Тишина Монтифера

Семь дней. Семь долгих, пропитанных паранойей дней, с тех пор как заброшенная фабрика навсегда изменила их реальность. Катерина существовала словно в густом тумане. Она ходила на лекции, сидела с Поппи и Чэдом в кафе «У Седого Дуба», теперь казавшемся клеткой с прозрачными стенами, механически конспектировала формулы. Но каждый шаг по кампусу отдавался ледяным эхом в костях. Она научилась видеть сквозь людей. Видеть их. Улавливать слишком плавные движения Руби, ощущать на себе холодноватый, оценивающий взгляд Джереми, замечать неестественную бледность Меллисы под слоем тонального крема. Она стала мастером избегания — сворачивала в коридорах, притворялась погруженной в телефон, пряталась за спинами Чэда или Поппи, когда жильцы Домов приближались. Ее отстраненность была броней, но и криком о том, что она знает. В голове Катерины не умолкал набат: «Алек. Правда. Смерть. Кровь. Сокрытие». Каждый кирпич Монтифера казался пропитанным ложью. Каждый смех студента из Дома звучал фальшью. Находиться здесь было пыткой. Но бездействовать — предательством памяти брата. У нее был ключ — Сет. И доказательства — телефон Алека, который они с друзьями уже начали рыть, как могильщики правды. Но страх, холодный и липкий, сковывал пальцы каждый раз, когда она открывала чат с Янгом. Его сообщения — редкие, ненавязчивые, но полные немого вопроса:

«Ты еще жива? Ты все еще в игре?»

— жгли экран. До воскресенья страх правил балом. А потом, под утро, когда первый серый свет пробился сквозь шторы и осветил фотографию Алека на тумбочке, что-то внутри перемололо слабость. Хватит. Бездействие убивало ее медленнее, чем клыки вампира. Она взяла телефон, пальцы дрожали, но набирала текст четко, как приговор: От: Катерина Приезжай в колледж. Вторник. После полудня. Решим, что делать дальше. Отправила. И сразу же выронила телефон, как раскаленный уголь. Плотина прорвана. Обратного пути не было. *** Солнечное воскресное утро в съемной конуре Сета на окраине Хэмпшира было удушающим. Пыль висела в воздухе, смешиваясь с запахом дешевого кофе и отчаяния. Сообщение Катерины вспыхнуло на экране, как сигнал тревоги. Он прочитал его раз, другой. Пальцы сжали девайс так, что стекло затрещало. Ответил кратко: «Буду.» Телефон упал на стол с глухим стуком. Сет откинулся на спинку стула, закрыв глаза. Тень Монтифера, казалось, заползала даже сюда, в эту жалкую комнатушку. Он пытался бежать. Уезжал за сотни миль, менял города, работы. Но память о нем — о смехе Алека, его упрямом взгляде, его последнем перекошенном ужасом лице на видео — была цепью, приковывающей к Хэмпширу. Алек Грейс. Не просто сосед по комнате в проклятом колледже. Единственный друг. Тот, кто видел в тихом, неприметном Сете Янг не тень, а человека. Их безумие началось с мелочи. Как-то раз, в душевой общежития, Сет заметил капли слишком яркой, почти алой жидкости на полу. Потом Алек ворвался в комнату, разъяренный: он столкнулся с Джерри из «Медведей» в спортзале. Нахамил. Получил смачно в челюсть. «Посмотри на эту хрень!» — бушевал Алек, тыча пальцем в лиловый, распухший фингал под глазом. На следующий день они увидели Джерри. Он шел по коридору, улыбаясь. На его костяшках — ни царапины. Ни малейшего намека на вчерашнюю драку. Костяшки были гладкими, как полированный камень. А фингал Алека цвел жестоким синяком. Тогда их взгляды встретились. Без слов. Они поняли: что-то глубоко не так. Начали замечать детали: отстраненность «элиты», их слишком быструю регенерацию, шепоты о «донорских поставках», странные исчезновения студентов из общих общежитий. Расследование стало их навязчивой идеей, игрой в кошки-мышки с невидимым монстром. Алек рвался вперед, неудержимый, бесстрашный. Сет — осторожный, наблюдательный, сливающийся со стенами. Его неприметность, возможно, и спасла ему жизнь. Алек же… Алек подобрался слишком близко к солнцу из клыков и крови. И сгорел. Горечь, острая как лезвие, подступила к горлу. Сет открыл глаза, уставившись в потолок, покрытый трещинами, как карта его души. «Почему не я?» Неприметность спасла ему жизнь. Но она же стала проклятием. Пока Алек горел ярко и погиб, Сет Янг выжил — тихий, незначительный призрак на фоне трагедии. Мысль преследовала его, как тень: «Лучше бы на его месте был я.» Мир не содрогнулся бы от потери неприметного Янга. Не оставил бы сестру с глазами, полными той же боли, что и у Алека в последнем видео. После побега из Монтифера с дипломом, бумажкой, стоившей жизни лучшему другу, Сет лишь притворялся, что оставил расследование. Он рыскал по подпольным форумам, искал таких же безумцев, веривших в тварей, притворяющихся людьми. Встречался с шептунами, параноиками, жертвами «несчастных случаев» возле других «элитных» колледжей. И с каждым разговоров, с каждой новой историей о студентах и странных исчезновениях, стыд за свое выживание грыз его сильнее. Он заглушал его. Чем? Огнем в горле и темнотой в голове. Джек Дэниэлс стал его единственным спутником, верным и беспощадным. Полупустая бутылка стояла на столе в его конуре на окраине, как памятник его бегству — мутный обелиск в пыльном царстве отчаяния. Сообщение Катерины вспыхнуло на экране. Он прочитал его. И мир на мгновение перевернулся. Не страх. Искупление. Последний шанс вырвать правду из глотки тьмы и бросить ее в лицо миру. Ради Алека. Ради того, чтобы его смерть не была напрасной. Сет поднялся с продавленного дивана — тело отозвалось тупой болью, голова гудела похмельным набатом. Он схватил бутылку не как спасение, а как врага, сунул ее в глубь кухонного шкафа, подальше от глаз. Потом побрел в спальню, рухнул на неубранную кровать. Спать. Ему нужны были силы. Завтра он возвращался в ад. Добровольно.

