П.М.М.Л.

Поздно. О чем-то думать слишком поздно Тебе, я чую, нужен воздух Лежим в такой огромной луже Прости меня, моя любовь.

— Ну привет, лисенок. Саша, кажется, перестает дышать. В голове крутится столько вариантов того, что сейчас происходит: сон, очередной срыв, практически безалкогольное пиво оказало слишком сильное влияние на мозг. Боится сделать лишний шаг и в очередной раз упустить. Касается ладонью лица, ощущая ту мягкость кожи, которую когда-то чувствовала ежедневно. — Алена. Алена. Алена, — не прекращает звать по имени, просто не может. Не может смириться с тем, что перед ней та, которую она так ждала, так надеялась увидеть вновь. — Это я, я, — не хочется стоять посреди подъезда, поэтому переступает порог, закрывая дверь. Попутно снимает обувь, стараясь не потревожить рыжую макушку рядом с ней. Неужели она правда дома? Неужели это ее маленький лисенок? Алена берет Сашу на руки, та практически повисла на ней, и несет в комнату. «Да уж, ничегошеньки и не изменилось, будто и не уезжала», — рассматривает белые стены и старую мебель, оставшуюся от прошлых хозяев. Опускает Трусову на кровать и садится у ног, смотря снизу вверх. Заглядывается в зеленые усталые глаза, смотрит слишком долго, даже и не думала, что могла так сильно соскучиться по этим зеленым омутам. Саша сидит смирно, все еще не веря в происходящее. Буквально пару минут назад она достроила ту стену, ограждающую ее от прошлого, как вдруг эта стена рушится от сильного удара кувалды. Она ждала слишком долго, каждую минуту лелеяла надежду, а стоило только отпустить, расслабиться, получила удар под дых. Руки сами тянутся к чужому лицу, вновь беря в ладони. Это комфортное молчание длится уже слишком долго. — Почему ты приехала? — Саша хочет узнать, что заставило Косторную вернуться. Хочет знать, что может заставить ее остаться. — Ты мне написала. — То есть если бы я написала раньше, ты бы приехала? — Да. Блять. Саша могла бы прописать Алене хлесткую пощечину, однако прекрасно понимает, что с их последней встречи она сама не выходила с девушкой на связь. Потеряла смысл, перестала стараться, начиная закрываться ото всех. — Ты написала, что ты в порядке, но сейчас я вижу перед собой разбитого человека. Разбитого? Трусова только начала собирать вокруг себя осколки, как они снова попадали на пол, разбиваясь еще больше. — Я знала, что ни за что не сумею описать, что со мной происходит на самом деле. Поэтому я просто сказала, что у меня все хорошо. Ты разочарована? — Нет, с чего бы? — Алена никогда не разочаровывалась в Саше. Никогда. Даже в тот вечер она хоть и злилась, но точно не огорчилась в Трусовой. Это был гнев, наравне с дикой любовью, судьба которой была предрешена. — Не знаю, ты, наверное, ехала с мыслью, что я накинусь на тебя и буду вымаливать прощение. — Я ехала с мыслью, что смогу достать тебя из твоей ямы. На самом деле, Саша и сама неплохо справлялась. Да, она срывалась, да, она крушила все вокруг, да, она закрывалась ото всех, но она продолжала улыбаться, смеяться, заниматься любимым делом, она не сломалась окончательно. Очень хлипкий бинт все еще перевязывал самую глубокую рану. Алена вернулась, чтобы сменить эти бинты. — Я ждала дня, когда ты вернешься и скажешь, что тебе тоже жаль. — Мне не жаль. Это время многому меня научило. — Чему, например? — Тому, что можно двигаться дальше. Саша ведь двигалась, но постоянные кочки и камни пробивали ее колеса. Так хотелось выехать на гладкую, ровную дорогу и ехать по ней с миром и чувством полной свободы. Но она постоянно выезжала на холмы, с которых скатывалась, отъезжая все дальше и дальше. Раньше вела Алена, которая знала дорогу, сейчас