мальчик пиздец

Ты без стука открываешь двери. Ты можешь мне не верить, но ты пахнешь, как бензин. Ты можешь сжечь меня, как старый мерин. Воздух в моей атмосфере. Скриптонит - Космос

***

Переезд совпал с Днем Рождения Чанбина, поэтому все в банде были крайне заняты крайне важными вещами. Джисон писал Чанбину поэму. Никто до конца не понял, как человеку со словарным запасом в сто слов вообще пришла в голову такая идея, но высокие чувства решили не оскорблять. Поэтому Джисон теперь звонил всем по очереди, выспрашивая рифму к тем или иным словам. Сначала ему честно пытались помогать, но, когда звонки стали ночными, заметно утратили энтузиазм. Сынмин, как самый рассудительный и начитанный, рассказал Джисону о белых стихах и хокку. Джисон слушал воодушевленно, часто кивая, а потом выдал «не, хуйня какая-то». Сынмин не обиделся, но честно предупредил всех, что еще один ночной звонок от Джисона, и тот будет дописывать, зажав ручку ягодицами. — И я сам ее туда вставлю, — вкрадчиво добавил он, поправив очки. Сынмина агрессивным считали разве что пауки, которых он ненавидел и истреблял нещадно, но в такие моменты в его намерениях никто не сомневался. Все посмотрели на Минхо. Тот сделал вид, что ничего не замечает, но из него все же выбили обещание присмотреть за Джисоном, пока того не отпустит очередная гиперфиксация. Поэтому Минхо теперь ходил за Джисоном следом со словарями синонимов и рифм. На вопросы, как там все движется, посылал куда подальше и просил не вмешиваться в творческий процесс. Никто не понял, правда ли он так проникся задумкой Джисона или просто так сложно шутил. Но их двоих и правда оставили в покое. Сынмин сделал лучший подарок, какой только мог: помогал Чанбину с переездом и ревизией необходимых вещей. Чанбин парнем был суровым, но в глубине души очень даже трогательным. Он не мог выкидывать подарки, даже самые бесполезные и тупые. Он не выкидывал старую одежду, даже если в ней были дыры или если он из нее вырос — все хотел отдать на благотворительность, но вечно забывал. Он хранил старый спортинвентарь, грамоты из начальной школы, чеки, корешки билетов, различные брелоки, камешек, который ему подарила влюбленная в него девчонка в пятом классе. Список этот далеко не полный, потому как полный не был известен даже самому Чанбину. Он просто ничего не выбрасывал, буквально. Все, что не воняло и не портилось, оседало в его квартире. Даже он сам понимал, что перевозить все это в новую квартиру было бы глупо и странно, особенно учитывая, что теперь квартиру ему пришлось бы делить с Феликсом, у которого и своих вещей было достаточно. Конечно новая квартира была больше, но захламлять ее так быстро ему не хотелось. Тяжкое бремя сортировки взял на себя Сынмин, и не просто так: из всех друзей только он не боялся говорить Чанбину неприятные вещи в лицо, насколько бы злым он ни был. Даже Феликс, с которым они когда-то буквально ели с одной тарелки, во многих ситуациях предпочитал отползать ко входу, а вот на Сынмина никакие крики, рыки и злые взгляды не действовали. Он был совершенно бесстрашным или, по мнению Чанбина, абсолютно бесчувственным. Зато благодаря ему количество перевозимого добра уменьшилось с пятнадцати коробок до пяти. Чанбин конечно пообещал, что никогда ему этого не простит, но ему никто не поверил — Чанбин был отходчивым. Чан с Чонином занимались подготовкой новой квартиры: выкидывали оттуда хлам старых хозяев, чинили мебель, какую можно было починить, либо же искали ей дешевую замену, составляя списки. Чан также вызвался организовать и саму вечеринку, закупив все