***

В комнате общежития «Кедра» воздух был густым от страха и решимости. Поппи Манч стала тенью самой себя. Каждый скрип двери, каждый шаг в коридоре заставлял ее вздрагивать, как загнанного зверька. Ее мечты о нормальной студенческой жизни — дружбе, учебе, легкомысленных вечеринках — рассыпались в прах, замененные кошмарами о клыках в темноте. Но бросить Катерину и Чэда? Невозможно. Они были ее якорем в этом бушующем море ужаса. Она сидела, закутавшись в плед, словно в кокон, но глаза горели лихорадочным блеском. Чэд Вайт, напротив, казался собранным. Но напряжение выдавали его сжатые кулаки и жесткая линия губ. Помимо долга перед Алеком, в нем кипело нечто личное, острое. Джереми. Лучший друг детства. Парень, с которым он делил секреты. Чэд должен был знать. Правда, даже самая страшная, была лучше этой разъедающей неопределенности. — Нам нужно пробраться в их логово, — проговорил Чэд, его голос был низким и резким, как скрежет камня. Он сидел на краю кровати Катерины, его взгляд уперся в узор на ковре, будто выискивая там ответы. — В один из Домов. Искать доказательства. То, что не удалили. Катерина крутилась на компьютерном стуле, ее пальцы нервно барабанили по пластику подлокотников. Полки над столом, забитые книгами и безделушками, казались ей теперь ширмой, за которой могла прятаться любая тайна. — Ты понимаешь, насколько это самоубийственно? — она усмехнулась, но в звуке не было веселья, только горечь. — У них свои ключи и бог знает что еще. Нам их просто так не заполучить. Попросить? — Она фыркнула. — «Здравствуйте, мистер вампир, одолжите ключик от вашего кровавого сарая, пожалуйста? Для школьного проекта». — Тогда украдем, — выпалила Поппи из своего кокона. Ее голос был тише обычного, но тверд. — У кого-нибудь. У Джереми… или у Руби. Но как подобраться так близко? Как не… — Она не договорила, но все поняли: как не стать следующей доставкой для фабрики? — Дождемся Сета, — Катерина резко остановила вращение стула, откинув голову на спинку. Глаза ее были закрыты, но веки подрагивали. — Он знает их лучше. Может, у него… план. Сет приехал. Его вид — помятая одежда, тени под глазами, но трезвый, острый взгляд — говорил о внутренней собранности больше слов. Он выслушал их безумный замысел — кражу ключа от Дома. Не осудил. Не высмеял. Только кивнул, его взгляд скользнул по их юным, решительным и таким уязвимым лицам. Слова Сета повисли в воздухе комнаты, тяжелые и безрадостные: «Как только ключ будет у вас — я с вами». Обещание поддержки, но не решения. Бремя действия осталось на них. Три пары глаз встретились в немом согласии — и безысходности. Ключ стал Граалем в их личном крестовом походе против тьмы.

