Тишина Монтифера

Приглашение пришло неожиданно — сухим сообщением на телефон от Сета: «Встретимся? Полночь. Поворот у ворот». Ни объяснений. Долгие дни молчания, надежда, что он в порядке — и вот это. Она прекрасно понимала чувства мужчины — смесь страха, обиды, растерянности. Она дала ему шанс. Выбор. Идти или остаться. Принять или отвергнуть. Ее новая сущность была фактом, как зарубка на древе их дружбы. Ночь опустилась на Монтифер тяжелым, черным бархатом. Половина Дома Пум погрузилась в вампирский полусон — странный покой, где дыхание не слышно, а сны окрашены вспышками голода и кошмаров. Другие занимались своими делами: глухие удары груши в подвальном спортзале, тихий шепот героев какого-то супергеройского фильма, мелодичный скрежет карандаша по бумаге. Катерина бесшумно скользнула по лестнице, тень среди теней. Каждый скрип ступени под ее невесомой поступью казался громом в напряженной тишине. Дверь дома открылась и закрылась за ней с глухим вздохом, впуская холодный ветер и запахи ночного леса. Выйти наружу… Раньше это было освобождением. Теперь — выходом на минное поле. Кампус превратился в чужую территорию, пропитанную угрозой. Каждый шелест листвы за спиной — возможный шаг Паука. Каждая глубокая тень между зданиями — страх Алека и его новообретенных сообщников. «Никогда не знаешь, когда они будут здесь», — эта мысль стучала в висках навязчивым ритмом. «А самое главное — зачем они придут? За мной? За другими? Чтобы посеять еще больший страх?» Директор Джеймс был в курсе визита опасного гостя и его целей. Охрана колледжа усилена — невидимые глазу камеры светились тусклым огоньком, патрули старшекурсников из надежных Домов двигались четкими маршрутами, их шаги специально громкие, предупреждающие. А также… доверенные. Карлос — ее неусыпный страж. Руби с ее змеиной интуицией и знанием кланов ведьм. Шумный Джереми, чья сила скрывалась за маской балагура. И другие — хладнокровные, опытные вампиры, чьи имена она знала лишь поверхностно, но чьи взгляды теперь ощущала на себе постоянно, оценивающие, бдительные. Им дали задание: следить за Пауками. Отслеживать каждое движение, каждую встречу, каждый намек на сборище. Дом Пауков стал гнездом врага, и Джеймс знал, что тишина перед бурей — самая опасная. Катерина знала почему. Вампиров их вида сторонились даже сородичи. Шепотом. Страх затаившийся в глазах, укороченные взгляды в столовой, широкий обход их крыла в библиотеке. Причина была проста, жутка, и ее вбивали в головы на уроках Истории Расы: Яд. Смертельный. Уникальный. Достаточно одного укуса — не для кормления, нет, а в порыве агрессии, в драке, в момент предательства — и жертва, даже самый сильный вампир, исчезнет в мучительных конвульсиях, иссушиваясь за минуты. Пример? Джонс Кэмерон. Основатель университета штата Пенсильвания. Пятьсот шестьдесят лет мудрости и силы. Убит собственным другом, сподвижником, во время ссоры. Один укус. Яд в слюне Паука. Конец легенды. Конец эпохи. «Самые опасные из нас — те, кто носит яд внутри, а не клыки снаружи», — голос преподавателя, холодный и непререкаемый, звучал в памяти. Эта знание висело тяжелым саваном над кампусом. Настроение изменилось. Радикально. Исчезли последние следы снисходительности к выходкам Алека. Шутки кончились. Все понимали: его «проделки» — не бунт непослушного отпрыска. Это были первые залпы революции. Холодной, беспощадной. А значит — и будущей войны. Войны, где оружием служила собственная плоть собратьев. Страх Катерины, острый и живой, смешивался с чужим — он витал в воздухе, прилипал к мокрым камням тротуара, шептался листьями старых дубов. Каждый шаг по направлению к границе кампуса давался с усилием. Ворота университета — не преграда, а символ. Грань между относительной