Жертва номер 13

Джуниор не шевельнулся. Его руки продолжали осторожно гладить Дэйва по волосам, не смея нарушить ту зыбкую тишину, которая вдруг воцарилась между ними. Казалось, что сама комната сдерживает дыхание, чтобы не разрушить момент, когда все маски сняты. - Ты ведь знаешь, - начал Дэйв, не поднимая глаз, - что это неправда. Джуниор молчал. Он видел каждый мускул лица Дэйва, каждую морщинку страха и усталости, которую тот скрывал за маской монстра. - Любовь нельзя вырезать, - продолжил Дэйв, едва слышно. - Нельзя пришить. Нельзя заставить остаться. Я пробовал. Он тихо усмехнулся, и в этом звуке не было ни радости, ни злобы, только усталость, как у человека, который всю жизнь искал то, что невозможно найти. - Если человек остаётся, потому что не может уйти… - Дэйв замолчал. - Значит, он уже не человек. Джуниор ощутил холодок страха, но не от Дэйва, а от того, что понимание пришло слишком поздно. Он видел, как перед ним не «бог», не «монстр», а человек, лишённый возможности быть любимым просто так. - Ты единственный, кто увидел меня, - тихо произнёс Дэйв, наконец подняв глаза. - Не бога. Не монстра. Меня. И именно поэтому ты не сможешь остаться. Дэйв резко вырвался из объятий парня, и направился в другую комнату. Его шаги были уверенными, размеренными. Джуниор почти слышал, как в каждой поступи Дэйва сжимается напряжение, будто он держит весь мир на кончиках пальцев. - Прости, - донеслось из комнаты. - Я правда хотел быть другим. Взгляд Мастейна был странно спокойным, пугающе ровным. В нём не было крика, не было ярости, только та тихая, смертельная решимость, которую Джуниор никогда не видел раньше. Когда он прошёл мимо, воздух за его спиной словно сгущался. Последний контроль был утерян. Не над жертвами, не над миром, а над самим собой. Джуниор последовал за ним, словно закованный в ледяной туман, не в силах пошевелиться. Комната была погружена в полумрак, лишь слабый свет уличного фонаря пробивался сквозь пыльное окно, рассыпаясь на полустертые контуры мебели. Каждый звук казался огромным. Дыхание, шорох одежды, удары сердца, всё отзывалось гулким эхом внутри его черепа. Он ощущал, как каждая клетка тела сжимается, предчувствуя надвигающуюся трагедию. Дэйв сидел на подоконнике, спиной к комнате, и казалось, что он растворяется в тени. Его фигура была напряжённой, каждая мышца кричала о внутренней борьбе, которую невозможно было разгадать. Джуниор видел его профиль, строгий, острый, словно выточенный из тьмы. Внутри него что-то дрожало, и Джуниор ощущал эту дрожь, как чужое сердце, бьющееся синхронно с его собственным. - Я пытался… быть тем, кого можно любить, - тихо произнёс Дэйв, почти шёпотом. Его голос дрожал, как тонкая ниточка, удерживающая всё существо вместе. - Но всё, что я делал… - он замолчал, тяжело опуская голову, - разрушало всё вокруг. Слова застопорились на губах Джуниора. Он хотел что-то сказать, крикнуть, остановить его, но горло будто сжалось железным кольцом. Взгляд Мастейна поднялся, и Джуниор увидел глаза, полные пустоты, безумия и боли, казавшейся бездонной. В этом взгляде отражалась вся его жизнь: одиночество, страх, ненависть к миру и к себе самому, и одновременно непримиримая потребность быть замеченным. - Я не знаю, кто я… и не хочу оставаться здесь, - выдохнул Дэйв, поднимаясь на ноги. Каждый шаг был тяжёлым, как прощание с самим собой. Джуниор почувствовал, как воздух в комнате будто плотнеет, сжимая грудь. Он замер, увидев, как Дэйв держит нож. Но это был не инструмент агрессии к другому - это был символ его собственного стремления освободиться от боли, от одиночества, от невозможности быть любимым. Лезвие мерцало в слабом свете, и Джуниор видел в нём всё отчаяние этого человека: желание уйти из мира, который никогда не понимал. - Прощай… - тихо прошептал Дэйв, глаза устремив в окно. В отражении стекла мерцала его фигура, и Джуниор увидел всю трагедию человека, который никогда не знал тепла, никогда не чувствовал принятия. Мир замер. Время растянулось до невозможности. Каждый вдох Джуниора был пронзителен, каждый звук был оглушителен. Мастейн сделал шаг, потом ещё один, и казалось, что комната держит его дыхание, будто сама вселенная наблюдает за этим последним актом. Джуниор отчаянно хотел кричать, но из груди вырвался лишь хриплый звук, растворившийся в пустоте. В следующую секунду фигура Мастейна исчезла из поля зрения. Тишина, густая и безжалостная, заполнила комнату. Сердце Джуниора колотилось, дыхание застыло, и в груди оставалась пустота, которую невозможно было заполнить словами или действиями. Он подошёл к окну, прижался лбом к стеклу. Там, где ещё мгновение назад стоял Дэйв, был лишь холодный, чужой свет улицы. Джуниор закрыл глаза, и слёзы сами покатились по щекам. Внутри поселилась безысходность, которую нельзя было пережить, лишь принять. Сквозь тишину до него донёсся едва уловимый, будто эхо, голос Дэйва: «Я лишь хотел, чтобы меня любили… и, может быть, теперь я свободен». И этот шёпот повис, как последний аккорд в пустой комнате, оставляя Джуниора с сознанием того, что он видел не просто смерть, он стал свидетелем освобождения души, раздавленной собственной болью. Сквозь слёзы Джуниор понимал, что мир никогда не будет прежним. И где-то внутри него родилась одна горькая, неизгладимая мысль. Он стал единственным, кого Дэйв действительно отпустил.