Гнездо

      На пятнадцатой неделе живот только-только стал заметен. Северус почувствовал такую щемящую, буквально смертельную нежность, что не мог и вздохнуть. Как он мог ещё утром злиться на эту удивительную девушку? Как он мог, поддавшись гневу, сказать то, за что сам бы себя не простил? Как он мог оскорбить и обидеть ту, что носит его ребёнка?       Ему было совестно. Снова.       "Зелья не действовали. Мы дали ей маггловские успокоительные. И снотворное."       Гарриетт спала беспокойным сном, свернувшись калачиком. Блестящий антрацитовый шёлк волос прятал красные опухшие веки, под которыми судорожно метались зелёные глаза.       "Пришлось вызвать колдомедика. Ленц сказал, что она могла потерять ребёнка."       Белла выглядела измученной. Сильнее, чем он её видел тогда в Визжащей Хижине. Его любимая. Жена, которая по его же, Северуса, вине могла потерять их ещё нерождённого ребёнка.       "Им нужна твоя магия."       Северус бессилен перед той, что любит больше всего на свете. Страшно даже коснуться. Магия, дикая, словно зверь, выпущенный на свободу, рвалась к той, что стала его личным солнцем. Гарриет расслабилась, когда её окутало родное тепло.       Как подкошенный, Принц опустился на колени перед диваном и уткнулся в живот, который Поттер-Блэк обхватила руками.       — Старый дурак. Прости. Прости меня, Белла. Если сможешь...       Его молодая огненная Леди, чьих слёз, как ему думается, он нисколько не стоит. Северус до сих пор считает, что он лишь наглый самозванец в жизни легендарной волшебницы. И каждое "люблю" звучащее из её прекрасных уст кажется сворованным. Будто и не ему предназначалось.       Как настойчиво Лорд Принц осаждал эту каменную, ледяную внешне, крепость, из бойниц которой иногда горел тёплый домашний свет. Когда-то Северус проник лишь на порог и не смог забыть, отступиться от этого уюта, ласкающего уставшую душу. Гарриетт Беллатрикс любит страстно, упоительно, дурманяще, всем своим противоречивым существом. Так сладко. Казалось, она одна может любить за двоих. Вот только реальность, обрушившаяся в единый момент, в единое микроскопическое мгновенье, оказалась такой горькой, такой... уничтожающей. Его любимой гриффиндорке тоже нужно было тепло, любовь, которые он, Северус Принц, попросту не умел давать. За огромной монолитной стеной пряталась маленькая девочка, которой перепал лишь мизер любви и заботы.       — Моя маленькая змейка, я так люблю тебя. Прости, что так редко говорю это. Самое дорогое, что у меня есть...       Зельевар дышал и не мог надышаться той, что буквально стал боготворить, целовал ледяные пальцы и ладони, целовал тугой, ещё небольшой живот, где теплилось их общее дитя. Мужчина не услышал — почувствовал сиплый вздох, на грани с всхлипом. Изящная ладошка неуверенно отстранилась от тщательно оберегаемого кокона жизни и огладила шершавую от лёгкой щетины щёку. По лицу Беллы стекали мелкие хрусталики.       — Сев...— робко, тихо, но так нежно.       — Прости меня. Я идиот. Я так виноват...       — Сев, не надо. Я знала с кем связывала жизнь. Просто гормоны...       — Это не оправдание. Я сделал тебе больно. Опять. Где же твоя гордость, моя Ядовитая Леди?       — А зачем мне гордость с тем, кого я люблю больше жизни?       Так просто. До сих пор не верится, что у него есть та, что оживляет обсидиановые глаза, превращая их в горячий терпкий горько-сладкий шоколад. Та, что нежно треплет чёрные, цвета воронова крыла, волосы, заплетает нелепые косы, которые так не хочется расплетать, если говорить откровенно. Та, что своим искристым смехом утапливает в счастье.       Она словно острейший стилет для врагов и нежнее пуха для близких. Для семьи. Для тех кто дорог.       — Сев. Пошли домой.       Дом. Как тепло стало звучать это слово, когда Белла стала жить в Принц-Меноре. С тех пор, как не стало Эйлин. Спустя многие-многие годы...       — Идём, родная...       — Поставь меня, сама пойду.       — Я хочу и буду носить тебя на руках.       Ведь так Северус ощущает себя целостно. Это самая ценная, приятная ноша и ответственность в его жизни. Особенно, когда она удвоилась.