необходимое. Хёнджин, естественно, помогал Феликсу и, судя по его настроению все дни сборов, был этому весьма не рад. Феликс его понимал: в сборах он был ужасен. Он как-то не подумал заранее, что перекладывать вещи в коробки нужно постепенно, и начал с того, что просто вывалил вообще все вещи на центр комнаты. Дальше он пытался собрать их в какие-то логичные кучки, но у него совершенно ничего не получалось. Он злился, разбирал все и начинал снова, порождая только еще больше хаоса. Рэйчел сбежала в первый же день, сказав, что ее сестринский долг был выполнен в момент внесения первого депозита за квартиру. Оливия помогать и не собиралась: она заходила только что-то померить, посчитать и убежать к себе обратно. После переезда комната доставалась ей, чему она сама была безумно рада. Так что помощь Хёнджина была как нельзя кстати. Хёнджин не возражал и даже довольно быстро взял организацию в свои руки, оставив Феликсу только подписывать коробки. Сам он работал очень сосредоточенно, на вопросы отвечал коротко, на попытки Феликса немного отвлечься на занятия более приятные реагировал вообще никак. Даже когда Феликс прямо и максимально красноречиво схватил его за член, Хван лишь вежливо отодвинулся и спросил что-то про носки. А Феликс бесился. Хёнджин устал? Хёнджин обижен? Хёнджин к нему охладел? Поди просри, о чем он там думает, когда морду держит кирпичом и взгляд лишний раз не поднимает. Феликс догадывался, что дело может быть в ревности: несмотря на то, что Феликс примерно миллион раз объяснял, что не чувствует к Чанбину никакого романтического интереса, Хёнджин все равно продолжал подкалывать парня на тему их глубокой любви. Феликс не особо понимал, насколько он серьезен, а теперь думал: кажется, стоило объяснить хотя бы пару миллионов раз. Если так подумать, он и новость о переезде и совместном проживании с Чанбином скинул на него, как бомбу: прямо, без предупреждений, не принимающим возражений тоном. Он даже не то чтобы делился — ставил перед фактом. Феликс бы на его месте не обиделся: он за Хёнджином был готов поехать хоть на край света (читай: какая разница, где трахаться?), но у Хвана ведь всегда был другой уровень чувствительности. Повышенный. Запредельно. — Подаришь мне галстук? — попросил Феликс, когда они запечатывали очередную коробку. — Зачем? — Чанбин сказал, надо будет вешать его на дверь, когда мы ебемся, чтобы он знал. — А зачем ему знать, когда мы ебемся? — бесцветно спросил Хёнджин. — Вы же не в одной комнате спать собираетесь. Не его это дело. — Ну, может, он вообще не хочет быть свидетелем… — замялся Феликс. — Не быть в квартире, понимаешь? — Ага. Носок можешь вешать. Вот и поговорили. «Можешь вешать» — пиздец, а где сам Хёнджин будет при этом? Откуда такая напускная безучастность?! Феликсу безумно хотелось ему врезать, но он решил сосредоточить все силы на переезде, а только потом разбираться с чувствами. В конце концов, не было похоже, что Хёнджин собирается его бросить… Наверно. Феликс очень надеялся, что нет. Переезд и сопутствующая ему тусовка были назначены на пятницу, так что уже к вечеру четверга комната Феликса стала до жути обезличенной. Словно бы он и не жил здесь всю свою жизнь. О том, что эта жизнь не только была, но была и довольно насыщенной и счастливой, говорили только коробочные пирамиды. Ночевать в этой комнате было очень неуютно. Феликс надеялся, что Хёнджин останется с ним, но тот вечером усвистал по своим делам и перестал отвечать на сообщения. В пятницу, складывая вещи в арендованную Чаном машину, они не разговаривали. Даже не смотрели друг на друга. Чан, конечно же, заметил это