же Саша, одна, словно человек с топографическим кретинизмом, пытается найти путь. Занавес падает и на смену радости от долгожданной встречи пришла ярость. Долгое время сдерживаемая, слепая ярость. — А ты ведь бросила меня. — Саш… — Бросила в тот момент, когда я умоляла остаться. Я нуждалась в тебе все это время, сама пыталась встать на ноги, убивалась при каждом падении, а ты решила вернуться из-за какого-то жалкого сообщения, — Саша все-таки замахивается, но от переизбытка эмоций руки становятся ватными, так что Алена успевает перехватить ее ладонь. — Я предлагала тебе альтернативу. Предлагала уехать вместе. — Как? Алена, как я могла уехать? Здесь все то, из чего я состою, каждый кусочек меня. А ты взяла и забрала с собой половину. Нет. Ты забрала все, оставив только маленькую часть. Так, на пожить еще немного. Я скучала по тебе. По старой тебе. По той, кто могла за раз залечить любую мою рану, избавить от боли, всегда знала, что нужно сделать, чтоб я была счастлива. Передо мной не тот человек, которого я знала. — Я изменилась? Я знаю. За последние полгода я ничего не хотела. И сейчас не хочу. Разве что убедиться, что ты способна встать и пойти вперед. А еще хочу обнять тебя, мой маленький лисенок. Алена укладывает Сашу на кровать и ложится рядом. Вот так, совершенно спонтанно и неожиданно, она вновь находится совсем-совсем близко с Трусовой. Вновь обнимает и также, как и прежде, с той же любовью и заботой, смотрит на нее. — Я не искала тебе замену, я ждала тебя, я знала, что ты мне никогда не позвонишь, не напишешь, но глубоко в душе я надеялась, что ты это сделаешь, но увы, этого не произошло, — срывается на шепот, не может кричать. Никогда не кричала на Алену, в пустоту рядом с ней — возможно, но никогда на Алену. И, к Сашиному глубочайшему сожалению, Косторная никогда не узнает, насколько сильно она дорога Трусовой. Теперь уже не узнает. Саша дала самой себе понять, что ей нечего ловить в этих отношениях. Но она все еще хочет держаться с Аленой рядом. Ведь рядом с ней — дом, рядом с ней — уют, рядом с ней — свежий воздух, не распирающий легкие. — А Аня? — Моя девушка, не замена. — Твоя девушка, не замена. — Я устала. Не могу больше думать. — Засыпай. Я останусь сегодня с тобой. — Только сегодня? — Я всегда с тобой, лисенок. Доброй ночи, — целует в рыжую макушку, вдыхая родной запах шампуня, который они когда-то делили на двоих. Стоило бы задуматься над тем, что происходит. Она сорвалась, преодолела сотни километров, чтоб убаюкивать свою бывшую девушку. Сюрреалистично донельзя. Завтра утром ей предстоит принять окончательное решение: остаться или нет. Конечно, Саша была права. Здесь все: семья, друзья, дом, сама Трусова. И снова она думает об ее счастье, ее состоянии, снова заботится только о ней. О себе всегда в последний момент. И никогда не найдется объяснение тому, как человек, не умеющий плавать, всегда бросается на помощь утопающему. Почти у каждого найдется человек, к которому ты из раза в раз возвращаешься. Несмотря на боль, которую он причинил, на те трудности, в который тянул. Прошлое будет атаковать настоящее с помощью воспоминаний, но они будут глушиться, потому что чувство необходимости намного сильнее памяти. Хочется ненавидеть, злиться, но не выходит. Плевать на все действия и бездействия, они отходят на второй план, когда появляется чертова любовь и просто перекрывает все. Алена Косторная всегда любила, любит и будет любить Александру Трусову. Александра Трусова любила, любит и будет любить Алену Косторную. Только уже не сердцем, а головой. Сердца практически остыли, уже не пылают так сильно, а голова помнит все, все хранит.

