мальчик пиздец

***

— Эй, Феликс. — Что бля? — Смотри, — Чанбин предпринял попытку показать другу фотку девчонки из тиндера, но тот не проявил никакого интереса. — Эй, ты чего? Месячные что ли? — Иди в очко, мудила. — Не толерантно как-то. — Выбери сходить тебе в очко или в пизду и уебывай. Лучше? — Феликс поморщился, но голову со стола так и не поднял. —Чо случилось-то? —Живот болит. —Сожрал чего? — Стряпню твоей мамки. Я тебе псина что ли, жрать всякое? — Ебать мы сегодня злые. — А нехуй доебываться. — Ну так может перестанешь демонстративно помирать, мудила? Тогда и я доебываться не буду. — Блять, вот мне делать нечего — только драму разыгрывать, — Феликс, кажется, и правда начинал злиться. Хотя, возможно, ему было просто больно напрягать живот во время разговора, и он мечтал побыстрее его закончить. — Оливия. В живот прописала. С разбегу. У нее скоро бой на черный пояс. Я думал, все, мне пизда. А отделался, считай, легким обсёром. — Да чот непохоже на легкий обсёр, бро. Она тебе точно ничего не сломала? — Не, там ломать нечего. Просто что-то отбила. Пройдет. Чанбин сочувственно вздохнул, покачал головой и вернул свое внимание бургеру. Он бывал доебистым, но, если цель доеба была достигнута, быстро о ней забывал. В этом плане он был одновременно самым прекрасным и невыносимым человеком на свете. — Привет, пацаны! Чо, свиданка? — на их стол вихрем обрушился Хан Джисон. С него тут же слетело столько крошек, что можно было бы накормить маленькую африканскую деревню. Таков был Джисон: все карманы топорщились от сладкого и просто съестного. Руку ему лучше было не жать: те всегда были липкими от газировки, которую он пил буквально литрами. — Ага, с твоей мамкой, — сказал Чанбин. Про мамку — это вообще Феликс у него фишку подрезал. Сам не заметил, как начал везде использовать, но у Чанбина всегда выходило красочнее. — Щас подождем ее и шпилиться пойдем. — Ой фу, — без энтузиазма отозвался Джисон и, толкнув старшего в плечо, уселся рядом с ним. Нанесенного оскорбления хватило ровно на три секунды. — Ликс, а ты чего? Умираешь? — Да ебаный ты боже! Феликсу было 14, когда его матушка скоропостижно скончалась. Он, как и его сестры, был ребенком поздним, но очень любимым, а потому и смерть мамы переживал тяжело. Настолько, что старшая сестра, взявшая младших под опеку, просто не вывезла. Нет, она старалась заниматься его воспитанием, но скоро поняла — не потянет. Все, что она могла — обеспечить ему теплый дом и хоть какую-то еду на столе. На этом она и сосредоточилась. По итогу Феликс загремел в детскую колонию на пять месяцев за кражу и причинение физического вреда. Из таких заведений порядочными людьми выходят редко. Феликс порядочным не вышел, но стал куда более спокойным и разумным. Вынес он оттуда Библию, из которой вырезал старательно каждое слово «ибо», потому что оно его бесило, пятерку шрамов и Чанбина. Ну, Чанбина он не выносил — тот сам вышел немногим позже. Без Чанбина Феликса опустили бы еще в первую неделю, а так ерунда — отделался парой сломанных ребер и отбитых пальцев. С тех пор они привыкли держаться вместе. Феликс никому в этом никогда не признается, но Чанбин у него в телефоне забит как «Бинни-хен» и номер его на первой кнопке удержания. На второй — Чан. Чан — он как старший брат, отец и лучший друг в одном теле. На плечах Чана можно было удержать небо, и, поверьте, ему бы хватило ответственности взять на себя такую ношу. Чан — нерушимая надежная скала. Настолько же милосердный, насколько и убийственный. Рейчел, старшая сестра Феликса, его не слишком жаловала: считала, это он брата втянул в темные делишки. В действительности они и сами не знали, кто кого и куда втянул. Но теперь там было трое. Потом присосался Джисон: пиздецки шумный и слишком яркий вообще-то, но влился в коллектив он незаметно, будто там всегда и был. В нем энергии на освещение целой галактики, столько же тревоги и ночных кошмаров. Он часто говорит невпопад, не знает многих слов, и каждое незнакомое заменяет на «блять» или «хуевина». Джисон прилип намертво, и пьяный Чанбин очень уверенно заявлял, что с Джисоном, его, очевидно, и похоронят. Следом подтянулись Минхо и Сынмин: два чистых пятна на их гнилых, провонявших отбросами улицах. Две травинки, пробившиеся на пустыре. Всегда чистенькие, всегда тихие. Сынмин книжки любил и читал их запоем. Минхо знал много умных слов и, единственный из всех, учился в колледже. Оба этих факта невероятно бесили Джисона, поэтому их отношения строились на крови, соплях и таком количестве оскорблений, что создатели матерной словесности плакали на том свете горькими слезами. Эти двое были максимально не похожи, но почему-то именно у Минхо оказывалось с собой все, что могло понадобиться Джисону. Влажные салфетки, баночка газировки, коробочка под недолизанный леденец. Часы, сигареты, запасная шапка. Все это Минхо отдавал ему с видом полного равнодушия, но всегда очень вовремя. Эта связь пугала. Типа, реально пугала. Мелкого Чонина привел Чан. Чонин жил с родаками прямо под ним. Те бухали и пиздились, пиздились и бухали. Чонин сидел мокрым кошаком на лестнице часами, там же спал, ел и делал уроки. Сложно сказать, почему Чан решил, что с бандой гопников ему будет лучше, чем на засранной голубями лестнице (Феликс бы вот