и, дождавшись, пока Хёнджин уйдет в квартиру, дернул друга за рукав. — Ваши шуры-муры подзатянулись, — сказал он строго. — Это че значит? — спросил Феликс. — То и значит, — Чан отвесил ему подзатылок. — Либо разбегайтесь, либо начинайте решать проблемы как взрослые люди. Словами через рот. Феликс даже обиделся немного, потому что лично ему всегда казалось, что им с Хёнджином неплохо удается общаться. Ну, не считая совершенно позорного по продолжительности временного промежутка между первым поцелуем и началом отношений. Потом-то все было прекрасно! Они обсуждали вообще все! Ну вот, хотелось Хёнджину новую позу попробовать — они пробовали! Или Феликсу хотелось минета — он сразу и просил! А еще… А больше у них никаких разногласий и недомолвок и возникнуть не могло. Оказавшись вблизи друг друга, они даже говорили мало: и все либо о друзьях, либо о сексе. Тела друг друга их всегда волновали больше, чем мысли. Они довольно близко друг к другу жили, спокойно оставались на ночевки, в школу ходили вместе… А теперь школы не было. Они ее закончили. Хёнджин с горем пополам поступил в колледж на другом конце города. Феликс никуда не поступил, но нашел подработку и съезжается с Чанбином. Новая квартира далеко от прежней, а колледж Хёнджина — еще дальше. Ночевать им все еще никто не мешает, только теперь это всем будет капитально неудобно. Почему Феликс не думал об этом раньше?.. А когда бы, учитывая все эти хлопоты с переездом? И ночной террор Джисона, и суету Чана, и раздражающий оптимизм Чанбина… Отношения с Хёнджином для Феликса были нерушимы. Он просто не мог себе представить ситуацию, в которой что-то может их разлучить. Он раньше этого не понимал, но это действительно было так. Он был готов следовать за Хёнджином куда угодно и всегда думал, что Хёнджин сделает так же, но… Они ведь просто прежде не сталкивались с такими трудностями. Так может, дело в том, что Хёнджин понял это раньше? Понял и уже что-то для себя решил? Решил… — Ах ты сука, — процедил Феликс и, швырнув Чану коробку, побежал в квартиру. Хёнджин примерялся к очередной коробке, пытаясь понять, утащит ли ее сам. Феликс дернул его за плечо, заставляя развернуться лицом к нему. — Ты чего удумал?! — гаркнул он ему в лицо. Хёнджин вздрогнул и поморщился. — С вещами тебе помогаю, петух сраный. — А потом?! Хёнджин нахмурился. — Потом мы будем бухать. Че происходит? — Ты меня кинуть решил?! — у Феликса дрогнул голос, и это его напугало. Он хотел звучать грозно, хотел показать, что с ним так нельзя обращаться, хотел еще сказать, что Хёнджин может уебывать, если хочет… А оказалось, ему это «кинуть» даже думать страшно, не то что говорить. — Ты ебобо? — спросил Хёнджин. — Че за истерика на ровном месте? — В том-то блять и дело, что место, — Феликс опустил взгляд на ширинку парня, — шибко ровное в последние дни! Нашел себе блядь другую? Это все было не то, Феликс хотел сказать совсем другое, но обидные, грубые слова, в которые он сам не верил, вылетали против его воли. — Да таких блядей как ты уже не выводят, — ответил Хёнджин. — Я последнюю отхватил. — Сука! — Истеричка! Отойди от меня нахуй! И Хёнджин, взяв коробку, оттолкнул его в сторону. В дверном проеме они разминулись с Чаном. Тот, сложив руки на груди, покачал головой: — Вот вы долбоебины две. Феликс был с ним полностью согласен. После они снова не разговаривали. Хёнджин продолжал помогать, но даже на попытки Феликса заговорить не обращал внимания: просто делал вид, что его здесь нет. Чан не вмешивался, но было видно, как сильно ему это все не нравится. Он не был поклонником чужих драм. Стоило только