Драко Малфой и Я

– Ну, хоть Крауч-единственный не доставляет неудобств Лонгботтому? О, он очень несчастный, очень… У него сгнила кровь и стали трухлявыми кости, он так молод, но так стар. Он столько прошел и сломался. И это – его единственное развлечение, потому что других жизнь ему не оставила. Я жалею его, и позволяю развлекаться. А еще беру на заметку, что он гораздо лучше осведомлен, чем мне казалось. Он знает, что Лонгботтому-единственному не по силам подопечный Крауч-единственнный, стерший с лица земли его семью и его дом в далеком прошлом. Он знает, что Крауч-единственный, сидя в Азкабане, умудряется пить кровь из Невилла, победившего и уничтожившего его. И мне это неприятно. – О, – его лицо принимает возвышенное выражение, – это, знаешь ли, люди, которые играли со мной, когда мне было два, три года. Барти всегда дарил мне игрушки, когда приходил. Он вообще был хороший, но слабый. Я тревожусь. Я тушу скуренную до фильтра сигарету в пепельнице, и официант, не поднимая глаз, заменят дракона саламандрой. Я радуюсь, что от нее по-прежнему можно прикуривать. За изломанным горизонтом черепичных крыш небо становится синим, потом черным, когда выглядывает солнце, и мир начинает походить на засвеченную вспышкой фотографию, он отворачивается от окна. От прежнего настроения не остается и следа. – Вы никогда не сможете стать счастливыми. Никогда. Мы несчастны, и знаем за что, вы несчастны, и не знаете, почему. – Почему ты так уверен в моем несчастье? Тянусь за кофе, он холодный и отвратительный, пережженный и воняет пеплом. Малфой смотрит на меня, а его правая рука оглаживает уродливое предплечье левой. – Посмотри на себя, Лавгуд, посмотри… – голос его смеется, уголки губ ползут вниз, – ты богата, твой «Придира» процветает, ты можешь измываться надо мной, как я измывался над тобой, твои очки будто сняты с Риты Скитер… Одними губами (чтобы не прерывать такого монолога) я говорю «Это ее очки» и киваю снисходительно. Он удивлен, но не поддается, не сбивается… – … но ты несчастна. У тебя мои глаза, – «мои глаза» он произносит медленно и с расстановкой, – у тебя несчастные убитые глаза больного человека. Где твои розовые очки, где твое ожерелье из пробок, где твои счастливые глаза? Что ты скажешь на это? В этот момент у него такие же глаза, с которыми он приходил в подземелья, когда я там гнила. Вижу его лицо в свете фонаря, когда он спускается по ступенькам, чувствую тягучий спазм в мышцах, прыгнуть, укусить, убить, вырваться. Но его лицо не дает мне этого сделать. Он думает, что страх останавливает меня, но не более жалости. Гарри Поттер – «Мальчик-который-выжил», «Мальчик-который-победил-Волдеморта». Драко Малфой – «Мальчик-который-ничего-не-может-с-этим-поделать». И то, что он говорит, будто у меня его глаза – печально. Лонгботтом приставлен к Краучу, дабы мстить и измываться над ним, мстить за родителей. Невилл? Измываться? Пока Крауч измывается над Невиллом. Гермиона приставлена к Макнейру, чтобы разобраться с его деяниями и наказать в полной мере, но пока только он ее запутал и наказывает, наказывает… одним своим существованием. Я приставлена к Малфою, чтобы отомстить за то время, пока сидела в его подвале, а мой отец служил Волдеморту. Я рада, что это не Гарри и не Гермиона, что, тем более, это не Рон. Я могу жалеть его и… черт… черт возьми… убеждаться, что он также несчастен как я. – Мне уже пора, наверное, – говорю я, потому что… мне надо спрятать мои несчастные глаза под очками Риты Скитер, Малфой еще не знает, что ее перо приколочено у нас в редакции на стену. – Мне тоже, – Малфой поднимается, открывает передо мной дверь, оставив деньги за кофе и на чай притихшему официанту. Когда он распахивает двери, меня сносит его запахом. Неподдающимся описанию запахом Драко Малфоя, который я определяю, как запах гнилой крови и трухлявых костей. Он высокий, и только в такой близости я вижу, насколько болезненно худощавый. На улице ветер гонит бумаги по дороге, срываются листья с деревьев, и гудят жестяные крыши мелких лавочек на ветру. Небо наполнилось готовыми пролиться чернилами. Ветер подхватывает мои волосы, и бросает в лицо Малфою. Тот моргает медленно, а потом говорит: – Слушай, Лавгуд, а у нас бы вышли замечательные дети. Волосы, глаза, – он делает многозначительную паузу, да-да, я поняла – серые и несчастные, – никакого риска. И почему-то именно сегодня на эту ритуальную фразу мне хочется ответить. – Да, и вылезет некий рецессивный ген, о генетике ты, конечно, понятия не имеешь… вылезет, и все наши дети будут рыжи, как Уизли, потому что ты их дальний родственник… В кои-то веки я смогла его удивить, смотри-ка. Но берет себя в руки, и продолжает говорить, а я не замечаю, что идет он немного сзади и сбоку, чтобы ветер меня не сдувал, а листья не били по голым рукам. – Я свято верю в то, что если жены не спят с Уизли, то ничего нигде не вылезает… – Малфой… На нас падает гром, дело идет к грозе. Люди идут к черту.