поспорил), но перечить ему никто не решился. Последним к ним попал Хёнджин и… Ох, какой это был пиздец. Хёнджин — единственный, кого Чанбин не хотел принимать. Он говорил — слишком красивый. Он говорил — куда нам этот мажор. Он называл Хёнджина последними словами, шпынял и, откровенно говоря, нарывался всеми доступными способами. Хёнджин терпел, но недолго — совсем не в его это было натуре. Однажды он двинул Чанбину прямо в нос. Тот ответил молниеносно, разбив ему скулу и подбив глаз. Друзьями они стали, когда оба выдохлись и истекали кровью, а потому уже не могли продолжать месить друг другу рожи. Так все, не без нехилого такого удивления, узнали, что Хёнджину на его божественный лик глубоко до фени. А у банды сердце кровью обливалось смотреть на то, как их главного красавчика отделывали на очередной стычке с борзыми соседями. У Феликса оно болело больше всех. Феликсу за Хёнджина всегда было обидно до стиснутых зубов и полумесяцев от ногтей на ладонях. Хотел бы Феликс подставиться вместо Хёнджина хоть раз, но потом бы от него за это и огреб. Хёнджин решал свои проблемы сам и с поразительным упорством отращивал волосы, хотя, конечно же, в любой драке за них его и таскали первым делом. Хёнджин орал, но терпел. Волосы он свои обожал. Вот такая у них и вышла банда. Пугающая, неприятная, но с крайне странной репутацией. Пока соседи прославлялись за счет рэкета, ограблений и поджогов, банда Чана слыла… чудиками. Никто не решался вслух называть их более неприятными словами: было ощущение, что они всевидящи и вездесущи. У банды Чана было одно главное правило: отвечать за базар и поступки. Они могли принять все до тех пор, пока ты был с ними честен. Минхо, например, обожал блузки. Он утверждал, что они мужские, но никто ему не верил. Блузки придавали ему какой-то особый и очень специфичный шарм: в них он выглядел последней блядью, но очень дорогой и опасной. Минхо свои блузки пачкать не любил, но при необходимости мог и на лоскуты ее порвать. Случалось ли такое, спросите вы? О да. Джисон как-то решил, что ему пиздец надо научиться кататься на скейте. По итогу Минхо пришлось раздеться, чтобы хоть как-то перевязать обильно кровоточащую ногу: Джисон ухитрился скейт сломать и напороться на острый край икрой. Про правило «не вытаскивай» все в тот момент благополучно забыли, так что вышло как вышло. Плюс здоровенный шрам Джисону, минус блузка Минхо. Джисон с Чаном нашли прочную связь в маникюре. Они красили ногти в черный, обсуждали типы покрытий, иногда что-то рисовали. Связь же заключалась в том, что оба в душе не ебали, как красить правую руку, а потому помогали друг другу. Лак, конечно, долго с их образом жизни не держался, но они все равно продолжали стараться. Чонин — мальчик-конфетка. Лисьи глазки, невинная улыбка. Жертва педофила как по учебнику — только конфетку протяни. Его взгляд обладал каким-то ненормальным гипнотическим эффектом, а еще он был единственным, кто пользовался гигиеничкой. Для остальных это было слишком не по-пацански. Сынмин пекся о своих очках больше, чем о жизни, и неизменно их разбивал или терял. У него не зрение, а божье наказание: минус семь на одном глазу и плюс три на другом. Мать часто говорила, что его дешевле ослепить хотя бы на один глаз, чем снова и снова заказывать дорогущие очки. Сынмин правда старался их уберечь. Приделывал к ним веревочку, заматывал скотчем — все побоку. Ни одни очки не пережили больше двух драк, а очкастые, как известно, в плохих районах в драки попадают особенно часто. Чанбин на них всех смотрел и не понимал — как его вообще угораздило с такими фриками связаться. То, что началось это все с Феликса, он признавать почему-то не хотел. У Феликса так с детства было: он любил красивые вещи. Выросший с тремя женщинами, он был окружен яркими тряпками в цветочек, приятными запахами и бесконечным количеством косметики и украшений. Он и не помнил, когда в первый раз потянулся к маминой помаде, зато хорошо помнил, как Рейчел потом учила его ею пользоваться. Феликс не помнил, когда именно, но он давно понял, что смотрит на красоту не как другие мальчики. Парни были склонны оценивать картинку в целом и давать оценку крайне скудную. Феликсу же нравилось рассматривать детали, добавлять вещам смысла. Он замечал кривые швы, неровные строчки, поехавший узор на дешевых подделках. Он мог сказать, идет человеку его парфюм или нет. Он смотрел на вещи цепким придирчивым взглядом и был милостив лишь к немногим проявлениям красоты. К Хёнджину, например. Когда Феликс впервые решил надеть юбку, друзья об этом не узнали. Первый раз он надел ее дома, плотно закрыв шторы и приглушив свет. Стыдно было смотреть даже самому, не то что показываться В ЭТОМ другим. Но, чем больше времени проходило, тем больше Феликс думал о том, почему это вдруг стало ЭТИМ? Ну, одежда. Ну, коленки открыты. Ну, поддувает. Так ничего, ходят же, эти, как их там, шотландцы что ли, в килтах своих, и ничего. Все ж знают: над килтами смеются только мудаки необразованные. Но тут, пускай, не килт даже близко, но суть-то одна, да? И Феликс решил не стесняться. С него началось все это модное безумие. Из-за него банда сейчас выглядела так, как выглядела. Но произошло это не сразу. Братаны отреагировали неоднозначно, но они так в целом на все