всем расположиться перед накрытым на полу праздничным ужином, как Джисон вскочил и ускакал на кухню. Вернулся он уже одетым в занавеску, оставленную прежними владельцами, и объявил, что сейчас прочтет Чанбину поэму. Так как Чанбин был единственным, кто не подвергался его лингвистическому террору, он единственный и удивился. Остальные лишь тоскливо посмотрели на еду и тихо вздохнули, напоминая себе, что друзей за жрачку не продают. Минхо отсел ото всех чуть в сторону и включил фонарик на телефоне. Сынмин, сидящий ближе всех к выключателю, выключил свет. Джисон прочистил горло и принялся зачитывать по памяти. Суть до Феликса доходила плохо: там было что-то то ли об истории знакомства Чанбина и Джисона, то ли о его первом впечатлении, то ли о нынешнем отношении. Зная Джисона, там могло быть все сразу. Поэма изобиловала сложными матными конструкциями и странными оборотами типа «мир, прогнивший как забытый кабачок» и «герой не с обложки, но с большой буквы Г». Читал Джисон с чувством, делая драматичные паузы. Иногда он сбивался, и тогда ему шепотом подсказывал Минхо. Минхо, к слову, очень старался выглядеть невозмутимо, но у него это плохо получалось: было видно, что он очень доволен получившейся поэмой. Страшно представить, какой бы она была без его надзора. Остальные искренне веселились, пряча хохот в рукава курток и толстовок, дабы не сбивать Джисона. Не смеялся один Чанбин: он сидел к Джисону ближе всех и слушал очень внимательно, чуть нахмурившись и иногда кивая чему-то своему. Поэма была большой, и Феликс почти что заснул, но вдруг его пальцев коснулась чужая ладонь. Коснулась и крепко сжала. Феликсу и гадать было не надо, кто это. Сон как рукой сняло. Хёнджин пересел к нему незаметно, а теперь, не глядя на него, держал за руку, изредка поглаживая костяшки пальцев. Феликсу было одновременно очень хорошо и очень плохо. Хорошо — потому что они, кажется, помирились. Плохо — потому что он все еще не знал, из-за чего они поругались. Недосказанность душила его. Джисон закончил выступление, все разразились аплодисментами. Чанбин прослезился и, вскочив, крепко обнял Джисона. Чонин принялся свистеть, но Чан отвесил ему подзатыльник, напоминая, что уже вечер. Хёнджин потянул Феликса за руку. Они поднялись и тихо вышли в новую комнату Феликса, в которой не было ничего, кроме коробок, пустого шкафа и жалюзи. Спать сегодня все равно планировали в гостиной, причем все вместе. Хёнджин закрыл дверь и включил свет. Лампочка загорелась, больно резанув по глазам, и тут же потухла. — Переезд удался, — вздохнул Феликс, пытаясь скрыть нарастающее волнение. — Я не хотел называть тебя петухом, — буркнул Хёнджин. — И блядью. И истеричкой. — А я не хотел называть тебя сукой. И обвинять в чем-то, — ответил Феликс. Оба молчали, не зная, что делать дальше. Феликс знал: этого мало для примирения и надо сказать что-то еще. Надо как-то прояснить ситуацию, разобраться… Надо быть взрослыми, как сказал Чан. И он решил попробовать первым. — Я психанул из-за переезда. Думал, ты теперь меня бросишь. — С чего бы мне тебя бросать? — Ну… Далеко же теперь. Видеться реже будем. Я работаю, ты учишься… Чанбин тут еще… Я это… Разволновался. Хёнджин вздохнул. — Я не собираюсь тебя бросать, — спокойно сказал он. — Тогда чего такой хмурной был? — Я… — Хван замялся. — Чувствую теперь все иначе. Феликс нервно сглотнул и сжал кулаки. Было страшно. — Мои чувства к тебе изменились. Не думаю, что прямо на этой неделе, но заметил я, только когда мы вещи собирали. — Так ты все-таки меня бросаешь? — грустно усмехнулся Феликс. — Я. Не. Собираюсь. Тебя. Бросать, — чеканя