В Годсгрейве всегда солнечно

ты выбираешь, смотря на свет. люди за шиворот прячут тени. передавай от меня привет худшим героям моих сражений. — Defin

Чем пахнут секреты? Гнилью, канализационными нечистотами. Смердят скотобойней, поскольку все концы ведут в случае Годсгрейва далеко не в воду, и лучше не забывать, что стоит опасаться владельцев свиных ферм. Иногда секреты оплетены тонким шлейфом дорогого парфюма, купленного где-то в Рёбрах, по дороге в Белое Палаццо. Прямиком по брусчатке из чьих-то костей. Иногда у секретов привкус железа во рту. И всё же есть те, наполненные ночью и совершенно пустые, и они — ценнее всего. Один из таких секретов определённо бы занял заслуженное первое место в коллекции шахида масок. Так Алина себя уговаривала. Но, в общем-то, идея была дурной с самого начала. Она не может сказать, в какой знаменательный момент её осенило, но уже тогда стоило пришпорить лошадей, а саму себя за волосы окунуть в холодную воду или в бассейн со свиной кровью, но вовсе не для перемещения в Годсгрейв, а чтобы вспомнить, чем может закончиться её и без того нелёгкий путь. И всё-таки она не смогла себя остановить, убеждая, что и иного выбора не было вовсе: из всех четырёх шахидов ей могло повезти только с Женей, поскольку Алина не была умелым вором, а с ядами держалась на почтительной дистанции. Что уж говорить о боях, где первым же уроком шахида песен стала её сломанная в нескольких местах рука? Оставались лишь секреты. Нет, один секрет. Только один, который поразит шахида масок настолько, чтобы она выбрала Алину своей победительницей. Секрет. Всего лишь один секрет. Неделями напролёт Алина, как и прочие аколиты, перемещалась в Годсгрейв, чтобы подслушивать, выуживать и обольщать сильных мира сего для обладания одной-единственной тайной. Потрясающей, пикантной, будоражащей или опасной — Женя не ставила никаких ограничений, а все добытые сведения выслушивала, едва подняв бровь. Понять, кто лидировал в её списке, было невозможно. Наверное, тогда Алине пришла в голову ужасно-потрясающая мысль. — Нужно что-то покрупнее, — пробормотала она тем вечером, шагая с Малом в сторону спален. Тот едва переставлял ноги после немилосердных тренировок, а потому лишь хмыкнул: — Тогда тебе стоит выведать тайну у самой Наи. У богини благословенного убийства? Смешно. Или же у того, кто стоит к ней ближе всех? А вот это уже скорее страшно. Алина бы соврала, сказав, что забыла о не самой приятной проверке на вшивость, устроенной Лордом Клинков. Как и о том, что он пообещал ей ответ на один вопрос — тоном змея, заманивающего в пучину сжимающихся колец. И было бы глупостью потратить возможность спросить что-то о даркинах в обмен на секрет для победы в соревновании. Возможно, самом главном соревновании в её жизни, но всё-таки. — ...И потому ты решила, что сможешь выведать всё сама?... — голос не-кота проезжается по ушам режущим недовольством, пропитанным, как бисквит, сарказмом, пока Алина, сидя подле одной из каменных горгулий, разглядывает движущиеся внизу точки. Люди с такой высоты кажутся муравьями. Незначительными, слабыми — таких легко раздавить каблуком. Подобное воодушевление, а то и могущество Алина чувствовала лишь единожды. Достаточно давно, чтобы не жмуриться всякий раз при воспоминании о своём провале. — ...И что тебе сказал Мал на это?... — Он не знает. — ...