безопасностью усиленной охраны и непредсказуемым мраком, где правили Пауки. И там, у самых ворот, прислонившись спиной к побитой вмятинами дверце старого пикапа, стоял он. Сет. Лунный свет падал косо, вырисовывая резкие тени на его лице. Пальцы сжимали сигарету, красный огонек тлел в темноте как раскаленный глаз. Он затянулся глубоко, дым вырвался белесым облаком, смешиваясь с ночным туманом. Поза пыталась казаться расслабленной, но Катерина чувствовала — напряжение струной в сжатых плечах, частое дыхание, заметное даже на расстоянии. Запах табака, бензина, пота и… горьковатой сладости человеческого страха. Кровь звала тише под этим коктейлем, но зов оставался — настойчивый зуд под кожей. Она замерла в десяти шагах, ощущая тяжесть взгляда. Друг? Союзник? Или новый враг? — Привет, — тихий голос Катерины разрезал ночную тишину, как лезвие по шелку. Она остановилась напротив, сохраняя дистанцию — три шага, отмеренные инстинктом и страхом навредить. Сет поднял взгляд. Сигаретный дым клубился вокруг его лица, затеняя глаза, но не скрывая пристального изучения. Он впивался в нее взглядом, будто разгадывая ребус, выискивая трещины в новой оболочке. — Дай угадаю, — хрипловатый голос сорвался с пересохших губ. — Обратилась? Катерина медленно кивнула. Удивление мелькнуло в ее темных теперь глазах — он знал. Как? — Ты вряд ли заметила, — продолжил он, резко отшвырнув окурок. Красный огонек описал дугу и умер под грубым каблуком его ботинка. — Но с момента… становления… ты стала буквально идеальной. Как кукла. — Короткий, сухой хмык. — Без единого изъяна. Жутковато, если честно. Катерина сжала ладонями локти, бессознательный жест защиты. — Годы расследования вампирских тайн научили тебя замечать их? — спросила она осторожно, готовясь ко всему — крику, отвращению, бегству. Сет откинул голову на холодный металл пикапа, глядя на звезды, скрытые дымкой. — И да, и нет. — Пауза. — На незнакомцах… не сразу. Мелочи. Слишком ровный румянец. Слишком ровное дыхание. Но если вампир — твой друг… — Его взгляд вернулся к ней, тяжелый, прозрачный. — Изменения видны сразу. Он шагнул ближе, сокращая дистанцию до опасной. Запах его крови — горячий, специфичный, теперь узнаваемый — ударил сильнее. Катерина непроизвольно втянула воздух, чувствуя, как десны заныли. — Кожа, — прошептал он, его палец повел воздушную линию вдоль ее щек в сантиметре от прикосновения. — Гладкая как фарфор. Ни поринки. Ни веснушки, которые у тебя были здесь. — Точка у угла губы. — Глаза… темнее. Глубже. Бездонные. Ресницы — гуще, чернее. Волосы… — Его взгляд скользнул по каштановым волнам. — Словно шелк после дорогого ухода. Здоровые до неестественности. И фигура… подтянутая. Он сделал еще шаг. Дыхание его теперь ощущалось на ее лице — теплое, с привкусом табака и страха. — И то, что тебе не скажет никто из них, — голос упал до опасного шепота, — вы сразу притягиваете взгляд. Магнитом. Своей… смертельной красотой. — Горькая улыбка искривила его губы. — Одна из ваших способностей, да? Как охотников. Внешней привлекательностью заманить добычу. Оглушить эстетикой, чтобы жертва не успела сбежать до первого укуса. — Он распахнул руки в стороны, подставляя шею, горло, грудь. — В данном случае… жертва тут я, Кэт. Работает? Слова обожгли. Правдой. Гораздо страшнее, чем клыки или скорость. Катерина отпрянула, словно ужаленная. Зрачки расширились, поглощая радужку, став двумя черными безднами. — Откуда ты это знаешь? — шепот Катерины звучал резче ночного ветра. Глаза — две черные пропасти шока в фарфоровом лице. Сет усмехнулся, горько, устало, отводя взгляд к мрачным силуэтам домов кампуса. — Годы расследования этого мусора, а также — логика. — Он пожал плечами, жест казался неестественно развязным. — Не