реагировали. Когда Феликс ухо проколол — спросили про какой-то корабль. В белый перекрасился — стали свистеть вслед и кликать блондиночкой. Но такие вопросы Феликс быстро решал: спасибо маме за оплату тхэквондо. Коронный с ноги в челюсть — и все вопросы отпадали сами собой. Бил он несильно, но только потому что и ржали парни не очень сильно. Так, в полсилы. Скорее для порядка, чем правда потому что имели какие-то претензии. Такой был порядок: решил выпендриться — будь готов ответить. Отвечать Феликс умел. Юбка, конечно, в этом смысле стала испытанием. — А ты ведь теперь даже ударить не сможешь, — заржал Чанбин, зажав тонкий подол в пальцах. — Бубенцы на всю округу зазвенят. — Не трожь ты лапами своими, блять, — пробасил Феликс, ударив друга по руке. — Ты хоть знаешь, сколько это стоит? — Ну и сколько? — Дохуя, братан. — Ну ты теперь быстро отработаешь. В таком-то прикиде, — не сдавался Чанбин. Он вообще был удивительно полярной личностью. Ржал больше всех, но больше всех и поддерживал. Проблемы на районе неизбежны даже со скобами на зубах, чего уж говорить о юбке. Феликс за свой внешний вид ответить был готов, но пятеро на одного — это, блять, уже немножечко перебор. Капец какой перебор. Это была не драка за убеждения, это было избиение. Жертва пошатнувшимся устоям и стереотипам, чтобы те, не дай боже, не упали. Как же безмозглые обитатели переулков будут жить, если в их мире мальчикам вдруг станет можно носить юбки? Нет, тут все было серьезно. Феликсу не собирались давать шанс отстоять себя. Его собирались отпиздить так жестко, чтобы он ничего, кроме гипса, ближайшие полгода одеть на себя не мог. — Надеть, долбоящеры, — поправил Феликс и рванул через забор. Он от драк не бегал, но тут был совсем другой случай. Поддувало в юбке знатно, но сейчас Феликсу было не до этих мыслей. Сейчас он думал лишь об одном: добежать. Добежать до своих, заорать во все горло, чтобы хватали биты. Свои не бросят, свои отстоят. Может, сами потом наваляют за неосторожность, но это будет потом. Сейчас — спасут. Это главное. — ПАЦАНЫ! — он заорал так громко, что в легких загорелся воздух. Было больно. Пульс ебашил, сердце рвалось из груди. Парни вывалились из тату-студии так, словно только команды и ждали. Чанбин с Чаном, естественно, вперед остальных. Они — танки, прорывные и пробивные. Три удара от них — и драки, может, вообще не случится. И не надо будет Джисону целиться никому в глаза, Хёнджину — месить носы коленом. Минхо не запачкает одежду, Сынмин не сломает очки снова. А мелкий, может, не утратит веры в справедливость этого мира. Хоть в какую-то. — Ну пизда, — вздохнул Чан. — А ты типа удивлен, — ответил Чанбин. — Чо, пацаны? Гендерные стереотипы? — Чего? — Толерантность есть, спрашиваю? А если найду? — У кореша своего в очке посмотри. — Он нам ее всем оттуда и выписал, любезный, — сказал Минхо. — Щас и вам отбавим. И была кровь и чьи-то зубы. И крики Сынмина, которому снова разбили очки. И было одно признание: до юбок, в общем-то, докапываются только идиоты. И неважно, на парне она или на девушке. С тех пор их именовали только чудиками. С тех пор они и расслабились, решив, что раз отбили Феликсову юбку без серьезных проблем, то отобьют что угодно. Словом, банда у них была странная, но какая уж была. Другая Феликсу была не нужна. Хёнджин этого вслух никогда не скажет, но он за Феликса пробьет любой череп. Вообще любой. Свой, чужой, той уродской статуи на площади. Он за Феликса готов жить и сдохнуть. Он из всех только ему и хочет об этом сказать, но ссыт уже бесконечные полгода. Феликс, он ведь… Такой. Натуральный мальчик пиздец. У него на одну харю аж три улыбки, и одна ебейше прекраснее другой. Есть такая вежливая, простая, ухмылка даже скорее. Ее он использует, когда не хочет показывать, как рад на самом деле. Есть еще солнечная — это уже когда так рад, что сдерживаться сложно. Он тогда щурится и зубы показывает. А есть еще третья — ее Хёнджин видел всего пару раз, но забыть не сможет никогда. Когда Феликс особенно рад, он морщит нос. Смешно так. Всем, кроме Хёнджина, потому что у того в такие моменты сердце встает. Феликс не очень высокий, но тело у него сильное. Он весь как струна — тощий, звонкий, но надави — и порежешься. Сила удара у него небольшая, но ногами бьет так, что и шею сломать может. Он не агрессивный, но в драке такой безжалостный, что даже страшно становится. И пускай травинками в их коллективе считались Минхо с Сынмином, но Феликс — это сраный цветок. Его бабские шмотки красили, но ничуть не меняли. Хоть волосы эти, хоть серьги, хоть юбка — все едино и все хорошо. А уж стоило ему рот открыть — у Хёнджина вообще яйца в грецкие орехи скукоживались. Феликс матерился как сапожник, басил похлеще заводских сторожей. Феликс курил чуть реже, чем дышал, а на любые попытки его ограничить в этом показывал средний палец. Матушка его померла от рака легких, но до последнего вздоха твердила, что без сигарет окочурилась бы еще раньше: из-за химикатов, которые использовались на их производстве. Феликс матери, конечно же, верил. Он бы скорее есть бросил, чем курить. Феликс всегда побитый — как и все они. Даром, что в бабской юбке: колени всегда размозжены по-пацански, ботинки все потерты. Губы — как наждачка и все лицо в бесконечных