Восхитительно, Алина... Алина крепче сжимает под плащом рукоять клинка из кости и пуще кутается в тени, надеясь, что перемены хватит, чтобы застать Дарклинга и вместе с тем не попасться ему на глаза. Она следит за ним две с лишним недели, но всякий раз, выйдя на след, теряет его спустя пару кварталов, перемещайся он пешком по мостовым, в экипаже или призраком по крышам города. Неудивительно, что послужной список Лорда Церкви столь велик. Он попросту неуловим. И, поэтому, возможно, идея Алины действительно утопична: даже являясь тенью, нельзя поймать другую тень. Хмуро поглядывая на светлеющее небо, она подумывает слезть со своего самовозведённого насеста, когда на краю соседней крыши мелькает знакомый в своей выточенности силуэт. — Разорви меня Пасть, — бормочет Алина, окутывая себя тенями, прежде чем спрыгивает с башни на усеянной зубчатой ковкой парапет, пересекая его в пять огромных шагов, чтобы перепорхнуть на ближайшую крышу. — ...Не подходи слишком близко... — не-кот следует за ней, прежде чем растворяется в одной из теневых клякс. Но Алина и не решилась бы подобраться слишком близко. Дарклинг мог ощутить её присутствие из-за их схожей... природы, помоги ей Ная. Она подбирается к противоположному краю крыши, прячась в тени дымоходов. Дарклинг по ту сторону стоит на парапете, отвернув голову. Алина силится понять, куда он смотрит, пока не раздаётся бой часов, прямиком из Палаццо. Даже на приличном расстоянии от волн грохота кости словно дребезжат, как стёкла в оконных рамах. Встревоженные вороны хлопают крыльями над головой, недовольно каркая. — И что это всё значит? — бормочет Алина, вглядевшись в незыблемый белый купол — сердца, которое она поклялась пронзить в отместку за растоптанную жизнь. — ...Алина... Она хмурится и возвращается взглядом к объекту своих наблюдений, которого... уже и след простыл. — Да чтоб тебя!

***

Овсянка на воде покрывается противной плёнкой в очередной раз, пока Алина оставляет попытки съесть её, то и дело перемешивая несчастную ложкой. Казалось бы, будь у каши возможность, она бы уже взмолилась о скорой смерти. — С опасными силами тягаешься, аколит, — раздаётся над ухом Алины знакомый голос, заставляя рывком обернуться, но нахального шахида уже нет за её спиной. Штурмхонд восседает по другую сторону стола, вертя в руках знакомый клинок из кости с оленьими рогами на эфесе. — Когда-нибудь я отрублю вам руки, — ровно произносит Алина, выхватывая у него оружие. Штурмхонд скалится в ответ во весь рот. Всякий раз чудится, что его лицо вот-вот расслоится на лоскуты: изменится слишком большой и не единожды сломанный нос, а из глаз исчезнет странная пелена, делающая их цвет мутноватым, как болотная тина. — Жаркие обещания, Старкова. Но ты можешь остаться без головы гораздо раньше. Так что или руби сейчас, или прекращай воображать себя котом в погоне за мышью. — Не понимаю, о чём речь. Он несколько раз кивает, как если бы поверил ей, и оглядывает просторный зал. Большинство аколитов уже отправились на занятия, а десницы мелькали в своих одеяниях разве что в проходах, пока Алина сидела и обдумывала свои дальнейшие действия. Дарклинга не стоило ждать раньше, чем на официальном посвящении. Посему, иных вариантов, кроме как продолжить ловить его тень по всему Годсгрейву, не оставалось. К тому же, у неё появилось только больше вопросов: в ту перемену он совершенно точно был в Палаццо. Или, наоборот, направлялся туда, когда Алина снова его упустила. Или же Лорду Клинков нравился вид, что вызывало дюжину сомнений. — Разумеется, — продолжает Штурмхонд. — Но раз об этом знаю я, то... — он не заканчивает, позволяя окончанию мысли расползтись холодным студнем в животе. Мистер Добряк поспешно глотает её страх: прогорклый, словно свиной жир. Алина наклоняет голову. — Это угроза или предупреждение? Взгляд Штурмхонда блуждает по её лицу, будто ища прежние черты, подправленные и искажённые не без помощи Жени. Делающие её, Алину, более миловидной. Завершённой. — Рад, что ты понимаешь разницу, — он жмёт плечами. — Но угрозы мне ни к чему, а вот понапрасну сливать потенциал я не люблю. Алина воровато оглядывается, чтобы убедиться в отсутствии нежелательных свидетелей этой странной беседы. — Не припомню, чтобы