каждое слово, ответил Хван. — Я и так слова с трудом подбираю, завали на пару минут, а?.. Феликс поднял руки в примирительном жесте. Пощупав одну из коробок и убедившись, что она выдержит, он сел сверху. Феликс едва видел Хёнджина: оконные жалюзи пропускали совсем немного белого света уличных фонарей. Окна Феликса выходили во двор, так что было очень тихо. Парни в гостиной о чем-то переговаривались, посмеиваясь. Звякали бутылки, щелкали зажигалки. Феликс весь превратился в слух. — Я с самого начала понял, что у меня с тобой все серьезно. Ну, не на раз и не на месяц. Я знал это. Но я не знал, что такое это «серьезно». Потом ты познакомил меня с мамой, и я… — Хёнджин покачал головой. — Я стал понимать чуть лучше. Феликс, я тебя очень сильно люблю. — Я тебя тоже. — Завали, — огрызнулся Хёнджин и, уже мягче, продолжил: — пожалуйста. Я пытаюсь объяснить. Я, типа, серьезно люблю тебя. Я хочу видеть тебя завтра и через месяц, через год, через десять. Хочу видеть тебя утром и вечером. Днем не хочу — мы тогда устанем друг от друга быстро. Хочу… — Хёнджин поднял голову к потолку, — менять тебе лампочки. Помогать с коробками. И меня бесит, что все это у тебя с Чанбином, а не со мной. — Мне можно сказать? — Нет. — А я скажу, — заупрямился Феликс. — Ты достал ревновать к Чанбину. — Это не ревность. Это зависть. — Ты хочешь жить здесь? С нами? — Блять, — Хёнджин вздохнул. — Ты не понимаешь. — Так ты объясни нормально! — Я хочу жить с тобой. Быть с тобой. Я все хочу с тобой. Мне реально никто, кроме тебя, не нужен. У меня к тебе походу…. Взрослые чувства. Только не смейся. И ты не обязан что-то мне отвечать, я просто хотел, чтобы ты знал. — Хёнджин… — Я понял это случайно, конечно ты не обязан чувствовать то же самое. Я просто… Я правда уверен, что это ты. Но если это не я, или если ты пока не знаешь… — Хёнджин, — строго сказал Феликс. — Я с самого начала знал, что это ты. — Пиздишь. — Я бы не стал знакомить тебя с мамой, если бы не был уверен. — Ты… Ты уверен, что понял меня верно?.. Словами через рот, да, Феликс? Как взрослый. Время пришло. — Ты говоришь, что секс уже совершенно ни при чем и ты любишь меня. Что хочешь быть со мной… — произнести было правда тяжело, — до самой смерти. Но ни ты, ни я не знаем даже примерно, что такое это «до самой смерти», поэтому произносить это пиздец тяжко. Я верно уловил? Хёнджин кивнул. — Я тоже, Хёнджин. Я тоже хочу быть с тобой всегда. Хочу знать, как прошел твой день, хочу вместе есть. Секса тоже хочу только с тобой. Я… Я не очень много знаю о взрослой жизни, но я хочу ее с тобой. Всегда хотел. — А чего молчал? — А в какой наш разговор это было бы кстати добавить? — усмехнулся Феликс. — В любой, Феликс. Это, блять, любовь. Феликс вздохнул и перевел взгляд на окно. — Мне тоже очень страшно, Джинни. Весь этот переезд, и работа, и твоя учеба. Я тоже всего этого боюсь, но в одном я уверен: тебя я потерять не хочу ни при каких обстоятельствах. И я хочу делать все, чтобы никогда тебя не потерять. — А если у нас не выйдет? Что, если взрослая жизнь нас нагнет и выебет? Феликс пожал плечами. — Я потерплю, если ты будешь рядом. Они молчали какое-то время, а потом Хёнджин вдруг сел на корточки и спрятал лицо в коленях. — Э, — подскочил Феликс. — Даже не думай мне тут реветь! — Иди нахуй, — ответили с колен. — У меня эмоции. — Пиздец блять, а у меня что? — А ты ебантяй! Ты должен был сказать мне раньше! — Я отвел тебя на могилу к матери! — Я не… Я не… — Хёнджин снова всхлипнул. — Я не думал, что это значит именно… то самое. Я думал, я просто сильно тебе нравлюсь. — И