***

Так не хочется просыпаться. Не хочется открывать глаза и видеть перед собой пустые простыни, как обычно это бывало. Только раньше утренний ветер обдувал конечности, одеяло валялось на полу, а в квартире не пахло табачным дымом. Кое-кто приехал и привез с собой череду изменений. Ощущение, будто Саша впала в кому и теперь проживает некоторые моменты из своей жизни заново в своей голове. Но она в сознании, способна открыть глаза и увидеть мятую постель и сброшенную верхнюю одежду. Мечты, ставшие ночными кошмарами, превратились в реальность. Легко улыбается, не сон, все-таки. Встает с кровати, шатаясь спросонья и идет на противный запах табака. Косторная сидит на подоконнике, у открытой форточки, с сигаретой в руке. У обеих в голове только одна мысль. Но только Саша осмеливается озвучить ее. — Однажды твое имя больше не вызовет во мне никаких чувств. — Однажды. Доброе утро. — Доброе, — усаживается напротив окна, оборачиваясь в плед. Холодно. А закрыть окно — значит чувствовать удушливый запах в два раза сильнее, — давно ты куришь? — Многое изменилось, Саш. Ты разбиваешь руки, а я курю. Каждый по-своему справляется с одиночеством. Вообще, одиночество — не самое худшее, что происходило за это время. Гораздо худшим было ожидание, когда ждешь и не дожидаешься. Когда за тобой не возвращается тот, на кого ты надеялся. Но когда это ожидание вдруг оправдывается, приходит осознание, что не так уж ты и нуждался в этом. С большей легкостью воспринимаешь то, что ты чувствовал, что чувствуешь сейчас. Нет, не может же вся та боль быть просто выдуманной, просто иллюзией? Саша оставила слишком много слез в этой боли, чтоб она не являлась чем-то существенным. Ей интересно, было ли Алене больно так же, как и ей? Чувствовала ли Алена вину так же, как и она? Но вчера она сказала, что ей не жаль. Совсем не жаль. — Мне прекратить? Я остановлюсь, если тебе противно. — Делай что хочешь, это и твой дом тоже. Алена все же тушит сигарету, выбрасывая ее в форточку. Упирается головой об окно, заседая в своих мыслях. Не имеет смысла произносить их вслух, они с Сашей все равно думают об одном и том же. «Мы прошли через такое количество трудностей, а в итоге наши пути разошлись. В этом мире ничто не вечно.» — Диана написала, что тебя ищет Аня. — Ты ее ненавидишь? — Как я могу ненавидеть человека, который заставляет тебя улыбаться? Саша забывает о всех на свете, когда эта светлая макушка появляется на пороге ее квартиры. Когда-нибудь эти голубые глаза перестанут отражать в себе океан. В этом океане Саша не побоялась бы утопиться раньше. Теперь же она нашла свой берег, который так далек от бескрайней водной глади. При одном упоминании имени Щербаковой щемит в груди, отзывается болевыми спазмами в животе. Наверняка она интересуется, дошла ли Саша до дома, уснула ли, пока Трусова ныряла в безбрежный океан, не задумываясь, всплывет ли. Саша так и не удосужилась купить новый телефон, так что связаться ей было не с чего. — Можно? — Что с твоим? — Разбила, — Алена только тяжко вздыхает, ни капли не удивляясь. Трусова отличалась некой агрессивностью и несдержанностью. Отдает телефон рыжеволосой и вновь уставляет взгляд на стену перед ней. aliona_officialnew Ди, это Саша. Мы придем сегодня, ты не против?

di_davis

Конечно, милая.

Ты в порядке?