веснушках. Хенджин эти веснушки нахер выдрать хочет, потому как смотреть на них не может абсолютно. Голые коленки не делают с ним того, что сделали эти веснушки прошлой весной. Но юбка — это, конечно, уже за гранью добра и зла. Хёнджин даже злится, когда видит в ней Феликса впервые, но умело маскирует все под зашоренность и непринятие. Хёнджин так хочет сказать ему о своих чувствах, но так ссыт. Потому что — ну а как? Они ведь кореша, братаны. Банда для Феликса — это все. А что ему Хёнджин предложить может? Поебушки? Да разве риск того стоит? Потому что — ну а куда такому, как Феликс, полюбить такого, как Хёнджин? Они же вообще не в одной лиге. Хёнджин красив, он еблан что ли этого не знать, но Феликс — это другая лига. Хёнджин — сраный рено на фоне этого кадиллака, вот такая у них разница. Феликс ни разу даже не заикался о том, что ему нравятся парни, а ведь бабские шмотки нравятся не только геям. Спросить у него? Зачем? Чтобы огрести и не получить ответа? Да нахер надо… Так что Хёнджин убивается со стороны, губы в кровь сжирая. Хёнджин за Феликса любой череп пробьет. Уж это Феликс ему разрешит. — Бля, чувак, ну ты очень херово выглядишь, — заметил Джисон. — Давай я тебя домой оттащу? — Оттащишь ты, как же, — фыркнул тут же Минхо. У него на высказывания Джисона стоял таймер: он фыркал всегда без задержек. — Оба где-нибудь завалитесь и уже не встанете. — Я отведу, — сказал Хёнджин. Ему любой шанс оказаться наедине был в радость, да и выглядел Феликс реально не очень. — Я-то точно дотащу. — Попали тебе по тушке знатно, — отметил Чан. — Иди, а? Феликс неопределённо взмахнул кистью и позволил себя поднять. Шли они к Феликсу молча, и это, в целом, было их обычное состояние. Им друг с другом было удивительно хорошо молчать. Хёнджин не был уверен, проблема ли это, но и разбираться с этим не торопился. — Реально сестра? — спросил он все же. — Не веришь? — меланхолично уточнил Феликс. – А кто, например? — Это просто дико, например. Откуда в ней столько силы-то? — Да семейное. У нас же все с черными поясами. — Даже ты? — удивился Хёнджин. — Я — нет. Отобрали. Я ж тогда применил тхэквондо. А это типа нельзя. Но концептуально — да. Тогда — это во время того ограбления, после которого его отправили в детскую колонию. Он то время вспоминать не любил, чаще просто про Чанбина рассказывать начинал. Тут и идиоту было понятно — пришлось ему там несладко. Хотя про Чанбина Хёнджин слушать ненавидел. — Мож к врачу? — Ага, блять, к Айболиту. Денег-то я откуда возьму? Это да. В их банде деньги водились только у Минхо, да и то нечасто. Остальные перебивались подработками. — Стремно мне просто за тебя, — признался Хёнджин. Получилось искренне. Искренне, блять. Даже слишком. Феликс не ответил. Значит, неприятно. Чего тут понимать. — Слушай, Хёнджин, — позвал Феликс, когда его дом уже был близко. — На меня глянь. — Чего? — Хёнджин повернул голову и тут же сдох. Феликс привстал на цыпочки, отчаянно цепляясь руками за его плечи. Наждачные губы прошлись по таким же, захватив и чуть всосав нижнюю. Пиздец. Феликс его практически жевал, но это было пиздец как хорошо. Просто пиздец. Длилось это все пару секунд. Так недолго, что все выше сказанное Хёнджин осознавал постфактум. — Дальше пойдем? — спросил он. Феликс посмотрел на него как-то внимательно и грустно. — Пойдем. Они тот инцидент больше не обсуждали, но Хёнджин решил, что кое-что попробовать стоит. Если Феликс посмел ворваться в его личное пространство, то почему бы и Хёнджину не поступать так же? Он стал садиться к нему чуть ближе, чем обычно. Так, чтобы задевать колени, сталкиваться плечами. Так, чтобы можно было незаметно сжать бедро или приобнять за талию. Так, чтобы можно было быстро наклониться, лизнуть мочку, но сделать вид, что ничего не произошло. Феликс ни на что не реагировал, но почему-то и убивать друга не торопился. Ему будто бы это все вообще было похую. Хёнджин сам нихера не понимал, чего рассчитывает этим добиться. Чтобы ему врезали? Чтобы ответили взаимностью? — Блять, только не говори, что на тебе чулки, — взмолился Чанбин. — А я и так говорить ничего не собирался, — пожал плечами Феликс. — Чувак, ну это ж перебор уже, не? Ну так уже даже бабы не ходят. — Вот я еще на баб не смотрел конечно, как они там ходят, — Феликс закатил глаза. — Блять, скажите ему кто-нибудь! Банда была нема. Все разглядывали тощие Феликсовы икры, обтянутые сетчатым капроном. Кажется, каждый кто-то для себя что-то решал. — Сердце кровью обблевается, — заявил Джисон. — Может, обливается? — вздохнул Минхо. — Не, обливается — это когда грустно. Тут другой… Как это, скажи. Хуевина. — Спектр эмоций? — Во! — Я бы сказал, вызывает замешательство, — прокомментировал Сынмин. — Тебя если в таком виде догонят, мы уже ничем не поможем. И не соберем. Даже по костям, — добавил Минхо. — А мы можем хоть раз пропустить вот эту часть, где вы пытаетесь меня лечить, и перейти сразу к принятию? Ну хоть раз? — А мне нравится, — тихо прохрипел Хёнджин. Никто, кроме Феликса, почему-то не удивился. — Ладно, — это уже Чан. — Похуй на твои сеточки. Сходи за жратвой. Зашелестели карманы курток, зазвенела мелочь — все высыпали на стол нажитое непосильным трудом. Феликс собрал все в ладони и ушел к кассе. — Ты долго сиськи мять будешь? — спросил