Осколки памяти

      Память возвращалась не потоком, а уколами — острыми, ледяными осколками разбитого зеркала. Но один такой осколок был самым ярким, самым ядовитым. Он уносил её в ту ночь, когда мир ещё пах не страхом и обманом, а пудрой, магией и надеждой.       Бал в Шармбатоне. Она, Эмили, была на четвертом курсе, и ей едва исполнилось четырнадцать.       Воздух в огромном зале, под куполом, изображавшим звёздное небо Прованса, был густым и сладким, как сироп. Он трепетал от тысяч хрустальных свеч, парящих в вышине, и их свет дробился в призмах, рассыпаясь по стенам радужными зайчиками. Для Эмили, пьянеющей от восторга, каждый из этих зайчиков был частичкой чуда. Звуки оркестра — нежные переливы арф и виолончелей — не звучали, а струились, окутывая танцующие пары шёлковой звуковой вуалью. Она парила в этом потоке, её лёгкое, цвета морской волны платье едва касалось паркета, словно сотканное из самого тумана. Оно переливалось при каждом движении, а её волосы, уложенные в небрежные, но удивительно сложные локоны, пахли летним дождём и яблоками — её маленькая, личная магия, тщательно подобранная для этого вечера.       Рядом смеялась Жюстин. Её золотистые волосы, увенчанные крошечной диадемой из лунного камня, были живым воплощением этого праздника. Она кружилась, запрокинув голову, и её смех звенел чище колокольчиков фей.       — Смотри! — прошептала Жюстин, хватая Эмили за руку и указывая взглядом куда-то в толпу. — Вон он. Снова смотрит.       Эмили почувствовала, как по её спине пробежал тёплый, но тревожный разряд. Она знала, о ком речь. Он стоял у мраморной колонны, будто случайно отстранённый от всеобщего веселья. Его мантия сидела безупречно, а волосы отливали тёмным золотом в свете свечей. Он не пялился, нет. Он наблюдал. И в его взгляде, цвета летнего неба, даже на расстоянии читалось нечто, от чего у Эмили перехватывало дыхание — спокойная, уверенная оценка.       — Перестань, — смущённо прошептала Эмили, опуская глаза.       — Да ладно тебе! — Жюстин толкнула её плечом, и её глаза сияли озорством. — Он из очень знатной семьи. Говорят, его родственные связи уходят корнями к самым тёмным аристократическим родам Европы.       Эмили нахмурилась. В последнее время в «Часе Волшебства», единственной газете, которую разрешалось читать в Шармбатоне, всё чаще мелькали тревожные заметки. Не о Тёмном Лорде — он был повержен, все это знали. Но о странных происшествиях в Англии. О нападениях на маглорождённых учеников в Хогвартсе. Мысль о том, что её младший брат, Алекс, учится где-то там, в эпицентре этих странных и пугающих событий, вызывала у Эмили тихую, ноющую тревогу. Они почти не общались с тех пор, как он уехал — её гордость и его упрямство возвели между ними холодную, молчаливую стену. Но теперь, читая о загадочных нападениях, она ловила себя на том, что вглядывается в групповые фотографии английских студентов на страницах газеты, бессознательно выискивая его знакомые черты.        — Мне всё равно, — солгала она, снова поднимая взгляд.       И он поймал её. Уловил её украдкой брошенный взгляд. И тогда он улыбнулся. Не широко, не навязчиво, а уголком губ, создавая на его щеке ту самую, едва заметную ямочку. Это была обещающая улыбка. Улыбка, в которой читалось: «Позже. Всё будет позже».       Всё было совершенно. Волшебно. Нереально. Эмили ловила на себе восхищённые взгляды, чувствовала тепло рук кавалеров, вкус заколдованного лимонада на языке — шипучий, как сам вечер. Это был миг абсолютной, кристальной гармонии.       Но даже в этом море сияния находились свои трещины. Один из её кавалеров, неуклюжий мальчик с красными ушами, пробормотал, отходя: «Мой отец сказал, чтобы я держался подальше от него. Говорят, его семья поддерживала Тёмного Лорда... и, возможно, до сих пор следует его идеям». А позже, когда она проходила мимо группы преподавателей, она уловила обрывок фразы: «...беспорядки в Англии... даже Министр Магии в Париже выражает озабоченность...» — но тогда она не придала этому значения.       Сиюминутные уколы. Мухи, жужжащие на фоне симфонии.       Позже, когда оркестр заиграл медленный вальс, он внезапно оказался рядом. Не приглашая на танец, он просто протянул руку, и его пальцы едва коснулись её локтя.       — Прогуляемся? — его голос был тихим, бархатным, и он не ждал отказа. — В галерее тише.       Сердце Эмили забилось чаще. Она кивнула, не в силах вымолвить слово, и бросила взгляд на Жюстин. Та, широко улыбаясь, сделала ей ободряющий знак.       Они вышли на залитую лунным светом галерею, примыкавшую к бальному залу. Звуки музыки сюда доносились приглушёнными, словно из другого мира. Воздух был прохладным и свежим после сладкой духоты зала.       — Ты сегодня затмила всех, — сказал он, глядя не на неё, а на лунную дорожку на каменном полу.       — Это платье, — смутилась Эмили.       — Нет, — он повернулся к ней, и его голубые глаза в полумраке казались почти чёрными. — Не платье. В тебе есть свет, Эмили. Настоящий. Редкий.       Он говорил красиво, слишком красиво, и часть её, та, что выросла на предостережениях матери, насторожилась. Но другая часть, юная, жаждущая чуда, таяла.       — Говорят, старые идеи снова набирают силу, — продолжил он, его голос приобрёл серьёзные, почти суровые ноты. — В Англии, да и здесь, во Франции. Наступают времена выбора. Важно оказаться на правильной стороне. Среди сильных.       Его слова висели в воздухе, тяжёлые и недетские. Они были тем самым холодным ветерком, который теперь дул уже не в спину, а прямо в лицо.       — А что такое правильная сторона? — рискнула спросить она.       Он снова улыбнулся своей загадочной улыбкой и мягко провёл пальцем по её оголённому плечу. От его прикосновения по коже побежали мурашки.       — Та, где есть порядок и уважение к традициям. Где такие, как мы, не должны оправдываться за свою силу. Ты почувствуешь это. Когда придёт время.       Он наклонился ближе, и Эмили на мгновение показалось, что он хочет её поцеловать. Но вместо этого его губы почти коснулись её уха.       — Запомни этот вечер, — прошептал он. — Он как последний вздох перед грозой. Цени его.       Он выпрямился, и его лицо снова стало светским и безмятежным, будто ничего не произошло. Но в воздухе повисло предупреждение. Острое, как лезвие, завёрнутое в шёлк.       В этот момент из зала донёсся нарастающий гул, смешанный с криками. Музыка резко оборвалась. Чьё-то испуганное восклицание пронзило воздух. Дверь на галерею с силой распахнулась, и на пороге появилась запыхавшаяся Жюстин. Её лицо было бледным, диадема съехала набок.       — Эмили! — её голос дрожал. — Там... в главном холле... кто-то нарисовал на стене... гигантскую зелёную змею! И подпись: «Наследник... Наследник вернулся».       Лёд пробежал по жилам Эмили. Она посмотрела на него. На его лице не было ни удивления, ни страха. Лишь лёгкая, едва уловимая тень удовлетворения в уголках губ, стёршаяся в долю секунды.