Драко Малфой и Я

День катится к закату. Люди катятся к чертям. Передо мной сидит Драко Малфой. По-прежнему некрасивый и по-прежнему беловолосый. По-прежнему имеет хоречье узкое лицо, но, верно, впервые за свою жизнь коротко стрижен. У него ломкая шея и заостренные худые плечи, которые он не устает поочередно поднимать нервозно. На нем светлая рубашка, рукава подкатаны до локтя. Правой рукой, с пальцами, согнутыми, будто в кулак, он постоянно вертит на весу, будто пытаясь стряхнуть с запястья с выпирающей косточкой несуществующие часы. Он встряхивает рукой еще и еще, а эти несуществующие часы все не падают ближе к локтю. Левая его рука, по сравнению с правой, мертвая, будто серебряная рука Петтигрю, недвижимо лежит передо мной на столе ладонью вверх. И я не могу на нее смотреть, потому что считаю, что отвести сейчас взгляд, неважно как – гадливо, испуганно и с выражением превосходства на лице, будет самым бабским поступком в моей жизни. Его рука похожа на руку манекена, брошенного в огонь – покореженная и покрытая оспинами, рубцами и засечками. Кожа слегка розоватая, новая, чистая, но уродливая безмерно.        Я терплю это место, потому что оно совершенно лишено типичной для всех этих пабов, кафе и ресторанов суетливости, захламленности, обилия торговцев запретными животными и дамочек с чучелами на шляпах. Не пахнет воском, псиной и немытыми телами. Здесь все крайне минималистично – столы, стулья, официанты, окна без занавесок. И палочки в карманах хозяев, а не трясутся в руках выпивохи и не исторгают пламя. Зал пуст. Хозяин ресторана за барной стойкой разглядывает нас бесстыже и во все глаза, не прикрываясь. Стоит и разглядывает, протирая один и тот же бокал вафельным полотенцем. Смотрит на нас так, будто мы извращенцы. Точнее на меня, то, как он смотрит на Малфоя, совсем другое. Мне не нравится этот взгляд, и я поправляю очки (только недавно мне подчинилось умение поправлять их не на переносице пальцем, а за дужки), и делаю вид, что пристально его разглядываю, запоминаю. Человек за стойкой смущается неожиданно, и переносит тело куда-то в подсобное помещение. Мне остается только снова смотреть на искалеченную малфоевскую руку. Он замечает мой взгляд, и слегка шевелит ею, чтобы мне было лучше видно, а потом заговаривает вдруг. Почему-то неожиданно. Неожиданно слышать его голос, и отмечать, что он стал не такой визглив, как раньше. Глубже. – Не думай, что это от трусости. Отец бы свел ее от страха, чтобы его не называли Пожирателем, а я свел, чтобы вспоминать реже, что полностью был в чужой власти, что кто-то заставлял меня, как ручного песика, прыгать за сахарком и убивать директоров школ. От гадливости, от тошноты. Кто бы мог подумать. Какая ирония. Я тянусь за пачкой сигарет, достаю одну, вспоминаю, что зажигалки нет. Мертвая левая рука Малфоя оживает и достает из кармана зажигалку, протягивается и чиркает возле моего лица, фиолетовый волшебный огонек вспыхивает перед глазами. Рука после операции еще дрожит, и мне приходится взять зажигалку вместе с его пальцами в свои, чтобы прикурить. Как бабе. Рубцы на предплечье маячат перед моими глазами. Отпускаю его пальцы, и рука снова помещается на скатерть. Сигарета тлеет в моей руке, и у меня появляется желание стряхнуть пепел просто в кружку с кофе, потому что пепельниц тут не предусмотрено. – А отец любит кепи и футболки с короткими рукавами. Носит ее, и говорит магглам, что набил, когда торговал кокой в Бруклине. Последние слова он произносит с едва уловимым акцентом, будто не совсем понимает, о чем говорит. Я усмехаюсь и слежу за пепельницей, которую мне левитируют с барной стойки. Тем временем Малфой продолжает, пожав плечом. Голос его сухой и глубокий. – Он говорил мне еще в бытие Тома Риддла профессором Квиреллом: «Дамблдор умрет, Снейп умрет, а я отправлюсь на Гавайи». И не врал ведь. Я вспоминаю чьи-то слова, что это самый дикий и самый умный поступок, который Люциус Малфой совершал в своей жизни. Тушу сигарету в пепельнице. Вот в ней и закралась вся гротескность этого мира. Дракон, свернувшись в пепельницу, смотрит на меня снизу вверх. Зато если мне захочется закурить, не нужно будет браться за руку Малфоя и смотреть вблизи на его шрамы. Мы молчим по абсолютному обоюдному согласию. Мне и ему от этого вполне комфортно. Наше молчание нарушает официант с еще одним кофе для него. Официант тоже смотрит на меня с неподдельной брезгливостью, и я снова поправляю очки, разглядывая его, хотя не то, что не запоминаю, не вижу даже, потому что не хочу видеть. Малфой подносит кружку ко рту, глаза его прищуриваются, губы суживаются, а плечи изгибаются дугой, и ключицы, виднеющиеся в раскрытом воротнике, выпирают болезненно. Я снова не в силах смотреть на него, и таки по-бабьи отвожу взгляд. Провожаю псевдонедобрым взглядом официанта, потом долго разглядываю цветок в кадке на подоконнике. Мясисто-зеленый, покрытый мелкими красными цветами. Настойка цветков, вроде, лечит от помешательства.