***

Время текло, как замерзшая смола. На Хэмпшир опустился первый снег. Не пушистое чудо, а тонкая, колючая пелена, укрывшая кампус Монтифера мертвенной белизной. Готические шпили, припорошенные инеем, казались еще величественнее и… холоднее. Красота была обманчивой, как сахарная глазурь на ядовитом пироге. Контраст ранил. Пока «Кедр» выживал в коконе страха и заговоров, Дома-хищники готовились к Рождеству. Змеи и Пауки украшали свои мрачные обители. Гирлянды, мерцающие холодным электрическим светом, обвивали порталы, словно ядовитые лианы. Праздничные венки из искусственной хвои и алых лент висели на дверях — похожие на предупреждающие знаки. Перед входом стояли фигурки Санты и снеговиков — пластиковые, с пустыми улыбками. Жуткая пародия на веселье. Казалось, сама тьма нарядилась в мишуру, чтобы глумиться над их страхом. Чэд ворвался в комнату, сбив с ног стул. Снег таял на его куртке темными пятнами. Он сбросил шапку, его рыжие волосы были всклокочены, а лицо — искажено бессильным гневом. — Провал! — выдохнул он, сжимая кулаки так, что костяшки побелели. Он рухнул на кровать Катерины, уткнув лицо в ладони. — В раздевалке… у Медведей. Ключ был вот здесь! — Он ткнул пальцем в карман спортивных штанов. — Упустил момент. Проклятье! Такой шанс… Поппи, жевавшая лист салата с видом человека, пытающегося проглотить вату, замерла. — О чем ты? Какой шанс? — ее голос был приглушенным, глаза огромными. Чэд поднял голову. Взгляд его был острым, полным досады. — Через три дня. У «Медведей». Большой сбор. Директор Джеймс лично будет сверять список тех, кто остается на каникулы. Все вампиры будут там. — Он махнул рукой в сторону окна, за которым виднелись украшенные Дома. — Весь цвет вампирского студенчества! Раздевалки опустеют, охрана будет занята… Я слышал, как они обсуждали это на тренировке. — Он безнадежно пожал плечами. — Идеальный момент. И я его проморгал. Катерина сидела неподвижно, как статуя. Ее взгляд скользил по праздничным огням за окном, но не видел их. Внутри бушевал шторм: разочарование, страх, ярость на собственную нерешительность. Шанс упущен. Снова. Она открыла рот, чтобы сказать что-то безнадежное вроде «Придумаем еще», как ее взгляд наткнулся на него. Джереми Мейсон. Он стоял у входа в дом «Пум», разговаривая с сокурсником. Снежинки таяли в его темных волосах. Он смеялся, жестикулируя — картинка беззаботного студента. Но Катерина видела другое: силу в его движениях, неестественную ловкость, бледность кожи под загаром. Хищник. И… ее бывший друг. Человек, который знал ее слабости. Которому она когда-то доверяла. И тут идея ударила ее. Острая, опасная, как удар кинжалом в спину. Использовать прошлое. Использовать его. Не думая, ее губы растянулись в улыбку. Не теплую, не дружелюбную. А ту самую, загадочную, которую Джереми когда-то называл «вызовом». Улыбку, которая раньше заставляла его идти за ней хоть на край света. Джереми почувствовал взгляд. Повернулся. Увидел ее. Его брови взлетели вверх в искреннем удивлении — такую отстраненность он видел в ней последние недели. Улыбка Катерины сработала как ключ. Он подмигнул ей — старый, знакомый жест — прежде чем снова погрузиться в разговор. Улыбка Катерины была холодным, отточенным лезвием. Она видела, как Джереми замер на мгновение, его привычная маска непринужденности дрогнула от чистого удивления. Но Катерина поймала, как его взгляд еще раз скользнул в ее сторону — уже не удивленный, а заинтересованный, как кошка, увидевшая внезапно ожившую игрушку. Катерина резко отвернулась от окна, ее сердце колотилось, как птица в клетке. Страх и отвращение к самой себе смешались с холодной решимостью. Он ключ. Буквально и фигурально. Позже, в относительной безопасности комнаты Катерина и Поппи сидели, прижавшись друг к другу, как птенцы в гнезде перед грозой. План, рожденный от отчаяния и ненависти к самой себе, висел в воздухе между ними — тяжелый, ядовитый. — Он не должен знать, — прошептала Катерина, ее голос был хриплым от напряжения. Она смотрела не на Поппи, а в пустоту, где витали призраки ее прошлого с Джереми. — Как я это сделаю. Ни слова Чэду. Он… не поймет. Или поймет слишком хорошо. И остановит. — «Или возненавидит меня», — добавила она мысленно. Использовать то, что было между ними… это чувствовалось как самое гнусное предательство — и себя, и памяти Алека. Но ключ висел на поясе хищника. И она была готова стать приманкой. Поппи кивнула, ее глаза были огромными и темными от страха не только за Катерину, но и за ту часть ее души, которую та собиралась принести в жертву. — Обещаю, — выдохнула она, сжимая руку подруги. Холод ее пальцев говорил больше слов. На следующий день аудитория социологии мисс Томпсон показалась Катерине клеткой. Воздух гудел от обыденности — шорох страниц, шепот студентов, монотонный голос преподавателя. Но для нее каждый звук был громовым ударом по нервам. Она видела его спину за три ряда. Джереми. Ее цель. Ее гипотетический палач. Собрав всю волу в кулак, она прошла между рядами. Ее тень упала на его конспект. Он обернулся. Его брови взлетели вверх — искреннее, почти комичное удивление. За последние две недели она выбирала места у стенки, подальше от окон, от него. А теперь опускалась на стул рядом, как в старые, еще не отравленные подозрениями дни. — Привет, — ее улыбка была легкой, как паутинка, но тщательно сплетенной. Она положила тетрадь, стараясь, чтобы руки не дрожали. — Что нового, Джер? — Голос звучал почти естественно. Почти. Джереми медленно повернулся к ней всем корпусом. Его глаза, теплые карие, изучали ее лицо с откровенным любопытством и… осторожностью. Хищник, чующий неладное. — Привет, — протянул он, копируя ее непринужденность, но в его тоне висела стальная нить вопроса. — Молчание Катерины Грейс прервалось? — Он проигнорировал ее банальность, сразу перейдя к сути. — Или это просто… временное затишье? — Были причины, — она парировала, не отводя глаз. Улыбка не сходила с ее губ — вызов, обещание, ловушка. Она видела, как его взгляд задерживается на ее губах, как напрягаются мускулы челюсти под гладкой кожей. — Слушай, — продолжила она, наклоняясь чуть ближе, чтобы ее услышал только он. Запах его одеколона — знакомый, когда-то приятный — ударил в нос, вызывая тошноту. — В прошлый раз у нас не удалось полноценно погулять, и все из-за меня. — Она сделала виноватое лицо, которое когда-то растапливало его. — Я думаю, что мне стоит загладить вину. По-настоящему. Интерес вспыхнул в его глазах ярче, осторожность на мгновение отступила перед азартом охоты. Его губы тронула улыбка — медленная, удовлетворенная. — Мне нравится, — он придвинулся, сокращая дистанцию до опасной. Его колено почти коснулось ее колена под партой. — Продолжай. Я весь внимание. Сердце Катерины бешено колотилось где-то в горле. Она чувствовала исходящее от него тепло — или это был холод страха? — Завтра. Семь вечера. Ужин у меня в комнате, — слова вылетали ровно, отработанные перед зеркалом. — Я все устрою. — Она задержала взгляд на его, придавая фразе двусмысленный вес. — Соседки не будет. Поппи уедет на вечер. Глаза Джереми вспыхнули. Не просто интересом. Голодом. Тем самым — когда понял к чему она ведет. Он пронесся по его карим глазам, как вспышка черного пламени — мгновенной, нечеловеческой интенсивности. Катерина едва не отпрянула. Это был не взгляд влюбленного парня. Это был взгляд хищника, учуявшего легкую добычу. Теплая улыбка Джереми застыла, стала чуть шире, чуть жестче, обнажая идеальные зубы, которые внезапно показались ей слишком… белыми. Слишком острыми. — Я согласен, — прозвучал его голос. Гладкий, как шелк, но с металлическим отзвуком где-то в глубине. Его рука легла поверх ее на парте — ладонь теплая, пальцы сильные. Она симулировала легкий кашель, чтобы отвести голову, разорвать этот пронизывающий взгляд. — Отлично, — ее собственный голос прозвучал хрипло. Она выдернула руку под предлогом поправки ручки, стараясь не смотреть на его пальцы, которые сейчас казались ей когтями. Хлопнула дверь. В аудиторию вошла мисс Томпсон, неся с собой облако духов и раздатки. Ритм лекции начался — монотонный голос, скрип ручек. Катерина уткнулась в конспект, выводя бессмысленные каракули. Она чувствовала его присутствие рядом всем телом — как излучение. Тепло, исходящее от него, было почти физическим давлением. Она ловила краем глаза, как его рука тянется к ручке, как пальцы скользят по странице. Каждый жест был плавным, слишком экономичным, слишком… Как у зверя, берегущего силы. Лекция тянулась вечно. Каждая минута была пыткой ожидания и страха. Когда прозвенел звонок, Катерина вскочила так резко, что стул заскрипел. Она сунула тетрадь в сумку, не глядя на Джереми. — Увидимся завтра, — бросил он ей вслед, его голос звучал нормально, почти тепло. Но она чувствовала тяжесть его взгляда на своей спине, пока шла к выходу. Он наблюдал. Как всегда наблюдал. На улице, под припорошенным снегом небом, она прислонилась к холодной кирпичной стене, пытаясь перевести дыхание. Руки дрожали. Во рту стоял вкус меди — страх или предчувствие крови? Она только что пригласила вампира на ужин. И планировала его обокрасть. «Ради Алека» — напомнила она себе, глядя на мрачные шпили Дома «Пум», видневшегося вдали. Но мысль не принесла облегчения. Только холодное, как снег, осознание: завтра она перейдет черту, за которой нет пути назад. И цена может быть ее жизнью.