это я еще ебантяй?.. На памяти Хёнджина это была их первая ссора, так что, когда Феликс обнял его, а затем положил руку на член, Хван не очень понимал, правильно ли это. — Парни буквально за стенкой, — не слишком уверенно сказал он, однако руку убирать не стал. — Можем повесить носок на дверь, — ответил Феликс, проведя языком по его уху. Он льнул к нему всем телом, и Хёнджину было трудно даже думать о том, чтобы сейчас его оттолкнуть. — Продинамишь меня еще раз — я возьму все свои слова назад. — Только попробуй, — пылко ответил Хёнджин. — Я тебе их не отдам. — Тогда, полагаю, у тебя нет выбора, — усмехнулся Феликс. — И вообще, такие разговоры принято подтверждать делом. — Мы говорили о любви, а не сексе, потаскун ты эдакий, — ответил Хёнджин, укладывая парню руки на ягодицы и несильно сжимая. — Кажется, нам пора перестать разделять эти понятия. Я так сильно тебя хочу, — в доказательство Феликс потерся о его бедро твердеющим членом, — потому что сильно люблю. Сдался бы ты мне иначе. — Ах ну да, — Хёнджин сжал его ягодицы и подтянул ближе, так, чтобы член младшего терся об него непрерывно, — я и забыл. Для секса у тебя есть Джиннирет. — Джиннирет я тоже люблю, — засмеялся Феликс, — мы через многое прошли вместе. — И ты, конечно же, забрал его с собой? — Конечно. Хочешь познакомиться с ним? — А то я еще нет, — напомнил Хёнджин. — Но… Да. Думаю, я был бы не против познакомиться снова со столь важным для тебя… аппаратом. — Он как член семьи, — подтвердил Феликс. — Ты мой член, а он мой запасной член. — Как много у тебя членов. — Как долго ты болтаешь. Я что, совсем не завожу тебя без чулок и юбки? — Ну… — вздохнул Хёнджин. — Должен признать, когда ты в чулках, я совершенно не могу себя контролировать. — Выкрутился, — фыркнул Феликс. — Ладно, дай мне минуту. Я должен найти Джиннирет. Пока Феликс проверял надписи на коробках, Хёнджин подпер дверь той, в которой была только одежда: он сам ее упаковывал, поэтому не сомневался в содержимом. Замка на двери пока не было, но он, конечно же, решил, что исправит это в ближайшее время. Он слышал, как Феликс расстегнул штаны, и справедливо решил, что повернется, только когда ему разрешат — зная Феликса, лучше было не портить ему игру. — Посмотри на меня, — сказал Феликс. Лучше бы Хёнджин не. — Ты… Это где взял? — ошеломленно спросил он. — Не говори, что не нравится. Я видел, как ты разглядываешь белье в магазине. Не для себя же. Спорить у Хёнджина не было сил. Не когда на Феликсе из одежды была лишь серая толстовка и кружевное белье, которое, кажется, уже с трудом сдерживало член Феликса. Будь здесь больше света, Хёнджин бы уже стоял перед ним на коленях. А впрочем… Он подошел к Феликсу и опустился на пол, положив руки на голые икры. Феликс погладил его по волосам. — Нравится все-таки? Хёнджин кивнул и коснулся губами тонкого кружева, местами уже намокшего от предэякулята. Он провел языком вверх и вниз, Феликс еле слышно простонал. Хёнджин, осмелев, сжал губы вокруг его члена и приподнялся, направляясь к головке. Ткань была настолько тонкой, что практически никак не изменила ощущений. — Если я скажу, что это не все, обещаешь не кончать? Хёнджин еле сдержал счастливый возглас, а Феликс стянул с себя толстовку, отбросив за ненадобностью. На нем был лиф, в пару к трусам, такой же белый, из того же тонкого кружева. Хёнджин почувствовал, как во рту скапливается слюна и как ощутимо теснее становится в штанах. Он приподнялся, хватая Феликса за бедра. Тот чуть наклонился, позволяя Хёнджину прихватить зубами сосок, и шумно выдохнул, почувствовав, как на коже смыкаются зубы. Хёнджин