была фавориткой во вскрытии замков. — Дело не в задании, — Штурмхонд умыкает её стакан с остатками чая, гоняет по столу из одной руки в другую. Алина уверена: стоит засмотреться и можно остаться без содержимого карманов. — Нужно иметь характер, чтобы бросить вызов Боткину на первом же занятии. Но одного характера мало, чтобы рискнуть следить за Лордом Дарклингом. Тут нужно иметь яйца. Не стальные, но всё же. — Интересный у вас способ отговаривать от дурных идей, — Алина хмыкает, глубоко внутри пряча разливающееся самодовольство. Штурмхонд, наверное, её читает, как открытую книгу. — Ты интересна ему, — и недвусмысленно показывает взглядом на падающие от них тени. В отличие от остальных, тень Алины всегда была темнее, насыщеннее. — Но всякий, кто решался пересечь границу, дорого за это платил. Иногда конечностями. А кто-то даже кожей. Наш Лорд, ты догадываешься, не знает пощады. На мгновение он задумывается. — Хотя, несомненно, его секрет принёс бы тебе абсолютную победу. Именем Матери, да я бы первым захотел его услышать. Алина, не выдержав, смеётся. — Всё ещё плохой способ отговорить меня. — Сам знаю. Алина поднимается из-за стола. Рисковать с опозданиями на уроки шахида песен она не станет. В отличие от туманных предположений о наказании Дарклингом за чрезмерное любопытство, эта угроза вполне материальна. Поразмыслив, она вдруг спрашивает: — Хорошо, а что нужно сделать, чтобы обзавестись стальными яйцами? Штурмхонд ухмыляется, глядя на неё немногим снизу. И кивает на вывешенный список вещей, которые необходимо украсть, чтобы стать его победителем. Многие предметы были вычеркнуты почти сразу, но чем ближе их, несомненно, самый экстраординарный выпуск в мир, как Клинков, тем выше поднимаются ставки. И остаётся не так много вещей, чтобы урвать заветные баллы. Куда вероятнее в процессе их добычи потерять одну из конечностей. Потому Штурмхонд ухмыляется ещё пуще, говоря: — Украсть у Багры её палку, конечно же.

***

Дверь в её комнату разодрана. Хотелось бы, чтобы факт был всего лишь красивым преувеличением, но. Она действительно разодрана. Алина стоит перед ней несколько минут кряду, разглядывая глубокие борозды, прежде чем осознание оказывается настолько ужасающим, что Мистер Добряк издаёт какой-то нечленораздельный звук, пытаясь совладать с нахлынувшим тёмными волнами ужасом. О Пасть. Это ведь следы от когтей. Алина плохо помнит детали, но какова вероятность, что тени Дарклинга способны на нечто подобное? Отчаянно хочется добраться до сигарилл. — ...Доигрались... — возвещает не-кот тоном закулисного рассказчика. Маленькой Алина часто бывала в театрах — ей есть, с чем сравнивать. До того, как её собственная жизнь стала похожа на плохо поставленный спектакль. — ...Или, возможно, кто-то впустил сюда кошку. Может, мне стоит поискать, раз ты абсолютно не желаешь меня слушать?... Хочется дёрнуть его за плоский хвост, но Алина продолжает покачиваться на носках перед злосчастной дверью. Дарклинг мог бы оставить более красноречивый след. Например, располосовать от уха до уха. Располовинить или же вменить наказание, как за нарушение комендантского часа. До сих пор при одном воспоминании у Алины бегут мурашки по коже, пускай вовсе не её подвергли той пытке, отхлестав так, чтобы кожу со спины можно было попросту выбрасывать за ненадобностью. Пускай в стенах Красной Церкви можно было исцелиться практически от всего, воспоминания о пережитой боли померкнут далеко не сразу. Фантомные боли в зажившей руке Алины тому прямое доказательство. — Это предупреждение. Или угроза, — наконец шепчет она, касаясь борозд пальцами. Разодранные волокна так и стремятся влезть под кожу занозами. — Или... приглашение. Не-кот молчит достаточно долго, чтобы решить, что с него хватит разговоров, но он вдруг произносит: — ...