***

Сердце Катерины колотилось так громко, что она боялась, будто Джереми услышит его сквозь дверь. Взгляд скользнул к приоткрытому ящику стола, где лежал мобильный телефон на записи — крошечный свидетель ее безумия. Она вдохнула, заставив губы растянуться в улыбку — светлую, теплую, как в свои лучшие дни. И открыла дверь. — Привет, — ее голос прозвучал чуть выше обычного. Джереми стоял в проеме. Его взгляд — медленный, оценивающий, как у покупателя дорогого товара — скользнул по ней с ног до головы. В его карих глазах вспыхнуло что-то — удовлетворение? — и губы тронула та самая, знакомая, чуть самоуверенная улыбка. — Привет, Кэт, — он шагнул внутрь, его плечо на миг коснулось ее плеча. Запах его одеколона — цитрусовый, древесный — ударил в нос, смешиваясь со сладковатым ароматом еды. — Приятный сюрприз. Не ожидал… такого радушия. — Проходи, — Катерина отступила, давая ему место. Ее ноги были ватными. Джереми неспешно осмотрел комнату. Его взгляд, острый и аналитический, задержался на полке с игрушечными фигурками Поппи. — Мило, — прокомментировал он, пальцем ткнув в сторону яркого пластикового единорога. Но в его тоне не было тепла, лишь легкая, снисходительная насмешка. — Да, прости… что пропала, — Катерина отвернулась к столу, где лежали пакеты с едой. Ее руки слегка дрожали, когда она доставала контейнеры. — Были причины. — «Причины, по которым я знаю, что ты монстр.» — Всё в прошлом, — отмахнулся он, но его глаза не отпускали ее спину. Она чувствовала их тяжесть, как физическое давление. — Главное — настоящее. Когда ужин — коробочки с лапшой, вонтоны, соусы — был разложен на покрывале, расстеленном на полу, Катерина подошла к нему. Она заставила себя положить руку ему на плечо. Мускулы под тонкой тканью рубашки были твердыми, как сталь. Живыми. — Можем начинать? — ее голос звучал неестественно звонко. Джереми повернул голову. Его лицо оказалось опасно близко. Он глубоко вдохнул — не аромат еды, а ее запах. Теплый, человеческий, с оттенком шампуня и легкого страха. Катерина увидела, как его зрачки на мгновение расширились, как напряглись мышцы шеи. Он сглотнул — резко, почти судорожно. «Чешется горло?» Мысль пронзила ее ледяной иглой. — Конечно, — его ответ был хрипловатым. Он кивнул, и они опустились на покрывало, плечи почти соприкасаясь. Близость была невыносимой. — Помнишь, ты обожал китайскую кухню? — Катерина открыла контейнер, стараясь сосредоточиться на действии. — Вот… специально заказала в том месте, в которое ты всегда заглядывал с родителями в детстве. — Она протянула ему палочки. Джереми взял их, его пальцы ненадолго сомкнулись на ее пальцах. Его взгляд не отрывался от ее лица, изучая каждую деталь с ненасытным любопытством. — Приятно, что помнишь, — он улыбнулся, ткнул палочками в лапшу, но ел мало, с видимым усилием. Его внимание было приковано к ней. Они говорили. О годах разлуки. О Хэмпшире. О Монтифере. Катерина вплетала легкие шутки, смеялась — высоким, чуть нервным смехом, который звучал фальшиво в ее собственных ушах. Джереми подыгрывал. Рассказывал анекдоты. Его смех был низким, бархатистым, но в нем слышался металлический отзвук. Он касался ее руки, когда хотел подчеркнуть шутку. Каждое прикосновение оставляло на коже ощущение ожога. — А помнишь миссис Макларен? — Катерина отхлебнула содовой, пытаясь смочить пересохшее горло. Ее сердце бешено колотилось. — Как вы с Чэдом вечно рушили ее клумбы своим мячом? Она гонялась за вами с метлой! Джереми засмеялся — громко, абсолютно искренне, на этот раз. Глаза его блеснули настоящей, теплой памятью. Он откинулся назад, опираясь на локоть, его тело расслабилось на миг. В этот миг он выглядел не как хищник, а как мальчишка из ее прошлого. Катерина ловила этот контраст — человек и чудовище в одном лице — и это сводило с ума. — Ох, — протянул Джереми, поднимая глаза к потолку, словно видел там старую злюку с метлой. — Как же она ликовала, когда мы наконец свалили в универ. Ты ещё извинялась за нас, вся такая маленькая дипломатка. — Его взгляд вернулся к Катерине, наполненный странной смесью ностальгии и… влюбленности? — Конечно, кто бы ещё это сделал? — Она постаралась, чтобы в голосе звучала легкая обида, а не леденящий страх. — Зато потом я видела шедевр: два виновных идиота, ковыряющихся в земле с саженцами. — Они снова рассмеялись, и их взгляды встретились. В его глазах что-то сместилось — теплота сменилась более темным, более голодным огнем. — А помнишь твой первый поцелуй? — спросил он внезапно, его рука скользнула по ее запястью, а затем накрыла ее ладонь. Кожа его пальцев была горячей, почти обжигающей. — С кем он был? Катерина замерла. Сердце колотилось