зря вас разделяют на «животных» — каждому виду свой бонус. Скорость, сила, гипноз… красота. — Взгляд вернулся к ней, оценочный. — Ты «Пума», не так ли? Охотница изящная, но смертоносная. Улыбка тронула губы Катерины — короткая, лишенная радости, оскал хищника, принявшего вызов. — А вот тут ты ошибся, детектив. — Она скрестила руки на груди, барьер из холода и стали. — Я Летучая Мышь. Искреннее удивление мелькнуло в его глазах. — Про них… мало что знаю, к сожалению. — Он махнул рукой, отмахиваясь от темы. Лицо снова стало серьезным, тяжелым. — Вообще, я приехал не за этим. Не знал, что ты успела обратиться… но еще до этого понимал. Наше общение… не может продолжаться. Катерина раскрыла рот — протест, мольба, гнев? Он вскинул руку, резкий жест стопора, заставивший ее замолчать. — Ты была права, — голос сорвался хрипло, — говоря, что я борюсь с этим всю жизнь. И даже друга… пусть ты в этом не виновата… не смогу принять. — Он вдохнул глубоко, будто готовясь к удару. — Но похоже, придется отложить мой план по рассекречиванию их… ой, прости — вашего мира. Ведь теперь пострадаешь и ты. Попадешь под раздачу. Тишина повисла между ними, густая, колючая. Луна скользнула за тучу, погружая аллею в глубокий синий мрак. — Я не могу переубедить тебя, — прошептала Катерина, голос внезапно усталый, очень человеческий. Она сделала шаг ближе, не боясь уже ни его, ни себя. — Да и не хочу, Сет. — Грусть в ее взгляде была глубже тьмы вокруг. — Пожалуйста… попробуй зажить нормальной жизнью. Найди ее. Забудь обо всем этом. Как о страшном сне. Он посмотрел на нее — долгим, прощальным взглядом, впитывая черты, которые уже никогда не будут прежними. — Буду пытаться, малышка Грейс. — Хмыканье вырвалось совсем невеселым. Он потер щетину на щеках, грубый звук на фоне тишины. — Не испортись. Оставайся… хоть капельку собой. Он осторожно подошел, преодолевая последние сантиметры пропасти. Теплые, шершавые ладони легли на ее ледяные щеки. Шершавые подушечки пальцев коснулись фарфора кожи, невероятно гладкой, чужой, но хранящей память о смехе, доверии, тысяче мелких споров и одному главному приключению. Он замер, дыхание сперлось в груди, будто касался не подруги, а опасной реликвии. Запах ее новый — морозный, металлический, с едва уловимым оттенком ее цветочных духов — смешивался с родным ароматом табака и бензина на его куртке. — Не испортись, — повторил он тише, словно заклинание, мольбу, брошенную в бездну. Потом наклонился. Медленно. Болезненно медленно. Губы — теплые, человеческие, чуть потрескавшиеся от ветра — легли на ее ледяной лоб. Легкое прикосновение. Катерина вздрогнула, не от холода, а от внезапного, сокрушительного наплыва человеческой теплоты, нежности, которую она уже не могла вполне ощутить, но память клеток кричала о ней. Оба прикрыли глаза. Он — пряча влагу, что предательски выступила на ресницах. Она — чтобы удержать внутри демона, взвывшего от близости живой крови, от этого невыносимого прощания. Секунда. Вечность. Хрупкий мостик над пропастью. — Пока, — выдохнул он, отрываясь, словно с болью. Его ладони соскользнули с ее щек, оставив призрачное жжение. Он не смотрел больше. Развернулся, резко дернул дверцу пикапа, рухнул на сиденье. Двигатель взревел грубым, животным рыком, разрывая тишину ночи. Катерина стояла неподвижно, статуей скорби в синих сумерках, пока красные огни задних фонарей не растворились в темноте за поворотом, унося последний осколок старого мира. Эхо мотора затихло. Тишина снова спустилась на кампус, тяжелая, зловещая. Она обернулась, глядя на грозные силуэты вампирских домов, на «логово», что теперь звалось ее домом. Холод проник глубже кожи, в кости, в само ядро. Шаг назад к безопасности стен казался невыносимо тяжелым.