aliona_officialnew В полном. Отдает телефон обратно, слегка касаясь своей ладонью чужой. Если бы Саше пару дней назад сказали, что у нее будет возможность держать Алену за руку, не отпуская, она бы отдала все, чтоб это скорее произошло. Но сейчас даже малейшее прикосновение не вызывает тот шквал эмоций, который проносился в голове раньше. Что имеем — не храним, потерявши — плачем. А когда вновь приобрел — уже не ценим. — Так мы пойдем? — А ты не хочешь? — Хочу. Уже пообещала Диане привести тебя за ручку. — Хватит с тебя обещаний. Одевайся иди. «Обещание» — уже как слово-триггер, от которого хочется наброситься на человека и разорвать, лишь не слышать вновь. Обещания — это лишь слова, обрамленные золотистой рамкой. И когда эти слова не оправдывают себя, это заставляет чувствовать тебя виноватым. В том, что один человек просто не смог сделать того, чего пообещал. Виноват ты. Потому что допустил. Что пытается сделать Саша? Заставить Алену почувствовать свою вину? Раскаяться? А может убедить себя в том, что Алена теперь лишняя деталь в ее жизни? Точно не последнее. Как бы то ни было, Косторная всегда будет занимать неотъемлемую часть в жизни Трусовой. — А ты так и не научилась тепло одеваться, — утренний субботний воздух гораздо прохладнее пятничного вечернего. — Мне не холодно, — «только руки постоянно мерзнут, раньше их грела ты», — Саша уже никогда не скажет Алене этого. У нее теперь есть перчатки, черные, красивые. Они тоже согревают, только благодаря ткани, а не человеческому теплу. — Пешком или трамвай? — Пешком долго. Трамвай, — морщится от воспоминаний о совместных поездках, когда, толпясь в полном транспорте, чужое дыхание смешивается с собственным, а руку, держащую за поручень, накрывает другая. Трусовой нужно абстрагироваться от собственных переживаний, ведь поездка на общественном транспорте — обычное повседневное дело. И не важно, что там у тебя за плечами. Саша как никогда рада, что Алена так хорошо ее знает. Косторной хватает одного взгляда рыжеволосой, чтоб понять, что та не хочет ни о чем говорить. А если уж и захочет — начнет сама. С многолетними взаимоотношениями приходит и понимание простых вещей, например, нелюбимая еда или банальный отдых друг от друга. Это не неловкое молчание, когда напряжение можно резать ножом. Это комфортная тишина, свойственная только близким людям. Субботнее утро не встречает девушек сильной загруженностью, поэтому толпиться не приходится. Они садятся на свободные места, расположенные друг напротив друга. «Спасибо, что не рядом», — Трусовой все еще тяжело дается смирение с самой обычной поездкой. Со стороны они выглядели очень странно: две девушки, промолчавши всю дорогу до остановки, сели напротив и смотрят друг на друга, лицом не выражая никаких эмоций. Алена умела себя эмоционально сдерживать, а у Саши настолько все смешалось, что превратилось в обычное «ничего». Только взгляд говорит: «Смотри в мои глаза. Я выплакала ими целое море однажды». Саша надеется, что Алене тоже тяжело. Алена знает, что ей тяжело. Но они все еще в трамвае, они все еще молчат, не собираясь озвучивать ничего из своих мыслей. Наверное, об этом надо было говорить раньше. Сейчас уже поздно о чем-либо думать. Если бы не Аленина внимательность, Трусова, как обычно, проехала бы остановку. Косторная, зная Сашину растерянность, выводит ту за руку, дабы не получить травмированного ребенка рядом с собой. Не дотащит до ближайшей больницы. Прикосновения чужой кожи ощущаются даже через перчатки. Жжется, колется, горит. Хочется убрать руку, словно от горячего чайника. Но также хочется быстрее войти в помещение, не тратя время на разборки и лишние извинения. Студия встречает теплотой и пряным ароматом освежителя, на наличии которого настоял Кондратюк. Его идеи всегда будут актуальны. Видимо, утренний созыв был на принудительной основе, раз в такую рань, да еще и в субботу, из дальней комнаты слышатся голоса друзей. И только тогда Саша понимает, что сейчас, войдя в комнату под руку с Аленой, они снова будут выглядеть как парочка. А ведь внутри Трусову ожидает ее девушка. Резко оттягивает руку, вызывая