так, что, казалось, вырвется наружу. Она медленно наклонила голову, изучая его лицо — знакомое и вдруг чуждое. — Такое не забывается, — прошептала она. Голос звучал хрипло. — Честно? Это было… ужасно. Неуклюже. Мокро. Его губы тронула улыбка — не добрая, а вызывающая. — Тогда давай перепишем историю, — он наклонился. Не быстро, давая ей время отстраниться. Но она не могла. Роль требовала жертвы. Его губы коснулись ее — сначала мягко, вопрошающе. Катерина заставила себя ответить. Ее губы приоткрылись в мнимой податливости. Ее рука скользнула к его шее — жест, который мог бы быть искренним, а теперь стал орудием. Она притянула его ближе, глубже в поцелуй. Его ответ был немедленным, более напористым. Он ворвался в ее пространство, его руки обвили ее талию, прижимая к себе с силой, которая не оставляла сомнений — он мог сломать ее, если захочет. Он наслаждался этим — ее мнимой уязвимостью, ее ответом, властью над моментом. Его эмоции — или то, что их имитировало — накалялись, дыхание становилось прерывистым. Катерина цеплялась за его шею, пальцы впивались в воротник рубашки, ища ключ под тканью футболки. Когда они наконец оторвались — ей пришлось оттолкнуть его легонько в грудь — ее губы горели. От поцелуя? От стыда? От страха? В глазах Джереми плясали искры триумфа и неутоленного желания. Он не отпускал ее, его пальцы впились в ее бока. — Ну что? — его голос был низким, хриплым от возбуждения. — Лучше? Или… все еще ужасно? Катерина заставила себя улыбнуться — томно, загадочно. — Намного лучше, — ее голос был шелковым, но внутри все сжималось в ледяной ком. Его палец, скользящий по губам, оставлял не ласку, а метку хищника. Она поймала его руку, прижимая ладонь к своей щеке в мнимой нежности, отводя от слишком изучающего взгляда на ее глаза. — Вообще-то, моя соседка сегодня ночует у нашей подруги. — Фраза повисла в воздухе — приглашение? — Для ужина не нужна вся ночь вроде, — усмехнулся Джереми, но в его глазах вспыхнул азарт. Он отследил ее движение — как она приподнялась, грациозно скользнула к своей кровати. Поза была откровенной, вызовом. Его дыхание участилось. — Ну мало ли, — она пожала плечами, флиртующий жест, отточенный перед зеркалом. Ее рука протянулась к нему — белый флаг, за которым прятался нож предательства. — Нам захочется… растянуть его. — Взгляд мельком скользнул к часам. Пятнадцать минут. Максимум. Ключ на его шее, под футболкой, был ее единственной целью. И единственным приговором, если она провалится. Джереми встал. Не спеша, как кот, подбирающийся к мышке. Его тень накрыла ее. — Ты изменилась, Катерина, — проговорил он, останавливаясь в сантиметре. Его голос был низким, с легкой хрипотцой. Не вопрос. Констатация. Или… предупреждение? Он чуял подмену? Игру? — Стала… взрослой. — Его пальцы коснулись ее бедра поверх платья. Прикосновение обжигало. — По-моему, ты не против, — она бросила вызов, заглядывая ему в глаза. И потянулась к нему губами. Не ждала — напала. Ее поцелуй был атакой, отчаянной попыткой захватить инициативу, оглушить его чувствами. «Ключ. Ключ. Ключ.» Мысль билась в такт бешено колотящемуся сердцу. Он ответил немедленно — жарко, властно. Его губы требовали, его руки притянули ее так близко, что она почувствовала каждый мускул его тела, каждое биение пульса — слишком быстрого, слишком нечеловеческого. Он застонал ей в губы — звук голода и торжества. Мир сузился до точки соприкосновения их тел. Он поднял ее, как перышко, уложил на кровать. Его вес придавил, его губы обжигали кожу шеи, спускались к ключице. Она выгнулась, стон вырвался сам собой — смесь страха и вынужденной игры. Его руки скользнули под подол платья, пальцы — горячие, цепкие — обвили ее бедро, двигались выше. Каждый нерв кричал: БЕГИ! СЕЙЧАС! — крикнул инстинкт выживания сквозь туман страха и отвращения. Ее руки, дрожа, но целеустремленно, вцепились в ткань его футболки. Он помог ей, приподнявшись на мгновение, чтобы она стянула ее через голову. Вместе с футболкой соскользнул и ключ — холодный, металлический, на простом шнурке. Он упал на пол с глухим стуком, затерявшись в складках ткани. Джереми не заметил. Его губы снова нашли ее шею, его руки продолжали свое исследование под платьем, все настойчивее, все опаснее. Его дыхание было горячим и прерывистым на ее коже. Катерина действовала на автопилоте, движимая чистым адреналином. Одной рукой она гладила его спину, притворяясь поглощенной, другой — рыскала по полу, нащупывая шнурок ключа. Пальцы наткнулись на холодный металл. «Есть!» В одно движение, пока он прижимал ее к матрасу, впиваясь губами в чувствительную кожу у ключицы, она сунула ключ под край кровати, в темную щель.