кусался несильно и только в порыве самых светлых чувств. Феликсу это нравилось. — Я не сниму это с тебя, — сказал Хёнджин. — Не заставишь. — Просто подвинь их, — сказал Феликс, имея в виду трусы. — Так будет даже приятнее. — Что насчет Джиннирет? Феликс взял с коробки игрушку и протянул ее Хёнджину. Джиннирет был немногим больше члена самого Хёнджина и, как и подобает игрушке, имел ряд плюсов и минусов. Плюс — он был безотказным, но тут Хёнджин составлял ему достойную конкуренцию. Минус — его надо было заряжать. Хёнджина, в целом, тоже, поэтому когда у самого Хёнджина заканчивались силы, он обращался к проверенному механическому собрату-члену. — Джинни, — позвал Феликс. — Сегодня меня трахаешь только ты. Он помогает. Хёнджин активно закивал. — Ты помнишь, где презервативы?.. — спросил он, расстегивая штаны. Феликс подошел к горе коробок повыше и неуверенно спросил: — А они нам нужны?.. Теперь?.. Хёнджин так и замер, не успев снять штаны. Проникновения без защиты у них еще не было ни разу, хотя оба знали, что они здоровы. Просто это было… Слишком личное? Слишком важное? Они доверяли друг другу, но секс без презерватива значил для обоих доверие совершенно другого уровня. Доверие, когда «никого кроме тебя» — уже не просто слова, сказанные в предоргазменной эйфории, а что-то… настоящее. Что-то, что случается не у всех пар. Услышать это предложение теперь было… Неожиданно. — Сегодня — нет, — решительно сказал он. — Но не на постоянной основе, ладно? — А то надо мне твою сперму из задницы каждый раз вымывать, — огрызнулся Феликс беззлобно. — Давай уже. Он положил на коробку рядом с собой смазку и развернулся к Хёнджину спиной, опираясь на коробки и отводя бедра назад. Вид мошонки, обтянутой кружевом, теперь был выжжен на сетчатке Хёнджина. Он бы вспомнил эту картину даже в глубокой деменции. Не поднимаясь с колен, он подполз к Феликсу и развел его ягодицы в стороны. Ткань стянулась к центру, давя на вход. Феликс пискнул. — Все хорошо? — уточнил Хёнджин. — Трется… — прохныкал парень в ответ. — Быстрее… Хёнджин улыбнулся его жалостливой интонации и, отведя ткань в сторону, коснулся входа языком. Феликс всхлипнул и тряхнул головой, пряча лицо в сгиб локтя, чтобы глушить стоны. — Можем спрятать твою голову в коробку, — прошептал Хёнджин. — К трусишкам. — Я тебя сейчас сам выебу, — зашептал Феликс в ответ. — Не беси меня! Хёнджин тут же надавил языком, проникая внутрь. Феликс вскрикнул. Наверняка их кто-то услышал, но думать об этом было уже поздно. Хёнджин взял Джиннирет и включил ее на среднюю мощность, приставив к мошонке парня. Затем провел вверх, надавливая на основание члена, и вниз, к анусу, поддразнивая, но не вводя внутрь. Желание Феликса было законом. Феликс дергался, поджимая пальцы на ногах, привставая на цыпочки и елозя задницей, подставляясь под вибрации. В какой-то момент он едва не насадился на Джиннирет сам, но Хёнджин остановил его, крепко ухватив за ягодицу. Хван потрогал член Феликса. Ткань была мокрой насквозь, Хёнджин почувствовал влагу и на своих пальцах. Не его одного заводила их игра с переодеванием. Он смазал пальцы смазкой и ввел в Феликса сразу два. Тот шумно выдохнул и показательно сжался, тем самым веля поторопиться. Хёнджин растягивал его так быстро, как никогда, едва контролируя свои действия. Он знал, Феликс примет его в любом случае, но не хотелось сделать ему больно. Он и так многое уже терпел от него. — Ты точно хочешь… Так? — спросил он. — Да, — твердо ответил Феликс. — Только поцелуй меня сначала. Верно, про поцелуи они как-то совсем забыли. Феликс повернул голову, Хёнджин