немое удивление Косторной, и первая входит. Видимо, до их прихода была довольно оживленная беседа, но как только на пороге появилась Саша, разговор тут же утих. Рыжеволосая искала глазами Щербакову, чтобы убедиться, что все хорошо. Та отозвалась волнующим взглядом. Таким заботливым, переживающим, в котором, кажется, мелькает нечто неземное. Влюбилась. Точно. Они же влюблены, как Трусова могла забыть? Саша легко улыбается всем в знак приветствия, отходя чуть дальше, давая проход еще одному человеку. Аня не глупая, Аня все прекрасно понимает. По печальному взгляду Камилы, по кривой улыбке Марка, живым объятиям Дианы и отстраненной Трусовой. Это Алена. Та самая Алена — бывшая девушка, бывшая вокалистка, о которой она знает лишь со слов. Аня, кажется, засмотрелась, и не уловила тот же изучающий взгляд на себе. Они смотрят друг на друга. Без какого либо соперничества, ненависти и злобы. Но у обеих вопрос в голове «как ты справляешься?». — Кхм, что же. Воссоединение семьи? — Камила всегда старается разрядить обстановку, правда, не всегда знала верный путь к этому. — Привет, я Алена. Бывшая вокалистка в группе, — а еще бывшая твоей нынешней, — приятно познакомиться. — Аня, взаимно, — протягивают друг другу руки, все еще изучая. Им стоит поговорить? — За знакомство надо выпить. — Кондратюк, десять утра, какого хера? — Диана явно не была тем человеком, которому хотелось бы ужраться в первую половину дня. Не то что бы ей и в данной ситуации хотелось находиться, но выбора особо не предоставлялось. Либо сейчас они решат вопрос, либо уже, наверное, никогда. Дэвис еще не знает, уедет ли Косторная обратно, — кстати, ты когда уезжаешь? — Никогда. Изумление настигло всех присутствующих, кроме Трусовой. Та лишь опустила голову, сидя рядом с Аней. Она сильно сжала ладонь девушки, чем привлекла внимание той. — Ты в норме? — шепотом. — Да. — А ты больше не учишься в своем супер крутом колледже? — Меня исключили, Ди. Блять, как же хочется нахрен разворошить сейчас все вокруг. Она попрощалась с любимым человеком, разрушала все это время саму себя, чтоб услышать это? Услышать, что все было зря? — Тупица, и вот надо ж было тебе уезжать? Дети. Такие вы дети. — Прости, мам. Что ж, вообще картавый прав, надо отметить, наверное. Только чем-то безалкогольным, вы ж меня знаете. — Ахуела? За картавого и пиздов отхватить можно, — Марк слишком сильно соскучился по таким рамсам в стиле Кондратюк-Косторная. Все скучали по этой шумной ядерной боеголовке, которая одним только своим присутствием могла скрасить день. — Извини, ты ж все понимаешь. Аня, — Алена вновь подняла взгляд на Щербакову, замечая ее ладонь, лежавшую в руке Трусовой, и немного поморщилась, — за знакомство? — Алена подняла банку с чем-то терпким, а главное — безалкогольным, и поднесла к такой же, что была в руке у девушки. — За знакомство, — Аня подняла банку, все еще крепко держась за руку Трусовой. Эти странные взгляды настораживали, призывая к действию. Им с Аленой точно стоит поговорить. Есть о чем. Щербакова взглядом указывает на входную дверь, намекая на то, что им нужно выйти. Саша единственная, кто остался без напитка, речей и эмоций. Не до этого. Все еще пытается понять, для чего это все было нужно? Если бы тогда, полгода назад, Алена не поставила бы ее перед фактом, что их пути расходятся, они бы, по ее собственному мнению, продолжили бы жить да не тужить. Однако эта слепая вера в счастливое совместное будущее застелила все, перекрывая ей взор на истину. Только сейчас она понимает, насколько была обузой для Алены. Какой тяжкий груз несла Косторная все эти годы. Саша всегда винила себя и только себя, но сейчас эта вина начала показывать себя в более устрашающем обличии. Теперь ей стало понятно все. Сейчас, когда ее руку отпускает ее нынешняя, которая направляется за дверь с ее бывшей, ей понятно все. Но ведь без исчезновения Алены из ее жизни она бы не повстречалась с Аней, так ведь? Аня… У Трусовой есть несколько минут, чтобы определиться окончательно. Хочется перестать мучить себя, мучить других. Хочется поставить точку в этой страшно красивой истории.