Пожалуй, я проглотил слишком много твоего страха. Ведь ты не иначе как сошла с ума... — Определённо. Голос Дарклинга отражается от каждой стены, резонируя: вкрадчивостью, насмешкой; лёгким оттенком интереса опасного, опытного хищника, поймавшего на своей территории слишком уверенного в своих силах сородича. Слишком юного. Чей хребет можно перекусить. Но хребет Алины Старковой даже посмертно встанет поперёк горла её врагам. Пускай Дарклинг им и не был, но она не желала тонуть в своём страхе перед ним, даже если его присутствие давило ей на шейный позвонок. Требуя повиноваться. От неё не ускользает, как он вдыхает, всякий раз оказываясь рядом с ней. Хищно, как если бы действительно мог её разобрать на куски, обглодать каждую кость — до первозданной белизны. Отчего-то верится, что на подобное способны его спутники ночи. Слишком тёмные для него одного, и, о Пасть, Алина правда замечает, с непростительным опозданием: от Дарклинга действительно расходятся две тени. Похожие на пропасти, они разливаются по плитам. «Чем ярче свет...» — И, тем не менее, я всё ещё жива, — в голосе нарастает вызов. И Алина кивает на дверь: — Или это только начало? Растерзаете в назидание? — Напоминание. Дарклинг останавливается рядом. Между ними — шаг, два, три. Алина всматривается в его лицо, режется о каждую черту, прежде чем Дарклинг перехватывает её взгляд, ловя на постыдном разглядывании его шеи. Воображении остроты ключиц под слоями одежд. Зоя как-то хмыкнула за обедом, что не упустила бы возможность разоружить его. Мал тогда закатил глаза, а Алина спрятала смешок в глотке воды. Чудом не подавилась. — Жизнь хрупка, — продолжает Дарклинг. Слабо улыбается, кивнув на дверь. На мгновение Алина почти верит в лёгкость в его голосе. — Но мне любопытно твоё нахальство. Он оказывается слишком близко в одно мгновение. И всё же его хватает, чтобы Алина выхватила клинок и приставила к чужой шее. Не успев задуматься, взвесить последствия своих действий — большую долю своей жизни она защищалась, а после атаковала. И здесь изменять себе не станет. — Но вот в удовольствии растерзать тебя, — Дарклинг смотрит на неё сверху, не чураясь прижатой к открытому горлу стали, — я вряд ли смогу себе отказать. И снова нахлынивает это чувство: липкого, стрекочущего ужаса, волнения, желания убраться как можно дальше или же вслушаться в бархат чужого голоса, в двусмысленность произносимых им фраз. Тень Алины идёт рябью, пока она сама выдыхает шумно и тяжело, надеясь, что вот-вот кто-нибудь появится в проходе. (Надеясь, что всех поглотит в дар Ная и никто не посмеет вмешаться.) — Олень? — Дарклинг скашивает взгляд на рукоять её клинка. Улыбается тонко, остро и с каким-то едва осознаваемым сожалением. Не-кот шипит, когда он ловит пальцем завиток тени на плече Алины. Жест отчего-то ощущается слишком откровенным и интимным. По конечностям разливается странный жар, как если бы он прикоснулся к её обнажённой груди. Её первый опыт был слишком скверным — купленной любовной пьесой на час, чтобы она позволила в сей миг провалиться с головой под лёд желания притянуть Дарклинга к себе ближе, впиться ногтями в его загривок. Разоружить его, сокрушить и... Нечто подобное она и Мал ощутили, подобравшись к Церкви. К самой скучной и неприметной горе на горизонте. Алина желала его с сотрясающей скалы силой: желала его и желала ему смерти. Но то было влиянием «Розни» — ни следа от светлых чувств самой Алины к лучшему другу. Но сейчас испытываемое ею, вывернутое, неправильное, раскалённое, как ашкахская черносталь — окутывает её лихорадкой. По позвонкам стекает расплавленное серебро, когда Дарклинг склоняется, не обращая внимание на то, что клинок царапает ему шею, чтобы прошептать — вызовом и позволением: — Ну давай же, маленькая тень. Разгадай меня.