Чанбин прямо. — Чего? — не понял Хёнджин. — А то мы не видим, — сказал Чан. — Ты его обхаживаешь как Ромео сраную Джульетту. — Там не так было, — заметил Сынмин. — Но сравнение в целом уместно. — Ничо я его не обхаживаю. — Ну тогда уже начни, потому что эти твои пассивные… Блять, — Джисон снова сбился и ткнул Минхо локтем в бок. — Лобызания. Мы же учили, — вздохнул Минхо. — Ради этого и учили, как ты мог забыть? — Твои пассивные лобызания уже всех заебали. Даже Чонина. Чонин, обычно старавшийся не влезать в дискуссии старших и говорить только когда спрашивают, замер с пачкой сока в руках. Вид у него сделался несчастный. — Серьезно, бро, весь район в курсе, что ты по нему сохнешь, — сообщил Чанбин. — Ты ведь дождешься, уведут его, — он чуть приподнялся, чтобы выглянуть вслед уходящему Феликсу. — Возможно, на панель. Найдет себе папика и поминай как звали. — Чан, выключи их, — взмолился Хёнджин. — А я их поддерживаю. Вам, ребята, давно пора между собой разобраться, — пожал плечами Чан. — Думаю, Феликс-хен будет не против, — заметил Чонин. — Вы гляньте, и этот туда же. — Хёнджин театрально взмахнул руками. — Чо, малый повзрослел, да? — Я же сказал, — напомнил Джисон. — Все в курсе. И всех это заебало. Хёнджин вгляделся в спокойные лица друзей. Не верилось, что он собирается это сделать, но… — Вы будете не против? Если это я? — А с хуя ли нам грустить? — пожал плечами Чанбин. — Другие, вроде бы, не сильно желанием горят. — Ты понял, о чем я. — Блять, я только рад буду, если он окажется пидором, — заверил Чанбин. — Тогда вся эта поебота сетчатая хоть какой-то смысл обретет. — Но как я могу вообще… — начал Хёнджин. — Можешь что? — пробасили над ухом. Хёнджин от неожиданности подскочил и снес стакан с колой с подноса. — Чувак, блять, — зашипел Феликс. — Ты чего такой дерганый? — Блять, моя куртка, — сокрушался Джисон, сидящий с краю. Минхо протянул ему салфетки. — И кеды тебе залило, — заметил Феликс, опустив взгляд на ноги Хёнджина. — Пиздец. — Да все будет хорошо, — сконфуженно ответил Хёнджин. В кедах мерзко и липко хлюпало. — Но мне надо переобуться. Смотреть на Феликса он сейчас не мог совершенно. Все знают? Все видят? Может, и Феликс тоже знает? Знает и молчит? Но почему? Ему приятно, его это бесит, ему похуй? Думать обо всем этом было невыносимо. — Я домой короче, — сказал он. — Стой, — сказал Феликс, поставив поднос на стол. — Я с тобой. — Нахуя? — ужаснулся Хёнджин. Феликс пожал плечами. — Мелочь вся на чизбургер ушла, — предупредил он. — Так что я пешком. — Тебе же хуже, — отозвался Феликс и первым пошел к выходу. Хёнджин перевел на парней удивленный взгляд. Те дружно подняли большие пальцы вверх. Хёнджин отмахнулся и прохлюпал вслед за Феликсом. — Как Оливия? — спросил Хёнджин, игнорируя желание снять кеды и пойти босиком. — Получила пояс. Теперь ходит и хвастается, что круче меня, соплячка. — Ну удар у нее явно получше поставлен, — прыснул Хёнджин. — Пидор, это был эффект неожиданности! — возмутился Феликс. — Так-то я ее без проблем на лопатки уложу. — Посмотрел бы я на это, но ты же не переживешь публичного позора. — Нарываешься? — Вовсе нет. На этом темы для разговора и иссякли, а идти нужно было еще далеко. Впервые в жизни Хёнджин ощущал такую неловкость от тишины. Он поглядывал на Феликса, но ни разу не встретился с ним взглядом. Феликс полностью ушел в себя. — Так вот чулки, — Хёнджин прочистил горло. К щекам прилила кровь. — Ты сказал, тебе нравится, — Феликс достал из кармана спортивки пачку сигарет и закурил. — Да. — Потому что я похож на девчонку? От неожиданности и несуразности вопроса Хёнджин даже замер, но Феликс, кажется, расценил этот жест совсем иначе. — Ясно. Так и думал. — Чо ты там думал? — возмутился Хёнджин. — При чем тут вообще это? — Ты раньше на меня так не смотрел. — Как «так» и когда это «раньше»? — До того, как я начал носить юбки. И «так» — это так, как сегодня, когда сказал, что тебе нравится. — Ты еблан. — А ты мудак. — Мне не нравится думать о тебе как о девчонке, ясно? — Тогда что тебе нравится? — Ты, блять! — выпалил Хёнджин и едва не упал в обморок. Слишком внезапно признание вышло для него. Феликс затормозил плавно, крутанулся на высокой подошве и сделал шаг к Хёнджину. — Ты со мной так не играй, — пробасил он. — Я же могу… — Что? — усмехнулся Хёнджин. — Отпиздить меня? Милости просим. Я от тебя другого и не жду. — Серьезно? — Серьезнее некуда. Ты мне уже всю душу вытравил. Ходишь такой блять… Недоступный. Красивый. Я к тебе и так и эдак, а ты глаза в стенку и ноль реакции. Уж лучше бы отпиздил, чем так. — Ты шутишь что ли? Я тебя засосал, помнишь? А ты сказал «пойдем дальше». Пойдем дальше, блять! Для тебя это вообще ничего не значило! — Да ты бы охуел, если бы знал, сколько это для меня значило! Я спать нормально с тех пор не могу! — Так почему не сказал? — с вызовом спросил Феликс. — Я не знал, что для тебя это что-то значит. — А ты что, многих знаешь, с кем я сосусь? Ты вообще чего обо мне думаешь? — Да откуда мне знать-то было? Может, тебя на эксперименты потянуло? Может, ты что-то о себе проверить захотел. — Все что надо проверено до Вас, Хван Хёнджин, не переживайте. — Еще чего! Переживать я буду… Они сверлили друг друга взглядами какое-то время, а затем снова пошли. Хёнджину от