Сделано.

Облегчение было таким острым, что ее чуть не вырвало. Она судорожно вдохнула. Ее тело дрожало под ним — теперь уже не только от страха, но и от шока содеянного. Она предала. Использовала самое интимное. Обокрала того, кто… кто что? Влюблен в нее? Желал? Считал добычей? Руки Джереми под платьем были как раскаленные клещи. Его пальцы впивались в кожу бедра с властной силой, не оставляя сомнений в его намерениях. Катерина замерла, мысленно крича, заставляя себя не вырываться. «Ключ спрятан. Теперь пережить это. Пережить его…» — О БОЖЕ! — Дверь распахнулась с грохотом. Голос Поппи разрезал напряженную тишину, как нож. — БОЖЕ, МОЯ СОБАКА! ЕЁ УБИЛИ! Джереми отпрянул от Катерины так резко, будто его ударили током. Его глаза, секунду назад мутные от желания, вспыхнули яростью хищника и шоком. Катерина судорожно дернула подол платья вниз, ее пальцы дрожали. Поппи стояла в дверях, захлебываясь в абсолютно убедительных рыданиях. Слезы ручьями текли по ее раскрасневшимся щекам, салфетка в ее руке была скомкана в мокрый шарик. — Ма-ма гуляла с ней… — всхлипывала она, делая паузы для судорожных вдохов, — а она вы-выбежала на дорогу… и наш со-сосед… — Она зашлась в новом приступе плача, указывая пальцем в пустоту, как на воображаемую ужасную сцену. — БЕДНАЯ БЭЛЛЬ! ЕЁ СБИЛ ГРУЗОВИК! Джереми замер. Его лицо было каменным. Гнев боролся с необходимостью сохранять маску человеческого сочувствия. Он резко встал, поправляя джинсы. — Я… наверное, пойду, — процедил он, избегая смотреть на рыдающую Поппи. Его взгляд скользнул по Катерине — в нем читалось разочарование. Катерина, все еще дрожа, подала ему футболку. Он натянул ее одним резким движением, скрывая ключ на шее, который… которого там уже не было. Он этого не заметил. — Я… испортила вам свидание… — Поппи выдавила сквозь всхлипы, прикрывая лицо мокрой салфеткой. — Нет-нет, — Джереми механически коснулся ее плеча. Его прикосновение было кратким и холодным. — Все хорошо. Мне жаль, Поппи. Искренне. — Слова звучали как заученная формула. Он бросил последний взгляд на Катерину — прощальный, обещающий продолжение — и вышел, хлопнув дверью. Рыдания Поппи прекратились мгновенно. Как будто кто-то выключил кран. Она вытерла щеки тыльной стороной ладони, ее глаза, еще красные, но уже сухие, блестели лихорадочным торжеством. — Ну что? — шепнула она, подбегая к кровати. — Получилось? Он ничего не заподозрил? Катерина молча опустилась на колени и полезла под кровать. Ее пальцы нащупали холодный металл. Она вытащила ключ на шнурке. Эмблема дома «Пум» — стилизованная морда хищника — блеснула в свете лампы. Пропуск в логово. — Да ты настоящий талант, — хрипло рассмеялась Катерина, поднимаясь. Она держала ключ, как отрубленную лапу врага. — Тебе надо перейти на театральный. Этот траур по несуществующей собаке… Шедевр. Поппи расцвела, ее щеки все еще были розовыми от «слез». — Думаешь? — она сделал реверанс. — А он? — ее взгляд стал лукавым. — Хорошо целуется? Ты же была в двух сантиметрах от его вампирских клыков! Катерина сжала ключ в кулаке так сильно, что металл впился в ладонь. Его руки на ее бедрах. Его вес. Его голод. — Я не обратила внимание, — отрезала она, ее голос стал плоским, как лезвие. Она отвернулась, пряча внезапную дрожь в руках и тошнотворный привкус предательства во рту. Она использовала его. Использовала прошлое. Использовала себя. — Чэду ни слова. Ни о поцелуях. Ни о… деталях. Только о ключе. Поняла? Поппи кивнула, ее улыбка померкла. Она увидела тень в глазах подруги — не триумф, а цену победы. Ключ в руке Катерины был не просто металлом.

