Исключение

Эх, прекрасная университетская пора. Ей можно посвящать оды, восхваляя ту свободу, в которую окунаются только что закончившие школу уже не школьники, но и ещё не студенты. Это пьянки до самой ночи, да будут благословлены те несчастные (а может, даже наоборот счастливчики), живущие в общаге, всё-таки забираться в окно после комендантского часа не очень удобно, а друг не всегда может приютить очередную пьяную тушу. Это «Ай, ещё неделя есть, позже начну учить» с характерными стонами негодования и ускоренной зубрёжкой в ночь перед экзаменом. Это любимое «Го прогуляем» с ещё более любимым «А го». Это отдельный период в жизни, который означает начало взрослой жизни у ещё не взрослых студентов (давайте не будем брать в счёт тех, кому пришлось повзрослеть раньше времени). Не мудрено, что многие обожают посвящать свои рассказики, повести и романы этой прекрасной, самой лучшей, восхитительной поре стресса перед сессией и неконтролируемому ужасу перед неадекватными преподавателями с их завышенными требованиями. Всё же… прекрасная пора. Каэдэхара Кадзуха книжек студенческой поре не посвящал, да и не планировал особо. Я вам больше скажу, он даже не ждал от нее чего-то особенного, в животе не крутилось какое-то сладкое предвкушение, а в ночь перед отъездом в общагу ему спалось так же, как и обычно, он не крутился, не вертелся, гадая, кто будет его соседом, не мечтал о красивых одногруппницах. Просто спал, забылся обычным серым сном, как будто завтра его ждёт самый простой, обыкновенный день. И вот сейчас, стоя перед дверьми общаги самого знаменитого (просто единственного) в Сумеру университета творческой направленности, парень как-то даже не волнуется, лишь крепче перехватывает висящую на плече сумку и смело шагает внутрь. Бредёт по бесконечным коридорам, не гадая, какая будет у него комната, лишь с интересом рассматривает узорчатые стены, удивляясь тому, как бездарно архитекторы пытались сделать это место элегантным и аристократичным. Получилось вычурно и вульгарно — витиеватые бордовые рисунки на потрескавшихся бетонно-голубых стенах и стёртый линолеум в розовые ромбики — аж в глазах рябить начало, и это Кадзуха ещё не поднимал взгляд на потолок. В общем, он пока решил воздержаться, чтобы окончательно не впасть в уныние от этого жуткого места. Офигеть он ещё успеет, об этом ему уже как минимум говорят полуразрушенные статуи львов или кицунэ в углу каждого коридора, вероятно, привезенные из Ли Юэ и Инадзумы для колорита. Больше похоже на свалку, если честно. — Ой, ты же Кадзуха, да? — на одном из поворотов Каэдэхара удачно не сталкивается (мы не в корейской дораме) с низенькой, крохотной девушкой с забавными каштановыми хвостиками и шапкой, подозрительно похожей на ту, которую обычно носят шофёры. Не, вообще её можно назвать милой, даже очень, но Кадзуху упорно отталкивает немного безумная, не обещающая ничего хорошего улыбка и цветочки в глазах (их на самом деле нет, просто её карие глаза так и цветут, опутывая лозами). — Да, — склоняет голову в приветствии, кротко улыбаясь, — Кадзуха Каэдэхара, а т- — Я Ху Тао, будем знакомы, — парень удивлённо смотрит на плечо, которое только что смачно шлёпнули ладошкой, и поражается той силе, что кроется в хрупких ручках этой необычной девушки, — я покажу тебе твою комнату, — а девушка тем временем гордо задирает подбородок (разве что в гордую стойку смирно не становится) и снисходительно улыбается. — Ты же из Инадзумы прибыл, да? — Кадзуха даже при большом желании не успел бы ответить. — А я из Ли Юэ, учусь тут на патологоанатома на третьем курсе, так что, — вываливает всю нужную и ненужную информацию на бедного студента, утягивая его за собой в сплетение коридоров и комнат, — можешь обращаться ко мне, если убьёшь кого-то, я помогу замести следы. Кадзухе хочется тактично отметить, что он, собственно, очень даже миролюбивый и убивать никого не планирует, но Ху Тао всё равно его не послушает, что стало понятно через пять секунд после их встречи, поэтому он просто