Дверь по соседству

      В темноте гостиной невозможно рассмотреть ни одну деталь помещения, и даже свет, что падает из окон, не способствует этому. Сяо ворочается долго, кажется, что слишком, но часы показывают третий час ночи, и потому он протяжно выдыхает, переворачивается набок и закрывает глаза.       Десять минут. С последнего раза, как он смотрел на экран, прошло десять минут.       Сорок минут. С мгновенья, когда они пожелали спокойной ночи и разошлись по комнатам, прошло всего сорок минут.       Губы расплываются в улыбке, когда на репите он прокручивает в голове вечер, утопая в возможных вариациях: иная обстановка; другое прикосновение; не озвученные, скопившиеся за день слова… Алатус лениво трет глаза и поднимается с дивана. Что сделано, то сделано — лучше произошедшего уже не будет, можно только построить желанное будущее на основе фантазий.       Сяо напоминает себе скорее неандертальца, чем хомо-сапиенса, когда подходит по очереди к фотографиям на стенах и полках шкафа. Фонарик мерцает, на стеклах — блики, а в глазах пелена; пытается дотронуться до рамок, но быстро останавливается.       Одинаковое выражение лица, что в детстве, что в юношестве, его поистине поражает, — Альбедо, в точности как он, не любит фотографироваться или просто никогда не умел. Только на более поздних снимках Алатус замечает слабую, столь живую и сердечную улыбку Кайдепринца в окружении Кли и высокого незнакомца.       Скорее всего, Сяо ошибается, когда начинает перебирать в голове возможные имена неизвестного; вероятно, это неправильно, когда он вспоминает разговор с Алисой на кухне и ощущает бессмысленное угрызение совести за еще не осуществленное.       «— …у мышонка есть проблема: ему все равно на себя. Когда-то с этим боролся Кэйя, но недавно... они разошлись. Сяо, если тебе не все равно, будь добр, позаботься о нем.       — Я сделаю все, если он откроется мне.       — Уже. Поверь, иначе здесь бы тебя не было.»       От фотографии все еще веет теплом, когда Алатус падает на диван.       Кэйя, значит.       Если сложить дважды два из всего известного, этот человек значит для Кайдепринца столько же, сколько для самого Алатуса Ху Тао. Речи о нем не возникало никогда, а, если Альбедо и рассказывал, Сяо не помнит.       Нет. Он точно никогда о нем не слышал.       Сяо, по правде, задевает сей факт; при всей своей сдержанности, даже он великое множество раз упоминал лучшую подругу, когда Альбедо был стоек в своем молчании.       «Они разошлись», — отталкиваясь от слов Алисы, разрыв произошел на днях, максимум — пара недель. Если же дольше, то все встает на места.       Кайдепринц. Придурок.       Его эмоциональный клубок рос соразмерно Черной дыре, к которой он позволял дотронуться редко, под надзором и лишь до определенных частей, связанных с ним же, Алатусом. Были промашки — рассказ про училище и попытки «бежать» от неизвестного на горе, — но их можно сосчитать на пальцах, а воспоминания о былом отдают болью: тогда Кайдепринц казался уязвимей всего.       Вообще, это не его дело, не ему исправлять чужие отношения. Но, если они напрямую связаны с общим состоянием его человека, он обязан переступить правила приличия и стыда, разыскать Кэйю и разобраться во всей чертовщине, даже если в дело пойдет что-то тяжелее слов.       Дыхание спирает, когда до слуха доносится внезапный скрежет металла. Сяо усаживается как можно бесшумней, однако скрипы дивана заставляют остановиться, в то время как коридор незамедлительно погружается в тишину.       В глаза бьет яркий свет, и Алатус жмурится, только после замечая высокую незнакомку с прижатым к выключателю пальцем.       Он не знает, сколько длится молчание.       Теряется, не задумываясь кивая, когда слышит размеренный голос, приглашающий на кухню.       Он застывает в проеме и опирается на стену, чтобы не упасть. Колени трясет до невозможного, когда Алатус осознает перед кем он все же стоит.       Господи.       — Значит, Альбедо все же вернулся. Знаешь на сколько?       Сяо вертит головой и отводит взгляд на носы своих тапочек. Пот с ладоней не исчезает, сколько бы раз он не пытался избавиться от него с помощью футболки.       — Не бойся, я не кусаюсь. Предпочитаешь ваниль или шоколад?       Голос подводит. Сяо повторяет несколько раз, не до конца веря, что его расслышали. Но женщина улыбается, так понятливо и знакомо, что на секунду Алатусу находит силы для глубокого вздоха и ответной слабой улыбки.       — Хороший выбор, хотя и оба варианта не из лучших. Альбедо переносит только их.       — Он не любит ваниль.       — И что же он любит?       — Клубнику, дыню, корицу, — Алатус бегло осматривает помещение, словно ища в окружении подсказки, в которых на деле и не нуждается. — На мак у него аллергия, как и на кошек.       — Иронично. В детстве у него была одна.       Сяо пожимает плечами:       — Значит, мой кот особенный.       Застывает с вилкой в пирожном, когда минутами после его просят представиться. Но, называя собственное имя, Сяо спотыкается, не решаясь задать тот же вопрос.       Продолжать бездумно ковырять пищу не хочется, ровным счетом как и лгать о том, что Алатус никогда не слышал ничего от Альбедо о семье.       — Простите, я не знаю вашего имени. Мы не думали, что встретим вас.       — Стоило позвонить.       — Телефон в хлам.       Сяо поджимает ноги, в попытке согреть друг о друга, и лениво трет переносицу. Часы давно отбивают четвертый час от полуночи.       — Все как всегда, — еле слышно выдыхает женщина. — Сильно устал? Родителей, должно быть, беспокоят твои мешки под глазами.       — Я старше, чем выгляжу. Они уже давно не интересуются моим состоянием.       — Они еще живы?       Что?       — Чувство такта не твой конек.       Сяо дергается. Оборачивается вполоборота и встревоженно смотрит в бирюзовые глаза. Скользит вниз по предплечью, замечая, как тонкие пальцы сжимают спинку его стула, сдерживая весь вес тела.       Сяо настораживает, как Кайдепринца еле заметно покачивает из стороны в сторону.       — Хорошо спал?       — Не переводи тему.       Альбедо насторожен. Присаживается, отодвигая свободный табурет от женщины, и благодарит, когда Сяо неуверенно подставляет почти нетронутое пирожное.       — Что ты хочешь услышать? Твой друг уже не маленький.       — Будь обратная ситуация, тебе бы и это не помешало.       — Альбедо, все нормально, — Алатус желает дотронутся до чужой руки и не решается, в конечном счете переплетая собственные пальцы рук. — Это было обычное беспокойство.       — Тебе ли об этом судить?       Выражение лица меняется, единственное, Сяо не знает у кого быстрее: Кайдепринц в считанные секунды отводит переменившийся взгляд, тревожно прикусывая щеку, и вновь с неприязнью смотрит на мать, когда улавливает ее смешок. Алатус только и успевает, что почувствовать расходящийся по телу жар от переизбытка эмоций.       — Где твоя любезность? Не вымещай обиду на гостях.       Молчит.       Альбедо не решается произнести ни слова.       — Сяо? Я не ошиблась? — Женщина щурится, будто следя за реакцией на имя, но Алатус старается держаться ровно: он давно догадывался, что о нем прошел слух в кругах семьи Кайдепринца. Неприятно до одури. — Передай родителям, что у них вырос отличный, сдержанный сын.       Кусать язык больно — Сяо не первый раз теряется в ответе.       Семейные распри — наименьшее, во что он хотел бы лезть. Но, как и сказал Альбедо, «в силу своей неопытности» он ни черта не знает как это остановить.       Взгляд Кайдеприца, направленный на него, путает и пугает еще больше.       Злость, мольба и надежда.       Сяо знает, что обязан возразить и взять огонь на себя, но сейчас он не может. Ведь Альбедо виноват ровно столько же сколько и его мать.       — Я тебя понял, — запрокидывая голову, Кайдепринц протяжно выдыхает и горько усмехается. — Прекращай лебезить перед ней хотя бы, когда я рядом.       Короткий скрип половиц и ужасающая тишина не только в стенах кухни. Сяо не сложно придерживаться воцарившего молчания, отчасти он даже рад. Но душе только тяжелее от мысли чего же все оно стоило.       Он не спрашивает разрешения, молча моет посуду и избегает любого контакта. Притворяться послушным больше нет сил.       — Прости его за устроенный спектакль. Надеюсь, когда-нибудь он...       — Вы просили его не вымещать обиду при гостях. Так почему же сами занимаетесь этим прямо сейчас?       Так нельзя.       Отходя от раковины, Сяо стряхивает воду с рук и коротко кивает. Ему все равно, как на него исподлобья глядит чужая мать и совершенно не важно, как та о нем теперь думает: возможность задеть ее гордость — единственное, что он может сделать для родного человека.       Движения Алатуса расторопны, в голове сумбур. В любом помещении, куда бы он не заглядывал в поисках Кайдепринца, встречает леденящую пустоту и, не задумываясь, хлопает дверьми. Соседи переживут шум в любом случае, он — существование в настоящем без Альбедо — нет.       Его руки дрожат, не удерживают неизвестный палантин, обнаруженный в прихожей и схваченный в охапку, и перекручивают все замки входной двери. Этаж выше, куда Алатус вскакивает второпях, перепрыгивая через ступени, ничем не отличается от предыдущего, такого же золотистого в лучах восходящего солнца и такого же чистого в ароматах цветов.       Алатус не ошибается, когда спускается на этажи ниже. Перевешиваясь через перила над пшеничной макушкой, он облегченно выдыхает и улыбается, без повода, про себя.       Нашел.       — Не простудись.       Альбедо чертыхается. Застывает с почти оторванным заусенцем на пальце и неверяще смотрит вверх, в самые глаза.       — Ты...       — Оставил твою мать домывать посуду, — Сяо неопределенно пожимает плечами и затихает. — Почему ты ушел?       Но ответа нет.       Кайдепринц рвет зрительный контакт, не обдумывая. Его ладони касаются грязной поверхности ступени, норовя в любой момент оттолкнуть тело для побега.       — Бедо, я не сделаю ничего без твоего дозволения. Я не собираюсь лезть в ваше грязное белье, но все же я должен знать малую часть, чтобы помочь тебе.       Шаги Сяо кажутся столь же беззвучными, как и дыхание Альбедо. Щеки последнего обжигают, — отдают тем же жаром, что и ночью, — когда Алатус осторожно обхватывает их, поглаживает большими пальцами и приподнимает голову, вновь встречаясь с пронзительной бирюзой.       — Будешь зализывать мне раны?       — Если покажешь где, обещаю.       Альбедо закрывает глаза. Несколько секунд он не решается отторгнуть руки, накрывая своими.       — Позволишь приврать? — Голос затухает на фоне шороха палантином. Кайдепринц дожидается ласкового поглаживания, чтобы после окончательно отринуть лицо. — Что именно ты хочешь услышать?       — Когда ты обвинял меня в подхалимстве, почему избегал взгляда матери?       Алатус смотрит сверху вниз, подмечает малейшее движение Кайдепринца и сводит брови к переносице.       — Я не… Сяо, я не думал, что мои слова заденут так сильно. По правде, почти все сказанное было из чувства...       — Это ответ на другой вопрос.       Бросает палантин на чужое плечо и оседает на ступени выше. Как бы Алатус не желал поддержать человека, в первую очередь он уважает самого себя и не ждет оправданий.       Альбедо мнется, сутулится. Не трогает свисающую ткань и, должно быть, кусает язык, наказывая себя.       — Прости, больше не допущу ошибок.       Язык заплетается, когда Альбедо пытается выдать все про семейные отношения на одном дыхании. Сяо не торопит, выслушивает со всей присущей внимательностью и изредка осторожно подталкивает, задавая направление для дальнейшего повествования.       — Когда мой лучший друг ушел, я втайне молился, чтобы Рейн отправилась на похороны вместе со мной. Единственное, что я получил от нее по возвращению — безразличие во взгляде.       Сяо давится воздухом. Растерянно смотрит в пол, подтягивая колени ближе к себе и обхватывая руками.       Он даже не подозревал.       Не подозревал насколько глупо он рассуждал.       — Это случилось, когда ты...       — Верно. Тогда я боялся услышать любые слова жалости, потому сбежал, не попрощавшись, — Альбедо уныло улыбается, оборачиваясь вполоборота. — Давай хоть сейчас без всей этой бутафории, будь другом.       — Легче сказать, чем сделать, — Сяо цыкает, возвращая остатки самообладания и наконец решаясь вновь встретить взор своего человека. — Любишь же ты все усложнять.       — Дело привычки. Но я бы с радостью избавился от нее вместе с тобой.