Осколки памяти

      И в тот миг хрустальный дворец её совершенного вечера дал первую, оглушительную трещину.       А через секунду он разлетелся вдребезги.       Резкий, безжалостный скрежет сдвигающейся реальности. Не плавный переход, а порыв, будто плёнку в проекторе порвали. Один миг — искажённые крики из зала, бледное лицо Жюстин, ледяная маска на лице парня. Следующий миг — кромешная тьма, нарушаемая лишь полосами уродливого лунного света, падающими на пол холодных, продуваемых сквозняками каменных коридоров Шармбатона.       Бег. Отчаянный, панический. Её лёгкие, ещё недавно вдыхавшие сладкий воздух бала, горели огнём. Сердце колотилось где-то в горле, вышибая ритм, несовместимый с жизнью. В висках пульсировала боль, а на губах был железный, знакомый до тошноты привкус страха. Её собственное прерывистое дыхание оглушало её, заглушая всё, кроме свистящего из темноты шепота, от которого стыла кровь:       — Сектумсемпра!       Зелёный свет блеснул впереди, рассекая каменную глыбу у них над головами. Осколки гранита брызнули им в лица, царапая кожу.       — Беги! Левее! — прошипела Жюстин, её пальцы впились в запястье Эмили с силой, не свойственной хрупкой девушке. В её глазах, обычно таких беззаботных, был не детский ужас, а холодная, взрослая решимость.       За спиной тень. Длинная, искажённая, скользящая по стенам с нечеловеческой, змеиной плавностью. Пожиратель Смерти. Его маска, белая и бездушная, как обглоданный череп, мелькала в просветах между колоннами, то появляясь, то исчезая в тенях. Каждый раз, когда Эмили оборачивалась, ей казалось, что он ближе.       Жюстин резко дёрнула её, отталкивая в узкий, тёмный боковой проход.       — Беги к выходу в парк! Подними тревогу! — её шёпот был сломанным, но твёрдым. В нём слышалось приказание.       — Но я не могу тебя оставить!       — Беги, чёрт возьми! — оттолкнула её Жюстин с такой силой, что Эмили едва устояла на ногах.       И Эмили побежала. Предательски, подло, под крики совести, которые тонули в рёве собственной крови в ушах. Ноги были ватными, подкашивались, цепляясь за собственную юбку. Она молилась всем богам, которых знала, пытаясь вызвать хоть крупицу того счастья, что испытывала час назад. В памяти всплывал смех Жюстин, тот самый, с бала, чистый и звонкий, но он тонул в чёрном, вязком море страха, захлёстывающем разум.       Свист в темноте нарастал. Тень отделилась от стены и поплыла за ней, легко и неспешно, будто хищник, знающий, что добыча не уйдёт.       «Нет, нет, нет...» — стучало в такт сердцу. Она не могла так оставить Жюстин. Она не могла умереть здесь, в холодном коридоре, в своём красивом платье цвета морской волны.       Она резко остановилась, развернулась, сжав в дрожащей руке палочку. Сквозь панический туман в голове пробилась единственная мысль — заклинание защиты, света, надежды. То, чему их учили на всякий случай. Счастливая мысль, нужна счастливая мысль.       Вспомнила его улыбку. «Позже. Всё будет позже». Но теперь эти слова отдавались ледяным эхом. Вспомнила танец. Но музыка казалась такой далёкой. Страх выедал всё.       — Экспекто патронум! — выкрикнула она, и голос её сорвался на визг.       Из кончика палочки вырвался лишь бледный, полупрозрачный пар. Он жалко клубился в воздухе, пытаясь обрести форму, и на мгновение ей показалось, что это что-то огромное, крылатое… но потом он погас, словно его задули. Неудача была горькой, как пепел, обжигающей горло. Патронус не сформировался, ушёл. Ушёл с её мольбой о помощи, в никуда, оставив её одну перед надвигающейся тенью.       Из темноты донёсся низкий, насмешливый смех. Пожиратель был уже близко.       «Нет! — яростно пронеслось в голове, стиснув зубы до хруста. — Не может этого быть! Не теперь! Не здесь!». Горечь и стыд сменились внезапной, ослепляющей яростью — не злой, а чистой, рождённой отчаянием и ненавистью к собственной слабости. Эта волна гнева выжгла остатки страха и сомнений, заполнив всё её существо стальной решимостью.       И прежде чем тень успела накрыть её окончательно, она взмахнула палочкой снова, вложив в движение всю силу своего неповиновения, всей своей ярости за разрушенный вечер, за брошенную подругу, за свой собственный ужас.       На этот раз палочка будто прожгла воздух. Вместо пара из неё вырвалась узкая, но ослепительно яркая струя серебристого света. Она сгустилась в крошечный, не больше грецкого ореха, шар, который завибрировал в воздухе, словно живое, трепещущее сердце. Внутри него пульсировал тот самый свет — тёплый и обнадёживающий, вопреки всему.       