***

Катерина шла. Сосны вставали по обеим сторонам тропы как мрачные, молчаливые стражи, их стволы — черные обелиски в сизом предрассветном тумане. Воздух густел запахом хвои, влажной земли и чего-то древнего, пряного, что щекотало ноздри памятью. Тысячи иголок пружинили под босыми ногами (почему она босая?), тихим шепотом напоминая о каждом шаге. Лес был ужасно знаком — не визуально, а костями, кровью, темной водой подсознания. Деревья казались неподвижными, но ощущалось, как они смыкаются сзади, направляя ее, не оставляя выбора, кроме как идти вперед в звенящей тишине. Ни птиц. Ни зверей. Только ветер в кронах, похожий на далекий вздох гиганта. — Точно! — мысль взорвалась в черепе ослепительной вспышкой, заставив ее вскрикнуть вовне, эхо рассыпалось между стволов и замерло. Лес за городской чертой Хэмпшира. Рядом с их районом. Детьми они сюда не ходили никогда. Родительские запреты были железны, подкрепленные шепотом страшных историй у камина — о заблудившихся, о тенях, о земле, впитывающей кровь старых битв. Но она была здесь. Однажды. С ним. Обрывок памяти всплыл, мутный, как вода в лесном ручье: крепкая, теплая рука в ее маленькой ладони, голос деда, низкий и успокаивающий, сквозь который пробивалась тревога. «Не отставай, Кэт». Они шли по этой же тропе… Поворот головы влево. И он. Майкл Монтифер. Стоял между двух исполинских сосен, будто вырос из самой тени. Катерина вздрогнула, отпрянув, сердце замерло на удар. — Не бойся, моя милая, — голос его был теплым, реальным, как воспоминание о солнечном дне. Он улыбнулся — скромно, по-дедовски, и сеточка морщин у серых, мудрых глаз сложилась в знакомый узор. — Лес не страшен, пока ты не одна. Особенно этот. Взгляд упал вниз. Его рука — крупная, с выступающими венами, но неожиданно твердая — уже держала ее ладонь. Прикосновение не было призрачным. Ощущалось шероховатость кожи, легкое давление костей. Холод ее вампирской плоти встретился с иллюзией человеческого тепла. — Зачем мы тут? — ее вопрос растворился в шуме ветра, но он услышал, словно она крикнула. Он не ответил, лишь ускорил шаг, ведя ее глубже, туда, где воздух стал еще холоднее, пахнул камнем и тлением. — Твой сон беспокоен, милая, — заговорил он, глядя прямо перед собой. Тропа сужалась, уступая дорогу корням и валунам, покрытым мхом. — Старайся меньше переживать. Даже нам, бессмертным по своей сути, нужен покой. Сердце, пусть и не бьющееся, все равно устает от тяжести лет и… выборов. — Он вдруг остановился, обернувшись к ней. Серые глаза стали глубже, темнее, вбирая отблески незримого лунного света, пробивавшегося сквозь хвойную крышу. В них горело нечто древнее морщин, тяжелее века. — Ты должна помочь мне, — произнес он, и голос звучал уже не как шелест листьев, а как скрежет камня о камень. Его ладонь коснулась ее щек — прикосновение внезапно холодное, как могильный плитник, и неотвратимое. Он мягко, но твердо развернул ее лицо вправо, прочь от тропы. Туман колыхнулся, расступившись словно занавес. Перед ними, поглощенная по плечи хватким плющом и корнями деревьев-захватчиков, высились развалины. Не просто старый дом. Остов чего-то величественного и жуткого. Обвалившиеся стены из темного, почерневшего от времени камня, гигантская каменная арка, кое-как удерживающая небо, и за ней — черная пасть спуска, уходящего под землю. Ступени, выщербленные веками, покрытые скользким зеленым налетом, исчезали во тьме. — Найди меня, — повторил Майкл, и в этой фразе звучала не просьба, а приказ крови, эхо древнего завета. Его рука провела ее к арке, сквозь которую веяло запахом сырости, плесени и… очень старой, очень темной крови. Они спустились. Шаг за шагом в липкую, давящую тьму. Катерина чувствовала каждую неровность ступени под босыми ногами, каждый холодный поцелуй камня на стенах. Воздух сгущался, становясь тяжелым, как вода. И вот, в глубине, где свет сверху уже не достигал, перед ними выросло нечто. Массивная, почти не тронутая тлением дубовая доска, прикованная цепями к каменной стене. На ней — знак. Выжженный или вырезанный с жуткой точностью. Сердце. Не символ любви, а мускулистый, реалистичный орган, прорезанный крупными сосудами. И внутри него, прорастая сквозь плоть и желудочки, расправляя перепонки, — крылья. Крылья летучей мыши. Тот самый знак, что преследовал ее в каждом сне, горит теперь перед ней в мраке, словно наполненный собственным тусклым, багровым свечением. Майкл выпустил ее руку. Его фигура казалась теперь выше, неземной в полумраке, лицо скрыто тенями, видны лишь глаза — два уголька холодного огня. Он поднял руку, указывая длинным, костлявым пальцем на знак. — Помоги мне, — прогремел его голос, не громко, но с такой силой, что камни вокруг застонали, а воздух загудел низкой, угрожающей нотой. — Катерина. Найди меня. Освободи. Пока тьма Алека не поглотила все. Пока этот знак не стал нашим общим семейным надгробием. Знак вспыхнул ярче, освещая его лицо мертвенной багровой краской. И в этом свете она увидела не деда, а Графа. Древнего. Голодного. Зовущего.