***

— Так вы вместе? — Алена опирается на стену, закуривая сигарету, стараясь дымить в сторону. — Вроде да, но-, — Аню прервал громкий смех Косторной. — Милая, поверь, с Трусовой либо «да», либо «нет». Никакой золотой середины. Подумай над этим. Но ведь они вместе, над чем тут думать то? Аня не видит соперницы в Косторной, никогда не видела. О ней высказывались лишь как о хорошем человеке. И Аня верит. — Она мне многое про тебя рассказывала, — они просто не могут не обсудить Сашу. — Неужели? Дай угадаю, она говорила о том, что я ее бросила, разрушила наши отношения, что все ее проблемы из-за меня, да? — «Она была самым ярким лучом в моей жизни. Наверное, я больше никогда такого не испытаю. Такой свободы, такого счастья от простой близости. Как бы больно ни было, я буду любить ее всегда, даже если эта боль никогда не уймется.» Вот, что она сказала. Подумай над этим, — Аня повторила слова Алены с той же иронической интонацией. Нет, Алена ни в коем случае не хотела перекладывать все на Сашу. Но зная Трусову, ее агрессивность и импульсивность, она могла сказать то, что предположила Алена. Но после слов Ани, после слов, которые говорила о ней Саша, Косторной, наконец-то, жаль. Жаль то время, которое она могла провести с любимой, хоть и знала, что все обречено. Но в этой истории нет злодеев и героев, каждый прав и не прав по-своему, и считать кого-то виновным нельзя. Обе наломали дров, обе признали свои ошибки. Правда, поздно. Вспять время не вернешь, былое не изменишь. Алене очень не хочется, чтобы Аня выискивала правду, мучилась в догадках, кто же злодей. — Тебе интересно, что я чувствую? Что чувствовала в тот вечер? — Слушаю. — Усталость. Я тащила наши отношения пять лет, бросала все, шла на все, лишь бы у нее все было лучше всех. В ответ я получала молчание, которое поломало все, что мы строили. Я не виню ее, сама надавила, заставила сделать выбор. Сейчас ты собираешься построить ту же башню, которая разрушилась на моих глазах. Ты еще более отчаянная, чем я. — Я не преходяще-уходящая ты. Я хочу и могу дать ей то, в чем она нуждается. Наверное, это слишком самонадеянно, раз даже у тебя это не вышло. Но я постараюсь. — Я вижу то, как она на тебя смотрит. На меня тоже когда-то так смотрела. Ты можешь убить ее. Прошу, блять, пожалуйста, не сломай ее. Раз уж вписалась, будь добра, останься с ней до конца. Это сложно. Она такая сложная, Ань. Но не вздумай опустить руки. Я опустила, ты видишь, что случилось. — Она говорила, что ее срывы из-за тебя. — Знаю. Саша хоть и пыталась это скрыть, но я знаю. Останови их. Тебе это под силу, я вижу. — Говоришь так, будто завтра исчезнешь. — Не исчезну. Не могу я жить без этого рыжего лисенка под боком, — понимает, что это звучит двусмысленно, — она отпустила, поверь. Я тоже. Главное — не отпусти ты. И пойдем, застоялись. Аня слишком хорошая. Алена понимает это тогда, когда пытается зайти обратно в здание, но Щербакова заключает ее в объятия. Несмотря на все обстоятельства, она обнимает Алену, как самого верного друга. Станут ли они подругами? Может быть. Время покажет. Алене ведь теперь некуда уезжать. Косторная обнимает в ответ, воспринимая этот жест, как обещание. Обещание, которое точно не окажется пустым словом. Ане можно верить. Алена возвращается к ребятам без груза на своих плечах, ведь теперь он полностью на Щербаковой, которая без всяких охов и вздохов приняла его, обещая нести на своих хрупких плечах. Сейчас Ане важно только одно — только одна — рыжеволосая девушка с изумрудными глазами. Обе входят в комнату, обе стоят напротив Трусовой. Саша уже сделала свой выбор. Она знает, кого хочет видеть с собой. Кого любит. Полюбила. Медленно направляется к девушкам, останавливаясь у Алены. Аня вдруг перестает улыбаться, перестает дышать, готова зайтись в громкой истерике. Но те объятия, которые ей дарит Саша в следующий миг, рассеивают абсолютно все. Косторная смотрит на них с едва уловимыми слезинками на глазах, искренне улыбаясь. Саша сделала правильный выбор. — Пойдем кормить уток на набережную?

***

Жила девушка, ослепленная своей любовью к человеку, покинувшему ее. Эта любовь пробуждала ярость, отчаяние, разочарование и ненависть, в последний миг она сказала: «Продолжай жить, потому что завтра, может быть, ты встретишь ту самую непрошенную любовь, увидишь самый красивый закат в своей жизни, создашь самое красочное воспоминание». И с неба, в самый трудный час, спустилась другая, совсем иная любовь. Чуткая, трепетная, нежная любовь. Она смогла залечить глубокие раны, не оставляя ни шрама. Смогла показать совсем другой мир — светлый, без черной полосы. Рассветы с улыбкой на лице и благодарность самой Вселенной за это спасение. Такая любовь никогда не умрет, ведь за ней — обещание. — Я ненавижу эту песню о любви, но пропою ее в последний раз с улыбкой на лице. Тихо. Не слышно ни часов, ни чаек Послушно сердце выключаем И ты в песке, как будто в бронзе Прости меня, моя любовь.