***

Холодный металл ключа жёг ладонь Катерины, словно напоминая о цене его получения. В салоне старого пикапа Сета воздух был густым от адреналина и невысказанных страхов. Снег за окном кружил в свете фонарей, превращая кампус в черно-белый готический пейзаж. — Так, — Сет развернулся на сиденье, его пальцы нервно барабанили по рулю. Взгляд скользнул по хронометру с треснутым стеклом. — Ключ у нас. Сбор Домов у «Медведей» начинается… — он сверился с часами, — через пятнадцать минут. Последний инструктаж. Повторим? Чэд выпрямился на заднем сиденье, его лицо в полумраке было напряжённым, но решительным. — Ты, Катерина и Поппи идёте в дом «Пум». Я остаюсь здесь, на наблюдательном пункте. — Он кивнул в сторону мрачного здания «Медведей», где уже горели все окна первого этажа. — Если кто-то высунет нос раньше времени или заподозрит неладное, хоть тенью пошевелится у выхода — звонок тебе, Кэт. Мгновенно. — Отлично, — Сет резко хлопнул в ладони. Звук был похож на выстрел в тишине. — Чисто, быстро, тихо. Только доказательства. Ничего лишнего. — Его взгляд, острый как бритва, скользнул по трем молодым лицам, застывшим в ожидании бури. — Время пришло. Поппи сидела, сжавшись в комок, её пальцы судорожно мявшие край куртки, были белыми от напряжения. Страх сковывал горло, заставляя сердце колотиться как бешеное. Её взяли. Её. Вечную тихоню, девочку с хвостиком и коллекцией детских фигурок, которая до сих пор звонила бабушке перед сном. Волна невероятной гордости смешивалась с леденящим ужасом. Она была нужной. Частью команды. Не просто Поппи Манч, а Манч, которая идет на штурм логова вампиров. Мысли метались. Её маленький городок под Торонто, где пахло хвоей и горячим шоколадом. Друзья детства, с которыми копали «секретные ходы» в песочнице. Дядя Микки, учивший её стрелять из рогатки. И… Бабушка Тори. Её тёплые, пахнущие ванилью объятия. Голос, полный непоколебимой веры:

«Ты — самая храбрая и добрая девочка на свете, моя Поппи. Ты заслуживаешь всего самого лучшего, включая верных друзей».

Бабушка так радовалась, узнав о Чэде и Катерине! Для неё это был знак — её внучка наконец-то нашла своё место под солнцем. А теперь эта внучка сидела в потрёпанном пикапе, готовясь вломиться в змеиное логово. «Прости, бабуля,» — пронеслось в голове Поппи. «Но настоящие друзья не бросают друг друга. Даже перед лицом тьмы.» Чэд наблюдал за ней краем глаза. Видел, как ее пальцы судорожно сжимают подол куртки, как мелкая дрожь пробегает по плечам. Эта нервозность, такая искренняя и незащищенная, словно зеркало, отражала его собственный страх. *Не подведи их, * — шептал внутренний голос. *Не дрогни.* Его задание казалось простым — наблюдать. Но цена ошибки… Он провел рукой по колючим рыжим кудрям, пытаясь согнать навязчивый образ: что *именно* могут найти девушки в проклятом доме? Доказательства? Или свою погибель? Страх парализовал сильнее, чем мороз. Время тянулось как смола. Наконец, тени начали выплывать из мрачных порталов Домов — Змеи, Пауки, Орлы и Пумы. Плавные, безмолвные, они стекались к ярко освещенному зданию «Медведей», как ночные бабочки на огонь. Воздух вибрировал от их незримой мощи. Последним вышел Карлос Бланко. Вожак Пум, его осанка излучала абсолютную власть даже на расстоянии. Он обернулся, бросив взгляд на свой Дом — холодный, оценивающий. Затем проверил массивную дверь, щелкнул замком. Ключ — стальной, блеснувший в свете фонарей — исчез у него в заднем кармане черных джинс. Жест был отточенным, привычным. Он скрылся внутри, и тяжелые дубовые двери захлопнулись за ним с глухим, окончательным стуком. Западня захлопнулась. Катерина сжала ключ до боли. Эмблема «Пум» впивалась в кожу. Джереми там. Где-то в этих стенах. Его гнев будет ужасен, если он узнает о краже. Но альтернативы не было. Она встретила взгляд Сета, затем Чэда, и наконец — остановилась на широко раскрытых, но невероятно решительных глазах Поппи. Хрупкая, испуганная, но непреклонная. — Пора, — прошептала Катерина. Дверь пикапа скрипнула, впуская ледяное дыхание ночи и запах снега. Три тени отделились от машины и растворились в метели, направляясь к чёрному силуэту Дома «Пум», чьи окна смотрели на мир пустыми, тёмными глазами. Чэд вдохнул полной грудью, вбирая ледяной воздух. «Твоя очередь, Вайт.» Он растворился в полумраке, как призрак, скользя к скамейке у самого подножия «Медвежьего» логова. Его задача — стать невидимкой, глазами и ушами команды. Малейшее движение у дверей — и Катерина получит сигнал. Жизни друзей висели на острие его внимания. Тем временем троица обогнула угрюмое трехэтажное здание «Пум». Запасной выход — неприметная металлическая дверь, заваленная сугробом, — казался входом в склеп. Катерина вытащила ключ. Тот самый, добытый ценой поцелуя с дьяволом. Он был теплым от ее смертельной хватки. Металл впился в ладонь, как напоминание о цене. Она вставила его в скважину. Скрип железа прозвучал невероятно громко в мертвой тишине двора. Поворот. Щелчок. Замок сдался. Сет толкнул дверь. Она открылась с протяжным стоном, обнажив черную пасть темного коридора. Запах ударил в нос — пыль, старое дерево, химическая отдушка чистящих средств и под ней… едва уловимый, сладковато-металлический шлейф. Знакомый. Кровь. Поппи вскрикнула, подавив звук. Ее пальцы вцепились в рукав Катерины. Взгляд Сета стал жестче стали. Они переступили порог. Тьма Дома «Пум» поглотила их, как живое существо. Дверь тихо захлопнулась за их спинами, отрезая путь назад. Приглушенный свет ночников кое-где выхватывал из тьмы углы пустых диванов, мрачные гобелены, лестницу, уходящую во тьму верхних этажей. Тишина была абсолютной, зловещей. Казалось, само здание затаило дыхание. — Так, — шепот Сета резал тишину, как нож. Они стояли у неприметной двери в конце коридора первого этажа — вход в подвал. — Мы с Катериной — документы. — Он кивнул на массивную дверь. — Ты — наши глаза и уши, Поппи. Коридор, лестница. Любой звук. Любое движение. Кричи. — Х-хорошо, — выдохнула Поппи, прижимаясь спиной к холодной стене у входа в подвал. Ее глаза, огромные в полумраке, метались по пустому коридору. Она сжала в руке крошечный баллончик перцовки — жалкий щит против нечеловеческой силы. Сет беззвучно открыл дверь в подвал. Запах усилился — теперь к пыли и крови примешивался аромат старой бумаги и сырости. Они спустились по узкой лестнице. Помещение напоминало архив бункерного типа: ряды металлических стеллажей, забитые папками, тусклая лампочка под потолком. Холод пробирал до костей. — Фотографируй все, что покажется не просто странным, а нечеловеческим, — скорректировал Сет, уже открывая верхний ящик ближайшего стеллажа. Его пальцы, привычные к механике, двигались быстро и точно. — Каждую бумажку. Каждую цифру. — Поняла, — Катерина кивнула, открывая соседний ящик. Ее руки дрожали. Первые папки — счета за коммуналку, квитанции за ремонт, списки закупок для столовой. Второй ящик. Тяжелый, туго набитый. Папки с грифом «Конфиденциально. Внутренний реестр». На первой же — слово, выжженное в сознании: «Инциденты». Внутри — не отчеты о кражах велосипедов. Здесь лежала летопись ужаса. Сводки о пропавших студентах. Фотографии мест преступлений, слишком аккуратных, слишком лишенных следов борьбы. Сухие, казенные отчеты о… убийствах.