молча кивает, позволяя девушке вести себя за собой и сворачивать его уши в трубочку. — Ты чего такой молчаливый, кстати? Стесняешься что ли? — да ну, что ты, ты просто не даёшь ему и слова вставить. — Не стесняйся, я не кусаюсь, — и улыбается, снова мощно похлопывая бедного Кадзуху по плечу своей чугунной ладошкой. — Всё в порядке, — вежливо отвечает парень, когда наконец-то представляется возможность, — я не стесняюсь, просто перевариваю информацию, — неторопливо, в отличие от тараторящей Ху Тао, поясняет, улыбаясь одними уголками губ. — А, о, — новая знакомая внезапно замирает на пару секунд и делает несколько шагов назад, чуть ли не врезавшись в также замершего на месте Кадзуху, — чуть не прошли твою комнату, — объясняет с виноватой улыбкой недоумевающему парню. — Вот, проходи, а нет, стой, не проходи, — ключ, как назло, застревает в замочной скважине и не хочет вертеться, отчего девушке приходится приложить немало усилий, чтобы с хрустом и скрипом провернуть его до заветного щелчка — хотя Кадзухе больше кажется, что это был не «заветный», а уже «прощальный» щелчок. И, о архонты, чуть ли не вслух говорит Кадзуха, заходя в комнату: если сделать генеральную уборку, то жить тут сможет разве что хиличурл… Но учитывая обстановку за стенами этой комнаты, делает вывод юноша, перешагивая через комок земли на полу — жалобы вряд ли что-то изменят, поэтому просто надо найти место, где можно скинуть вещи, не боясь изгваздать их в чём-то. — Ты пока живёшь один, — копошится за его спиной Ху Тао, — может, позже кого-то подселят, а пока наслаждайся, — всего секунда и этот ураган с хвостиками уже стоит в дверях, готовый распрощаться с Кадзухой и побежать дальше мучать новоприбывших. — Общага закрывается в девять, так что после попасть можно либо через окно, что в твоём случае проблематично, — Ху Тао кивает на окно, покрытое слоем пыли и заляпанное отпечатками чужих, вероятно, на тот момент липких пальцев, намекая, что на третий этаж карабкаться будет неудобно, — либо никак, ночуй на лавочке. Открывается в семь утра. Собственно, с девяти до семи шуметь запрещено, комендант у нас строгий, вышвырнет без разбирательств, так что старайся не чудить. Туалет и душевая находятся на каждом этаже, выходишь из своей комнаты и идёшь налево до упора, там будет табличка, увидишь. Советую вставать пораньше, если не хочешь стоять в очереди или мучиться от того, что горячей воды не хватило, у нас бойлеры, — каждое слово Ху Тао словно мощный удар топором по хиленькой берёзе. — Тараканов травить не пытайся, а то получишь нагоняй от остальных, уже пытавшихся студентов. Только деньги потратишь и провоняешь всю общагу этим гадким средством — оно одно на всё Сумеру, — последнее срубает её под корень. — Расписание тебе утром выдаст Бэй Доу, её можно найти на кухне примерно в 7 утра, она похожа на пиратку, ну… точнее у неё один глаз повязкой закрыт, ты точно её узнаёшь, вот. Остальное тоже объяснит она, вопросы ещё какие-нибудь есть? Да, есть, какого хиличурла тут такая ху… плохая организация? — Мне казалось, — Кадзуха задумчиво проходится по комнате, — что СумГТУ — это только творческий университет, — и вопросительно смотрит на недоумевающую Ху Тао. Она выгибает бровь, мол: «Ну да, а что не так?». — Ты патологоанатом, — ну так, на всякий случай напоминает парень. — А, ты об этом, — девушка даже смеётся, облегчённо махнув рукой. — Ну, общежитие общее для всех университетов Сумеру, — «Вот тебе и страна знаний», — обречённо думает Кадзуха, — а я расселитель, поэтому показывать комнаты прибывшим, и объяснять правила — моя обязанность, — «То есть это она меня сюда», — Каэдэхара удручённо осматривает своё новое жилище: «поселила… понятно», — а вот все остальные вопросы, касаемо твоего университета, уже задавай Бэй Доу. — Я понял, спасибо, — смысла возмущаться нет, как понимает Кадзуха, да и Ху Тао совсем не виновата, что знаменитое Сумеру оказалось той ещё… непросветной дырой, отчего Каэдэхара просто угрюмо вздыхает и машет на прощание