потянулся к нему, и они поцеловались, мокро и глубоко. Хёнджин проник в рот Феликса, чувствуя, как тот улыбается и прижимает язык, чтобы не мешать. Хёнджин лизнул небо, погладил язык Феликса и с хлюпающим звуком оторвался от губ парня. — Я больше не выдержу, — признался он. — Я тоже уже на пределе. Давай. Хёнджин смазал свой член и приставил его ко входу. Ощущения были немного странными, непривычными. Чувствовать нутро Феликса головкой члена было… Вау. Надо будет попросить у Минхо словарик, потому что Хёнджин не нашел подходящего слова. Он не стал сдерживаться и ввел сразу почти до конца. Замер, пытаясь разобраться в собственных ощущениях. Феликс его не торопил. Хёнджин прежде не был вот так ни в ком. Феликс был его первым и, хотелось верить, единственным. Он чувствовал пульсацию собственного члена, чувствовал, как сжимаются вокруг него стенки прохода Феликса. Не только ощущения, но и чувства переполняли его настолько, что он не сразу справился с дыханием, чтобы продолжить. Лишь когда Феликс завел руку назад, поглаживая его по бедру, он опомнился и толкнулся до конца. Феликс слабо простонал. Хёнджин подался назад и снова внутрь. Он буквально горел изнутри и снаружи. Он не чувствовал пола под собой, не видел света фонарей. Он видел только Феликса, чувствовал только его, чувствовал полностью. Они слились в одно целое, и едва ли хоть что-то в этом мире будет способно переплюнуть эти ощущения. Хёнджин, плохо понимая, что творит, снова включил Джиннирет и приставил ко входу и ее. Феликс вздрогнул и сжался, но Хёнджин не собирался так усложнять игру: он стимулировал вход снаружи, параллельно стимулируя и себя тоже. Сейчас они оба чувствовали эти вибрации, и оба держались просто непонятно какой магией, чтобы не заорать во все горло. Феликс кончил первым, когда Хёнджин снова провел Джиннирет по его члену и обмяк, переместив весь вес на коробки. — Я могу не кончать внутрь, — предложил Хёнджин, зная, что ему тоже недолго осталось. — Только посмей, — тяжело дыша, отозвался Феликс. — Кончи в меня. И Хёнджин больше не слышал ничего до момента, когда осознал, что и правда кончил. Джиннирет с тихим стуком упала на пол, все еще вибрируя. Хёнджин навалился на Феликса сверху, успев выставить руки, чтобы не раздавить его и не поломать коробки. — Я так тебя люблю, — сказал он. — Я не знаю, Феликс, я не знаю, как тебе это сказать. Я люблю тебя, я люблю твой запах, люблю твое тело, я тебя всего люблю. Когда ты материшься, когда куришь, когда орешь на меня, я люблю тебя. Мне иногда хочется сжать тебя так сильно, чтобы ты понял, что я чувствую, но я наверняка сломаю тебе спину. Я для нас все сделаю, Феликс. У нас будет отличная жизнь, я обещаю. — Да нахуй мне отличная, — отозвался Феликс. — Мне ты нужен. И все. — Закрой глаза, — попросил Хёнджин. — Закрыл? — Закрыл, — вздохнул Феликс. Хёнджин оторвался от него и, подойдя к своим штанам, вытащил оттуда небольшую коробочку. Вернувшись к Феликсу, переплел их пальцы. — Это кольцо? — спросил Феликс. — Ты серьезно? — Это не предложение, — смущенно пробубнил Хёнджин. — Это мое обещание. Я сдохну раньше, чем тебя разлюблю. — Это… Мне нечего дать тебе взамен, — растерянно ответил Феликс. Хёнджин фыркнул. — Подари Джиннирет. — Ну ты уж палку не перегибай. Они вышли из комнаты совершенно другими людьми, как бы пошло это ни звучало. Чанбин, встретившись взглядом с Феликсом, одними губами произнес «галстук». Феликс показал средний палец. — И все-таки стоило выбирать выражения, — сказал Сынмин. — Мата поменьше. — Ебало поуже, — хором ответили ему собравшиеся. Праздник продолжался.