признания нифига легче не стало, даже наоборот. Феликс ведь ничего не ответил. Еще и разозлился, кажется. Вот и как это понимать? Что ему надо сказать? Что сделать? Чего Феликс от него теперь ждет? — Давай потрахаемся, — выпалил Хёнджин. — Ну? Феликс перевел на него недоуменный взгляд. Ну, теперь было ясно, что ждал он от него точно не такого предложения. — Вот это ебать конечно неожиданно… — Я без намеков. — Еще бы, чувак, — кивнул Феликс. — Какие тут намеки, ты ж прямо спросил. — Ты злишься? — Я в ахуе. Не видно? — Слушай, «без намека» — это в смысле… Блять, ну, не просто так. Я серьезно. — Да какие уж тут хохотушки. — Да блять! — Хёнджин не выдержал и схватил Феликса за запястье, заставляя остановиться и обернуться. — Я к тому, что это не на один раз. И что для меня это… Не внезапно. Ты мне нравишься. Типа, реально. Феликс смотрел ему в глаза так, будто что-то проверял. Искал какой-то знак. — Ну тогда давай. Если бы Хёнджину еще утром сказали, что после обеда он приведет домой трахаться самого Феликса мать его Ли, он бы ни за что не поверил. Он даже бы не допустил малейшей вероятности, что такое может произойти. Но сейчас Феликс восседал на кухонной тумбе, болтая ногами, и был вполне осязаемым. Только вот начать осязать, то бишь трогать, Хёнджин пока не торопился. — Есть чо? — спросил Феликс, кинув на холодильник. — Вино, — кисло отозвался Хёнджин. Еда в этом доме была гостем нечастым. — И сигареты где-то еще остались. — И как ты лбом таким здоровым вырос, — вздохнул Феликс. — Меня вот кормили три раза в день, а толку? — Не жалился бы ты. Чанбин-хена только разгневаешь. — Его не напрягает рост. — Да ладно? — фыркнул Хёнджин. — А чего он до меня тогда докопался? — Потому что у тебя морда мажорская и замашки пидорские. — Ты тоже так считаешь? — Считаю, — кивнул Феликс. — Но мне нравится. И как ты коленом людям носы ломаешь, тоже нравится. Хёнджин улыбнулся. — Может уже меня поцелуешь? Или мне опять все самому делать? — спросил Феликс с вызовом. Хёнджину дважды повторять было не нужно. Хотелось сделать все быстро и прямо здесь, но то была часть Хёнджина, которую он слишком давно держал взаперти. Гнал подальше ссаными тряпками, загонял под кровать и не давал оттуда вылезать. Та часть хотела Феликса исключительно физически, а на прочее ей было плевать. Но была и другая часть, и она, хвала всему и всем, была куда больше и сильнее другой. Поэтому Хёнджин не торопился. Он спокойно раздвинул колени Феликса, устраиваясь между ними. Пробежался кончиками пальцев по сетке, на мгновение нырнув под подол юбки. Феликс смотрел на него неотрывно, чуть склонив голову набок. Поза его была будто бы расслабленной, но Хёнджин точно знал — нифига ему не спокойно. По взгляду это видел. Реши вдруг Хёнджин сейчас сделать что-то не то — мигом бы получил пяткой по яйцам. И это было даже обидно — то, что Феликс так напряжён рядом с ним, но Хёнджин старался не забывать о том, что с этой стороны они друг друга совсем не знают. Это друзья Феликс и Хёнджин друг другу доверяют, потому что не раз месили вместе морды и ломали кости. Это к другу Хёнджину можно было повернуться спиной и ничего не бояться. Этот Хёнджин, Хёнджин, что сейчас оглаживал тощие бедра через ткань юбки, был Феликсу совершенно незнаком. Незнаком — значит потенциально опасен. Завоевывать доверие Хёнджин умел прекрасно. Если Чанбин его принял, то и Феликс второй раз примет. Во всех смыслах. — Ты такой пиздецки красивый, — прошептал Хёнджин и, не удержавшись, лизнул кончик носа Феликса. Тот поморщился, но ухмыльнулся. — Мне от тебя крышу сносит. — Вот бы был способ как-то это доказать, да? — намекнул Феликс, по-хозяйски укладывая руки на талию парня. Хёнджин наклонился и поцеловал его. Мягко, насколько это было возможно, учитывая их искусанные в кровь губы. — Может, снимешь их? — предложил Хёнджин, чуть оттянув чулок. — Они тебе чем-то мешают? — Ну, а если запачкаем? Или порвем… — Я бы на твоем месте думал о том, как не порвать мне что-то другое. — Оу… Я не думал, что мы пойдем до конца. — А до куда нам по-твоему надо дойти? До перекрестка? И то верно. — У тебя хоть смазка есть? И презервативы? — Презервативы в шкафу, в обувной коробке. Найдешь? — попросил Хёнджин и отступил, позволяя Феликсу спуститься на пол. Тот сейчас почему-то выглядел трогательно маленьким и даже каким-то невинным. Феликс кивнул и ушел в комнату. Хёнджин пулей помчался в ванную. — Успокойся, блять, — сказал он себе, выкрутив кран с водой на полную. — Соберись. Переживал он жутко. Феликс бы не стал первым парнем, но это же… Феликс. Другая лига. Он как золотой билет из шоколадной плитки. Шанс на миллион. Нельзя было все запороть. Он умыл лицо. Дыхнул на ладонь, проверяя, не воняет ли изо рта — воняло не слишком. Пригладил влажными пальцами волосы и открыл шкафчик в поисках смазки. Когда он зашел в комнату, Феликс сидел по-турецки на его кровати, рассматривая постеры на стене. Лента презервативов лежала рядом с ним. Вид его снова был совершенно непринужденный, но Хёнджин заметил, как он грыз нижнюю губу. — Тебе ок? — спросил Хёнджин. — В плане? — Ну, не знаю. Вода там не нужна? Холодно, может? — Нет, все в норме. Они посмотрели друг на друга, оба не вполне понимая, как теперь перейти к сути мероприятия. Хёнджин, стиснув