ладошкой, вежливо улыбаясь. Ху Тао растворяется так же быстро, как и появляется, а Кадзуха просто устало плюхается в единственное во всей комнате более-менее живое кресло и тихо смеётся. О архонты, какое счастье, что он не строил воздушные замки по поводу своего обучения. А то сейчас его задавило бы обломками. — Чтобы сделать это место жизнепригодным, — парень ставит локоть на подлокотник и опирается щекой о ладонь, оглядывая комнату, — нужно будет скупить все моющие средства в хозяйственном магазине, — обращает внимание на стоящий рядом столик и с интересом дёргает за ручку встроенного в него ящика — она отваливается, — хотя нет, чтобы сделать это место жизнепригодным, придётся его снести, — кресло жалобно трещит под Кадзухой, угрожая вот-вот развалиться. Парень вскакивает с него как ошпаренный и прижимается спиной к стене, надеясь, что так он ничего и нигде не сломает, — и отстроить заново, — заканчивает куда веселее, чем начинал, и нервно смеётся, глядя на трещину на ножке того самого кресла, где и сидел юноша пару секунд назад. Как же хорошо, что Каэдэхара Кадзуха, новоиспеченный студент СумГТУ, вовсе не пессимист, он скорее реалист с большой долей оптимизма, оттого и принимает все трудности и невзгоды с кроткой улыбкой на губах и львиной долей терпения и смирения. Даже сейчас, находясь в, казалось бы, просто ужасной, отвратительной ситуации (камон, как он будет тут жить, если всё, что не тронет Кадзуха, рассыпается в порошок?), ему хочется верить, что всё, в принципе, не так уж и плохо. Ну, объективно, с ним случались вещи и похуже, и на крайний случай можно поспать на полу. Время идёт быстро за уборкой, особенно если к этой самой уборке приурочена починка всего, что успело сломаться во время и до уборки (хотя починкой это назвать трудно, если учитывать то, что Кадзуха просто использовал самое популярное народное средство — скотч, уверив себя, что в следующий раз он купит молоток и гвозди, а потом вобьёт этим молотком те самые гвозди в голову главного в общежитии). В общем, когда комната уже перестаёт быть похожей на пещеру, по которой прошёлся лавачурл с громовым шлемом, Каэдэхара внезапно понимает, что, во-первых, он увлёкся, во-вторых, ему завтра на пары, в-третьих, в общежитии подозрительно тихо. Ху Тао там вроде говорила, что после девяти шуметь нельзя — юноша бросает взгляд на висевшие на стене круглые часы, с удивлением отмечая, что они, в общем-то, работают — а сейчас как раз 21:37, получается, что правила тут и правда стоит соблюдать, раз все галдящие студенты дружно заткнулись и разбрелись по комнатам. Это радует, получается, что Кадзуха сможет заниматься своими делами после девяти, не боясь, что его потревожат. Нет, это не то, чтобы радует, это приводит в восторг, и парень быстро достает свою потрёпанную тетрадку из рюкзака со стареньким, миллион раз поточенным, оттого и коротким, карандашом и настолько осторожно, настолько это возможно, ложится на кровать — та всё равно угрожающе скрипит. Пришло время творить — юноша раскрывает старенькую тетрадь, любовно проводя кончиками пальцев по записям, некоторые перечитывает вслух, раздумывая над нужным словом, некоторые просто зачёркивает, немного хмурясь, и в общем-то уходит в поэзию с головой. — Блять, ты совсем страх потерял?! — именно это Кадзуха чуть не записывает в свою тетрадь с непривычки, но следующий за этими словами грохот тут же отрезвляет его, и юноша разочарованно откладывает карандаш в сторону, вслушиваясь в происходящее за стенкой… в коридоре. Не, он правда наивно полагал, что в общежитии, полном студентов с бурлящей свободой в крови, все будут сидеть и послушно учиться или просто спать, как только стрелка часов укажет на заветную цифру 9? Наивный… — Я убью тебя нахрен, понял?! — если бы не смешки других студентов да редкие похлопывания в ладоши, можно было бы подумать, что там реально кого-то убивают. Какая-то возня и стук тел о стенки, или об пол, о, только что, кажется, в каменную статую льва влетели. И, судя по болезненным