя, а он наоборот, наклоняется всё ниже, чтобы глубже затолкать чертову ручку в мою глотку. Я понимаю, что своих сил мне не хватит, чтобы с ним справиться, а потому я оглядываюсь вокруг в поисках того, что можно было бы использовать для защиты. Кругом валяются разбросанные вещи, книги, мелкие осколки фарфора, одежда, какие-то комиксы, фантики от шоколадных батончиков, фотографии Кейдена, ничего не подходит. Я оглядываюсь в другую сторону, пока он пытается раскурочить мою шею, и натыкаюсь на художественную кисточку, я тянусь к ней пальцами, перед моим лицом всё плывёт так, будто я потерял много крови. Я часто такое ощущал, особенно когда бывал с Кейденом. Терять столько крови мне было не в первой. — Ты больше ни черта ему не скажешь! — он вгоняет ее глубже, а я чувствую, как внутри что-то хрустит, — гребаное дьявольское отродье!       Удушающая боль расползается по всей глотке, а я, наконец, хватаю длинную кисточку, сжимаю ее в своих руках и, замахнувшись, засаживаю ему куда-то в область головы у виска. Не понимаю точно куда, потому что мой второй глаз не видит, но когда кисточка почти по самое основание входит внутрь, его руки перестают сжимать моё горло, любимые стальные глаза остаются неподвижными, а тело замертво валится вперед. Его холодные открытые глаза так и остаются устремлены вперед, прямо на меня. Я даже не сразу понимаю, что произошло, я жду, пока он снова встанет и нападет на меня, или скажет мне хоть что-нибудь, но его взгляд так и остается неподвижным, он больше не шевелится, не издает ни звука, ни единого звука. Я прикасаюсь к его шее и замираю от страха. Этот панический ужас пробирает меня до костей.       Я его убил.