«Студент Н. Укус в области сонной артерии. Массивная кровопотеря. Инцидент оформлен как ДТП». «Студентка Л. Обнаружена в лесополосе. Официальная причина — передозировка. Признаки эксфузии (кровопускания) не отражены в протоколе».

Катерина листала страницы, ее тошнило от холодной ярости и отчаяния. «Алек. Что-то должно быть об Алеке.» Ее пальцы, онемевшие от холода и страха, наткнулись на знакомую фамилию.

«Грейс, Александр. Студент факультета журналистики. Инцидент № 73-КГ».

Она выдернула папку, едва не уронив ее. Внутри — несколько листов. Официальный отчет полиции Хэмпшира. Сухой, бездушный шрифт. Приговор: «Труп мужчины, 20-23 года. Рост: 185 см. Состояние: термические повреждения III–IV степени, охватывающие 95% тела. Предварительная причина смерти: отравление продуктами горения (угарный газ) с последующей терминальной термической травмой. Следов насильственной смерти (ножевые/пулевые ранения, переломы, признаки борьбы) не обнаружено. Сопутствующих патологий не выявлено. Заключение: несчастный случай (возгорание в жилплощади). Дело закрыто.» Слова отчета впились в Катерину как ножи: «Никаких травм не обнаружено». Ложь. Циничная, отполированная до блеска. Ее взгляд упал на прикрепленную фотографию. Тот самый «труп», который им показали в морге под холодным синим светом. Обгоревший, неузнаваемый комок. Но детали кричали о подлоге: 1. Рост. Алек был 180 см, а не 185. Разница в 5 см — мелочь для бюрократа, неопровержимое доказательство фальсификации для сестры. 2. Рука. Яркая память: выпускной бал, Алек в гипсе после падения с велосипеда. Сложный перелом правой лучевой кости. Кости срастаются, но металлическая пластина оставалась! Ее невозможно было не обнаружить при вскрытии… если бы его проводили. Если бы это был он. Горечь подступила к горлу, смешиваясь с яростью. Система не просто скрыла убийство — она стёрла Алека. Подменила его каким-то статистическим призраком без прошлого, без шрамов, без личности. Они сделали его никем. — Кэт! Документы! — шипение Сета вырвало ее из леденящего ступора. Она вздрогнула. Руки, будто чужие, подняли телефон. Вспышка ослепила в полумраке подвала, запечатлевая ложь строчку за строчкой. «Щелк. Щелк. Щелк.» Каждый кадр — пощечина памяти брата. Следующая папка. Заказы. Груды накладных. «Донорская кровь. Группа 0-, отрицательный резус. 50 пакетов. Еженедельно. Для нужд медкорпуса Монтифера». «Плазма. 30 единиц. Срочно». Цифры кружились перед глазами. Не медицинская помощь. Меню. Рацион для хищников, прикрытый благими намерениями. Она фотографировала, чувствуя, как тошнота подкатывает к горлу. «Щелк. Щелк.» — Ребята! — Голос Поппи, приглушенный, но полный чистого, животного страха, донесся сверху. — Кажется… кто-то зашёл в дом! Шаги! Наверху! Адреналин ударил в виски. — Черт! — Сет захлопнул ящик с глухим стуком, словно захлопнув гроб. Его взгляд, дикий, метнулся по подвалу, выхватывая из полумрака окно — небольшое, зарешеченное, но с внутренней защелкой. Лаз. — Туда! Быстро! Катерина бросилась к окну. Руки дрожали, пальцы скользили по ржавой задвижке. Сет оттолкнул ее, сильным движением дернув защелку. Холодный воздух ворвался в подвал, пахнущий снегом и свободой. Решетка снаружи — старая, местами прогнившая. Шанс. — Иди первая! — Сет буквально подхватил Катерину под локти, подсадив к проему. Металл рамы обжигал ледяным холодом. Она протиснулась в узкий проем, чувствуя, как ткань куртки цепляется за ржавчину. Улица! Морозный воздух обжег легкие. Она рухнула на колени в снег. Сет сунул ей в руки свой тяжелый рюкзак с фотоаппаратурой и документами — доказательства. — Так, Поппи! Теперь ты! Быстро! Поппи стояла у подножия лестницы, прижавшись к стене, бледная как снег. Ее глаза, огромные от ужаса, были прикованы к потолку. Шаги наверху стали громче. Тяжелые. Целенаправленные. Она посмотрела на узкое окно, на Катерину, протягивающую руки снаружи, на Сета, готового ее подсадить. И покачала головой. Быстро, отчаянно. — Я… я не пролезу, — ее шепот был похож на предсмертный хрип. Глаза наполнились слезами. — Я застряну… вас выдадут… — Она отступила на шаг от окна, к центру подвала. К лестнице, с которой уже доносился скрип ступенек. — Идите. Без меня. Я… я выйду как зашла. Через дверь. Скажу… что заблудилась. — Голос дрожал, но в нем была решимость. Жертва во имя спасения. Ради друзей. Ради бабушки Тори, которая верила, что ее внучка храбрая. Сет и Катерина переглянулись через окно. В его глазах — мука, ярость, понимание. В ее — ужас и бездонная благодарность. Он кивнул. Один раз. Резко. Принято. Жертва принята. — Поппи… — успела прошептать Катерина, но Сет уже исчез из проема окна. Он приземлился рядом с ней в снег, схватив ее за руку. — Бежим! — его шепот был хриплым от ярости и боли. — Не оглядывайся! Они рванули вдоль стены дома, глухие к хрусту снега под ногами. Катерина чувствовала, как слезы замерзают на щеках. Она не оглянулась. Не могла. В спину ей дул не только ветер, но и ледяное дыхание предательства — своего собственного бегства и молчаливого подвига хрупкой девушки с розовыми сережками в ушах. Они выскочили на аллею, ведущую к стоянке. Пикап был виден впереди — островок спасения. И тут… Вскрик. Короткий, отчаянный, как у раненого зверька. Знакомый голос Поппи, искаженный чистым ужасом. Он прорезал ночь и разорвал Катерину изнутри. — ПОППИ! — имя вырвалось воплем. Она рванулась назад, инстинкт сильнее разума. Но железная рука Сета перехватила ее, как удавка. Он не остановился, не замедлился, таща ее к машине с нечеловеческой силой. — Это же она кричала! — Катерина билась в его хватке, царапая рукав куртки, слезы смешивались со снегом на щеках. — ОТПУСТИ! ЭТО МОЯ ПОППИ! — Я ЗНАЮ! — его рык был оглушительным, полным такой же боли и ярости, но сдавленной холодной целесообразностью. Он не отпускал. Тащил. — Ее поведут в медкорпус. Сейчас. Он втолкнул ее на переднее сиденье пикапа. Чэд вскочил с заднего сиденья, его лицо искажено ужасом: — Что случилось?! Где Поппи?! Я слышал крик! Сет проигнорировал его. Он заблокировал двери, его движения были резкими, точными. Катерина билась о стекло, как птица в клетке. — Что ты творишь?! — она повернулась к нему, ее глаза пылали ненавистью и отчаянием. — Это моя подруга! Они убьют ее! Или сделают… сделают, что похуже! Сет резко развернулся к ней. Его лицо в тусклом свете приборки было искажено агонией. Он схватил ее за руки, сжимая так, что кости хрустнули. Его глаза, обычно скрывающие все, горели. — С ней все будет в порядке! — прошипел он, его дыхание было горячим и прерывистым ей в лицо. — Они не убьют! Они просто… заставят забыть. Сотрут все. Каждый след. Каждый ужас. Она проснется и будет думать, что… что у нее мигрень. Или что она упала. Они мастера в этом! Катерина замерла. Его слова обрушились на нее ледяной лавиной. Заставят забыть. Не смерть. Не пытки. **Стирание.** Уничтожение Поппи Манч — не тела, а личности. — Откуда… — ее голос был хриплым обрывком. — Откуда ты можешь это знать?! Сет сжал ее руки еще сильнее. Его взгляд стал бездонным, как пропасть, полной боли, которую годами прятали под слоями цинизма и виски. — Я сам был так пойман, Кэт, — слова вырвались тихим, разбитым шепотом. — В начале. Когда Алек и я… только начали копать. Они накрыли меня. Отвели в медкорпус. — Он зажмурился, как будто вспышка боли прошла через него. Слова Сета повисли в салоне пикапа, тяжелые и влажные, как кровавый пар. Тишина после них была громче любого крика. Запах страха, горя и давней боли смешался с ароматом старой обивки и снега, занесенного на ботинки. Чэд замер на заднем сиденье, его рыжие кудри казались медным шлемом над лицом, искаженным немым ужасом. Катерина смотрела на Сета. Слезы замерзли на ее щеках ледяными дорожками, но глаза горели не плачем, а новым огнем. Огонь ярости, подпитанный его исповедью. Она видела его боль — настоящую, человеческую, прорвавшую броню цинизма. Видела шрамы на его душе, нанесенные теми же когтями, что сейчас сжимали Поппи. — Они… — ее голос был хриплым, но твердым, как сталь, закаленная в горниле этого кошмара, — они сделали это с тобой. — Не вопрос. Констатация. Приговор системе. — И сделают с ней. — Она посмотрела в сторону мрачного силуэта «Пум», где, она знала, их подругу уже ведут в медкорпус. Ее пальцы сжались в кулаки так, что ногти впились в ладони. — Сет кивнул. Один раз. Резко. Его рука сжала ключ зажигания. Металл заскрипел под пальцами. — Да, — односложно. Голос вернул привычную жесткость, но в глубине глаз еще тлели угли только что обнаженной агонии. Он завел мотор. Рычание старого двигателя разорвало гнетущую тишину, звуча вызовом спящему кампусу. — Сначала — доказательства. Потом — все остальное. — Он бросил взгляд в зеркало заднего вида, поймав отражение Чэда — бледного, но сжимающего кулаки с новой решимостью. Пикап тронулся, оставляя за собой цепочку следов на девственном снегу — как шрам на лице ночи. Катерина не оглядывалась на Дом Пум. Она смотрела вперед, на дорогу, уходящую во тьму. В одной руке она сжимала телефон с фотографиями лжи об Алеке.