флакон смазки в руке, сел на кровать рядом с Феликсом. — Волнуешься? — спросил Хёнджин. Он хотел сказать «я волнуюсь», но решил, что лучше начать с вопроса. — Немного. Ты? — Очень сильно. — Ты ведь уже делал это раньше? — Я не из-за этого волнуюсь. — А из-за чего? — Ну, например, я не понимаю, что это будет значить для тебя. Ты ведь ничего не сказал. — А это как-то повлияет на процесс? — Для меня в процессе не будет никакого смысла, если для тебя это все хуйня собачья. — И что? Отошьешь меня тогда? — Так и сделаю. — А если я скажу, что люблю тебя? Хёнджин вздрогнул. В их мире «люблю» словом было невероятно громким. Он ни разу не слышал его ни от кого из корешей, ни в каком контексте. А тут… — Мне так кажется, — поправился Феликс. — Я не уверен до конца. Вот. Хочу проверить. — Как давно? — Не знаю. Почти с самого начала? Сначала думал — просто из-за внешности. Думал, Чанбин тебя выгонит и все пройдет… А ты остался. И я как-то… Типа… Влесбиянился. А ты? — Тоже давно. Раньше, чем ты вот это все начал. — А я думал, у тебя просто кинк. — Феликс, — сказал Хенджин очень серьезно. — Ты хоть член себе на лоб прилепи, все равно мне нравиться будешь. И Феликс улыбнулся. Не первой улыбкой и не третьей, что обидно, но второй. Хёнджину этого для счастья было более чем достаточно. Он наклонился и, положив руку Феликсу на бедро, поцеловал его. Тот ответил с готовностью, а потом и вовсе перебрался Хёнджину на колени и позволил снять с себя спортивку и футболку под ней. Хёнджин еще ни разу не видел Феликса голым. У Феликса на груди шрам-розочка и набитый портрет Мадонны. Мать Феликса была доброй католичкой и детей воспитала в вере. Феликс в память о ней решил сделать тату, но так стремался, что на сеанс пришел вдрызг пьяным. Из всего его потока объяснений мастер понял только слово «мадонна». Теперь, вместо Пресвятой Божьей Матери, у Феликса на груди была поп-дива в лифчике. Об этом в банде все знали, а вот видел только Чанбин. Ну, теперь еще и Хёнджин. Ебануться можно. Еще был шрам под лопаткой, на локте, на ребрах и под ключицей. Все пять на видных местах, но таких, чтобы можно было скрыть. Кто ж в детской колонии бьет по самым заметным местам? Нет, там делают так, чтобы ты о каждом шраме помнил. Захотел бы — не забыл. Но другим показать не смог. Не стал бы. У Хёнджина и шрамов-то не было. — Такой белый, — прошептал Феликс, сняв с него толстовку. — Прямо принц какой-то. — Это я-то принц? — Хёнджин мягко толкнул его на кровать и навис сверху. — Себя видел вообще? Феликс смущенно отмахнулся, а Хёнджин понял, что у него новая проблема. Хоть он и сказал, что юбка для него не то чтобы важна, он действительно очень хотел оставить ее. И чулки тоже — но про них они уже поговорили. Стоит ли спросить? Предложить? Попросить оставить? Что надо делать в таких ситуациях?.. — Можешь ее оставить, если тебе нравится, — улыбнулся Феликс. — Я не… — Все нормально. Я себе что-то такое и представлял. — Представлял, да? — Хёнджин, уже совершенно беззастенчиво, оглаживал руками бедра под юбкой. — И что еще ты представлял? — Блять, давай потом это обсудим? — А чего не сейчас? — Сейчас я и без этого завелся, — признался Феликс. — А я чувствую, — не без удовольствия сказал Хёнджин. — И вижу. На юбке и правда появился недвусмысленный бугорок. — Джинни, — позвал Феликс. Хёнджин вздрогнул. Внутри завязался какой-то предательски большой узел. Жар снова прилил к лицу. Джинни. Так его вообще никто не называл много лет. А у Феликса, как он выяснил недавно, в телефонной книге Чанбин записан как «Бинни-хён». Хенджин однажды заглянул в его телефон и увидел. Взревновал просто страшно. Было в этом обращении что-то собственническое. Доверительное. Такое, какого у Феликса больше ни с кем из банды не было. Теперь, выходит, было. Хёнджин рывком спустил белье Феликса до колен, а затем и вовсе его снял. Вылил на пальцы немного смазки, погрел ее и обхватил член Феликса у основания. Тот моментально выгнулся дугой, сгорая скорее от того, как долго этого ждал, чем от самого процесса. Места, где Хёнджин касался Феликса, воспламенялись. Хёнджин это знал, потому что тоже чувствовал жар нестерпимой силы на кончиках пальцев. Так горячо, что почти больно. И Хёнджин был готов позволить этому огню поглотить себя. Взгляд Хёнджина беспорядочно метался от раскрасневшихся щек до поджатых на ногах пальцев и быстро вздымающейся груди. Феликс под ним дышал шумно, губу закусывал и стонал так, что хотелось плакать от восхищения. Таким он был неземным, что за ним вот-вот должны были прилететь — Хёнджин был уверен. С небес ли, с другой ли планеты — а Хёнджин не отдаст. Он для себя уже все решил. Он оставит Феликса себе, чего бы ему это не стоило. Он для него что угодно сделает. — Перевернешься? — спросил он шепотом, прикусив его мочку уха. Феликс перевернулся и, драть его нахрен, принял просто идеальную позу. Грудь в матрас, жопа к потолку. Прогиб в пояснице был такой, что Хёнджин нервно сглотнул. — Ты так долго не выстоишь, — сообщил он. — Знаю, — Феликс очень коварно улыбнулся. — Но тебе же нравится? Он еще, блять, спрашивал. Хёнджин хотел вырезать эту картинку себе на сетчатке, даже если после не сможет увидеть вообще ничего. Феликс того стоил. Феликс всего стоил. — Я буду осторожно, но ты скажи, если что