Эмили почувствовала, как её воля, её срочная, отчаянная мольба, перетекают в это сияющее ядро. Она не произносила слов вслух — они рождались в её сознании, обретали форму и вплетались в саму суть заклинания. «Пусть он найдёт тебя. Предупреди его. Опасность. Помоги нам.»       Светящаяся жемчужина, получив мысленный приказ, дрогнула и рванулась прочь. Она пронзила тьму, оставляя за собой короткий, угасающий серебряный след, и помчалась сквозь стены, сквозь расстояние — нести её отчаянный крик о помощи тому, кому он был предназначен. Единственному, кто пришёл ей на ум в этот миг паники.       На мгновение в коридоре воцарилась тишина. Серебряный след погас, и тьма снова сомкнулась вокруг, став ещё гуще, ещё враждебнее. Но в груди у Эмили теплилась крошечная искра — искра надежды, что её крик был услышан.       И тут из того прохода, где осталась Жюстин, донёсся не крик, а короткий, обрывающийся стон.       И следом — нарастающий скрежет шагов. Уже не одного, а нескольких. И они были направлены прямо на неё.       Она побежала снова, не разбирая пути, ведомая инстинктом загнанного зверя. Её ноги, не чувствуя под собой пола, понесли её вверх по лестницам, в жилые крылья замка. К единственной двери, в которую она могла постучать. К двери в его комнату. Парня со смеющимися голубыми глазами. Её летней тайны. Её тихого обожания.       Она ворвалась внутрь, едва не высадив дверь плечом.       Он стоял посреди комнаты, будто ждал. Комната была погружена в полумрак, лишь одинокая свеча на столе отбрасывала трепещущие тени на его бесстрастное лицо.       — Свобода! — её голос сорвался на визгливый шёпот. Она задыхалась, слёзы текли по лицу, смешиваясь с пудрой и оставляя грязные дорожки. — Помоги! Там Жюстин… пожиратель… он её поймал!       Она схватила его за рукав дорогой, отутюженной мантии. Её пальцы, липкие от страха и пота, оставляли на тёмной ткани мокрые пятна. Он не отреагировал. Стоял неестественно прямо, словно манекен. Его лицо, обычно живое, тёплое, с той самой ямочкой, сейчас было маской. Прекрасной, отточенной, но мёртвой. Выточенной изо льда и мрамора.       — Успокойся, Эмили, — его голос был ровным, бархатным, но в нём не было ни капли тепла, ни тревоги. Он звучал как заученная фраза. Она, ослеплённая ужасом и слепым доверием, не заметила этой искусственности. Не увидела, как его правая рука, скрытая в складках мантии, сжимает рукоять изящного кинжала — фамильную реликвию, лезвие которого отливало холодным, лунным светом, зловещим эхом повторяя сияние диадемы Жюстин.       — Но она же… мы должны… — она пыталась говорить, но слова застревали в горле комом, продираясь сквозь рыдания.       — Всё будет хорошо, — коротко, почти по-деловому бросил он и сделал шаг к ней.       Она ждала объятия. Утешения. Опоры. Вся её избитая душа потянулась к этому призраку безопасности.       Вместо этого последовал быстрый, отработанный взмах. Небольшой, но невероятно точный. Глухой, влажный звук, будто режут спелый плод. Сначала она не поняла. Лишь ощущение странного толчка, глухого удара в животе. Потом — острая, разрывающая агония, белая и слепая. Удар был настолько неожиданным, настолько чудовищным, что крик застрял где-то глубоко внутри, не в силах пробиться сквозь шок. Она только ахнула, коротко и бессмысленно, и её ноги подкосились, перестав слушаться.       Он поддержал её, медленно, почти бережно опуская на холодный каменный пол. Его движения были отточены, как у хирурга. Она смотрела ему в лицо, ища хоть что-то — боль, злобу, сожаление. Но в его глазах не было ничего. Лишь холодное, безразличное исполнение долга. Пустота, страшнее любой ненависти.       — За… почему? — выдохнула она, чувствуя, как тёплая, липкая влага растекается по тонкой ткани платья, окрашивая нежный цвет морской волны в уродливый, тёмно-багровый цвет.       Он наклонился ниже, его губы почти коснулись её уха. Его дыхание было прохладным, как ночной ветер с галереи.       — Это необходимо. Для Великой Цели. Прости, — его голос дрогнул на последнем слове, но лишь на микроскопическую долю секунды, будто крошечный дефект в идеальной записи. Потом он вытер клинок о её платье, оставляя алый, кощунственный мазок, и его пальцы потянулись к её шее. Они нащупали холодный металл кулона — подарок бабушки. — Мне нужен он.       Тьма нахлынула стремительно и безжалостно, поглощая её с одним-единственным, невысказанным криком на устах: «Нет!». Последним, что она ощутила, была не боль, а запах. Запах его дорогого одеколона, смешавшийся с медным, первобытным запахом её собственной крови.       И в этой горькой, отравляющей сладости окончательно растворились и пудра, и магия, и надежда.