стонам, весьма неприятно влетели. В голове как нельзя кстати всплывают слова Ху Тао: «Можешь обращаться ко мне если убьёшь кого-то, я помогу замести следы». А что если она не шутила…? Именно с такими мыслями Кадзуха решается выглянуть в коридор и посмотреть, что за шоу происходит по ощущениям прямо перед дверью его комнаты. Ну, Каэдэхара уже давно убедился, что судьба ему не особо благоволит, поэтому, когда, открывая дверь, он с размаху заезжает по затылку одному из зачинщиков драки, то даже не особо удивляется, только лишь торопливо присаживается перед корчащимся от боли парнем и участливо спрашивает: — Ты в порядке? — пареньку на вид лет четырнадцать, не больше. Коротко стриженные тёмно-фиолетовые волосы, спутанные после драки и забавно торчащие в разные стороны, а на белой рубашке с каплями крови, капающей, вероятно, из носа (или губы, Каэдэхара не умеет определять по виду капли откуда сия была взята) не хватает пары пуговиц. В общем, выглядит он паршиво, отчего Кадзухе становится его ещё больше жаль. — Прости, я не специально. Сильно ушибся? — Блять, — тот недовольно стонет, с силой натирая ушибленный затылок, — какого хрена ты открыл эту дверь? Тебе, блять, жить надоело, я не понимаю? Агрх, — пытается встать на ноги, но лишь ещё больше морщится и отбивается от заботливых рук Каэдэхары, пытающихся помочь парню подняться. — О архонты, ты мой герой, ха-ха-ха, — за спиной пострадавшего материализуется рыжий высокий парень, как позже понимает Каэдэхара, второй зачинщик драки, судя по его хоть и менее, но помятому лицу. К слову, рубашка его была целой, все пуговицы на месте, так что, делает вывод Кадзуха, этот рыжий вышел бы победителем в драке и без преждевременной помощи нашего героя. — Скарамучча, родной, ха-ха-ха, — второй драчун, как мысленно окрестил его Каэдэхара, присаживается на корточки перед тем самым Скарамуччей и заботливо гладит его по макушке, — ты в порядке? Тебе подуть на ранку? Я могу принести лёд, ха-ха-ха. — Отъебись, — злобно цедит сквозь зубы пострадавший, упорно поднимаясь на ноги и отпихивая своего нерадивого помощника в сторону. Кадзуху точно также отпихивает, хотя тот вообще стоит в стороне и никого не трогает, решив, что лучше ретироваться подальше, а не вступать в конфликт с этим злобным пёсиком — похож на маленькую лающую на всех подряд чихуахуа, которая расплющится от мелкого щелбана. Вот так и Скарамуччу расплющило дверью. — Ох, какой же он злобный, — наигранно досадно причитает рыжий парень, делая пару шагов в сторону всё ещё недоумевающего Каэдэхары. — Ты не обращай на него внимания, Скарамучча всегда такой, у него весь мир виноват, кроме него одного, — кладёт руку на плечо юноши и дружелюбно улыбается. — Я Аякс Тарталья из Снежной, — у Кадзухи даже мурашки по коже пробегают при упоминании самого холодного региона Тейвата, — а ты? О архонты, я точно должен узнать имя того, кому удалось навалять Скарамучче и не получить сдачи, — и снова заливается смехом, хватаясь за свой живот. Кадзуха только сейчас, кстати, замечает, что вокруг них собралось приличное количество зевак. И самое жуткое, что все они смотрят на него с неприкрытым восхищением. Видимо, понимает парень, его дверь проехалась по затылку местного хулигана. — Каэдэхара Кадзуха из Инадзумы, — тем не менее, на приветствие отвечает, протягивая ладонь для рукопожатия. — Ого, вас выпускают из Инадзумы?! — Тарталья совершенно искренне удивляется, пожимая руку в ответ — Кадзуха вздёргивает бровь в немом вопросе. — Мне кажется, ты на всё сумеровское общежитие один из Инадзумы, остальные из других регионов, — охотно поясняет Аякс, — о вас даже легенды ходят, между прочим. Ну вот, обречённо думает Каэдэхара, оглядывая всех собравшихся тут зевак и самого Аякса, светящегося какой-то неестественной радостью, плакали мои спокойные студенческие дни. Видимо, теперь его запомнят, как парня, который подарил Скарамучче поцелуй с дверью в первый же день своего прибытия из Инадзумы. Замечательно. Добро пожаловать в Сумеру, как говорится.