не так… — попросил Хёнджин и, добавив смазки на пальцы, вошел в Феликса одной фалангой. Тот даже не пикнул. Стало даже как-то обидно. — Если ты там сейчас думаешь о моих бывших, — подал из подушек голос Феликс. — То это резиновый дилдо. У него есть имя. Хочешь, скажу? — Ну валяй. — Джиннирет, — Феликс усмехнулся. — Мудак ты, Феликс, — вздохнул Хёнджин и добавил второй палец. Внутри стало заметно теснее, но Феликс почти профессионально расслабил булки, позволяя Хёнджину проникнуть глубже. Чанбин был прав: на панели он бы долго не стоял с такими-то навыками. Хотя вряд ли сам Феликс счел бы это комплиментом. — Мудак, который тебе нравится, — не без удовольствия ответил Феликс. Хёнджин решил, что лучшей местью будет наконец исполнить то, зачем они собрались, и потянулся за презервативами. Раскатав один по члену, он смазал его и, наконец, приставил ко входу головку. — Не передумал? — спросил он скорее, чтобы подразнить, чем правда потому что волновался. Феликс в ответ на это злобно засопел и качнул бедрами. Мол, заткнись и делай. Хёнджин входил медленно, не веря, что это вообще происходит. Феликс был прямо под ним. В своей блядской юбке и чулках. Горячий настолько, что даже шея покраснела. Дело было не в обладании. Хёнджин просто не надеялся однажды оказаться настолько близко к нему. С ним. Он не думал, что когда-то сможет коснуться его интимнее, чем при похлопывании плеча, а теперь… Теперь Феликс ему доверился. Полностью. Позволил увидеть себя со стороны, которую вряд ли показывал многим. Позволил себя слышать. Позволил узнать о своих чувствах. Все это было слишком много для одного маленького, отбитого в куче драк, мозга Хёнджина. Он все ждал, когда очнется, проснется на больничной койке и узнает, что все это было лишь сном. Он бы тогда, наверно, попросил ввести себя в кому, лишь бы никогда больше этот чудный мир не покидать. Феликс был дороже и прекраснее любой реальности. — Блять… — Феликс выдернул его из мыслей своим стоном. — Можно быстрее. Сказано — сделано. Феликс начал стонать громче, яростно цепляясь за покрывало и подушки под собой. Он пытался приподняться: дышать в таком положении было тяжело, но локти тряслись, и он снова и снова утыкался грудью в матрас. Хёнджин склонился над ним, приобняв за плечи, и помог подняться, откидывая миниатюрное тело на себя. Феликс вздохнул полной грудью, и тут же стыдливо прикрыл лицо рукой. Хёнджин перехватил ее и, сухо чмокнув парня в скулу, облизал пальцы. Он положил руку Феликса ему же на член. Намек Феликс понял, начав дрочить в своем темпе. Хёнджин следил за движениями, запоминал на будущее, а заодно подстраивался под темп сзади. — Меня надолго не хватит, — прохрипел Феликс. — На то и расчет, — отозвался Хёнджин и потянулся к его шее, чтобы оставить засос. Да, по-детски и без спросу, но он лучше потом за это огребет, чем сейчас лишит себя удовольствия. Феликс поднял вторую руку, завел ее назад и ухватил Хёнджина за волосы. Крепко, но не больно. — Так и знал, что они тебе нравятся, — ухмыльнулся он. — За… Заткнись, — с трудом выговорил Феликс. — Тогда кончай… — Хёнджин убрал слипшиеся волосы с уха парня и прошептал: — Ликси. — Су-у-ука, — каким-то не своим голосом отозвался Феликс и кончил. Хёнджин заботливо подхватил его и бережно уложил на кровать. — Нет, — сказал Феликс, предвидя, что он собирается сделать. — Кончи. — Но ты уже… — Вот и тебе пора. Не вздумай убегать, пока я не увижу твой уебский оргазм. — Как скажешь, но… Можешь еще раз назвать меня Джинни? Феликс усмехнулся и снова завел руку назад, на этот раз — чтобы огладить бедро парня, а затем вцепиться в него пальцами. — Джинни, — прохрипел он своим низким голосом. И Хёнджин едва не кончил прямо сразу. Феликс переплел их ноги и продолжал удерживать за бедро, пока Хёнджин двигался внутри его тела. Мельком взглянув на его тело, Хёнджин заметил, как он положил свободную руку на свой живот. Маленький извращенец. — Джинни, — повторил Феликс. — Ты такой горячий. Заткнисьзаткнисьзаткнись, думал Хёнджин. Это было то, что он хотел услышать больше всего, но то, что это наконец происходило на самом деле, пугало его до ужаса. Он хотел, чтобы это продолжалось, но вместе с тем боялся, что все кончится так быстро. — Джинни, — снова позвал Феликс. — Мой хороший. У Хёнджина перехватило дыхание, и он кончил, замерев внутри Феликса. Они еще долго лежали в обнимку, приходя в себя. Хёнджин лениво выцеловывал веснушки на плече Феликса и, судя по смешкам второго, нахваливал их вслух. — Юбке пизда, — сказал Хёнджин. — Ага, — спокойно признал Феликс. — Но это того стоило. — Куплю тебе новую. — Ой ли. — Ну, украсть могу. — Чтобы загреметь как я? И что на суде скажешь? «У меня кинк на моего парня в юбке, прошу понять и простить»? — Стоп… Что? — В суде будут спрашивать… — Да я не про это. Ты сказал «мой парень»? Феликс развернулся к нему лицом. Вид у него был не менее ошарашенный. — Походу да… Нечаянно. — За нечаянно ебут отчаянно. — Мудак. — Зато твой парень. — Я тебя брошу. — А я тебе штаны тогда не дам. Пойдешь домой в обдроченной юбке. — Никто даже не удивится. — Что правда, то правда. — Мудак. — Люблю тебя, — сказал Хёнджин. — Ты себе не представляешь, насколько. — Ну… У меня будет время это выяснить. Да? Сколько угодно, Феликс. Сколько угодно.