Обречённость

*** Ноги Ольгу не слушались от слова совсем: они были какими-то ватными и не хотели переступить порог ванной. Вышла она, держась за дверной косяк. Состояние было такое, будто то ужасное и неотвратимое вновь происходит с ней здесь и сейчас. Оля дрожала как осиновый лист и не могла выдавить из себя ни единого слова. Лишь липкий вязкий страх и ужас, от которого стыла кровь сейчас затмевали её разум. – Оленька, любимая моя, ты чего? – Такой свою Олечку Паша никогда не видел, даже тогда, когда она решила, что у него рак. Он нежно поддерживал её спину, потому что ощущение со стороны было такое, что Оля отныне бесцельно идёт в никуда. А, может, это и не ощущение вовсе. Ольга ничего не ответила. Не смогла. Мысли её были заняты тем безвозвратным прошлым. Паша аккуратно довёл её до кровати и заботливо укрыл одеялом. Вскоре сон настиг их обоих. *** В три часа ночи Ольга кричала во сне и ворочалась. Снилось ей то недостижимое счастье, которого она не познала. В первые полгода после выкидыша этот сон сопровождал её каждую ночь, и когда, наконец отступило, жить Ольге стало несколько легче. Она по крайней мере высыпалась. А теперь из-за неумолимого желания Пашки кошмар вернулся. Сон был одним и тем же: маленький ребёнок сидит на её кровати, тянет к ней ручки, а она не может к нему приблизиться — делает шаг вперёд, затем ещё и ещё, но дистанция не сокращается, Ольга словно подвисает в воздухе и ничего не может сделать. От её раздирающего крика проснулся Павел и трепетно, с некоторой опаской коснулся её руки холодной и мокрой. – Оленька, просыпайся. – прошептал он. Оля вскочила с постели и судорожно озиралась по сторонам. – Олюшка, ты дрожишь вся. Что тебе снилось, маленький? – Я не могу. Пашка, я не могу. – Арефьева вцепилась в его руку ногтями и безутешно рыдала, повторяя одно и тоже — прости. Смотреть на любимую женщину в таком состоянии для Павла было невыносимо больно. Наверное, примерно так он и представлял себе самые страшные пытки в своей жизни. Всё, что он мог сделать для неё — дать ей отрыдать. Причину будем выяснять позже. Единственное, что он понял из случившегося: у его Олечки какая-то рана на сердце, которая до сих пор не затянулась. В этом состоянии Оля пробыла до утра. К третьему часу рыданий слёз не осталось, и она просто выла, уже не прячась от Пашки. Ей теперь всё равно. – Оля, пойдём попьём водички? – ответа не последовало. Такой Арефьеву он видел впервые в жизни: казалось, ей всё равно на то, что через пару часов ей заступать на пост гордой заведующей подстанции с номером пятьдесят восемь. – Понятно. – Оставлять её одну даже на пять минут было страшно, но Паша быстро сбегал на кухню за стаканом прохладной воды. – Пей, Олька, я прошу тебя. – Он и сам медленно приближался к тому состоянию, в котором находилась Арефьева. Часы пробили семь утра, и Оля очнулась от морока, встала с кровати, умылась и начала собираться на работу. Ей казалось, что спастись она может только так.