***

Катерина взметнулась с подушки, как подброшенная пружиной. Резкий вдох взорвал тишину комнаты, рука впилась в грудь, где мертвое сердце яростно колотилось о ребра — отголосок кошмара, не физической болью, а тяжестью присутствия. Майкл. Он что-то хотел. Жаждал. Но как? Как его тень проникала в ее сознание, в самые укромные углы сна? Холодный пот выступил на ледяной коже. Молчать было невыносимо. Ей нужен был кто-то. Знающий. Сейчас. За окном только рассветало. Сизые предутренние сумерки окутали кампус призрачной пеленой, наполнив его обманчивым спокойствием. Тишина была густой, звенящей. И вдруг осознание ударило, острое как клык: большинство обитателей Монтифера спали мирным, человеческим сном, не подозревая о ядовитых интригах, зреющих в стенах колледжа. Их волновали экзамены, долги по практике, планы тайной вечеринки с дешевым пивом и громкой музыкой. Обычные проблемы обычной юности. Катерина с горьким удивлением поняла, что с момента Обращения она совсем забыла о них. Дружба, учеба, влюбленность… все затмила красная тьма ее новой жизни. Хотя влюбленность… Мысль обожгла. Чувства вампира были нечеловечески сильны, обжигающе ярки. Страх резал до костей, грусть тонула в бездонном море, радость взрывалась звездопадом во тьме, любовь… любовь жгла как раскаленный уголь в груди, а ярость могла снести горы. И лишь одно могло усмирить этот ураган, наполнить пустоту, притупить остроту: Кровь. Сладкий, горячий, живительный яд. Вся жизнь вдруг вертелась вокруг нее. Она слышала ее пение в жилах проходящих мимо людей, чувствовала терпкий аромат из разбитых коленей игроков на далеком поле, вкус единственной капли, упавшей на язык, вызывал голодный трепет во всем теле. Ничто в мире не казалось столь желанным, столь совершенным. Она шла, борясь с волной жажды, поднимавшейся в горле при каждом вдохе, каждом всплеске эмоции от кошмара. Только подойдя к нужному зданию — массивному, готическому, с узкими окнами-бойницами — она с горьким сожалением поняла: надо было сначала поесть. Голод делал ее уязвимой, нервной, как натянутая струна. Дубовые двери с чугунными ручками скрипнули под ее рукой, впуская в прохладную, пыльную тишину дома преподавателей. Она поднялась по широкой лестнице на второй этаж. Воздух висел неподвижно, насыщенный ароматами старой бумаги, пожелтевших фолиантов за стеклом витрин, густого воска для паркета — следы недавней уборки блестели в слабом свете, и едва уловимым, но навязчивым налетом плесени, прячущейся за темными деревянными панелями стен. Тишина была гробовой, звенящей после ночной бури чувств и кошмаров. Она поднялась по широкой, сосновой лестнице на второй этаж, ее шаги — бесшумные призрачные касания — казались кощунством в этом храме академического покоя. Комнаты преподавателей. Не просто кабинеты, а маленькие крепости-обители, выделенные тем, кто предпочитал дышать тем же воздухом, что и их ученики-ночные твари, круглосуточно. Катерина знала, что лишь единицы оставались здесь насовсем — в основном те, чьи уроки касались самой сути вампиризма: истории видов, контроля над «зверем», древних ритуалов и истории Кланов. Обучали вампиров вампиры, чаще всего. Память — еще один дар Обращения — вспыхнула ясно и неумолимо. Она знала, куда идти. Коридор второго этажа тянулся длинной, прямой линией, утопая в полумраке. Стены были обиты выцветшими бархатными обоями цвета засохшей крови — бордовыми, глубокими, поглощающими свет. На них висели мрачные портреты бывших деканов и профессоров, их глаза, написанные мастерски, казалось, следили за ней из прошлого. Половицы под ее ногами предательски скрипели и стонали с каждым шагом, рассказывая сказки о десятилетиях, если не веках, без ремонта. Каждый скрип эхом отдавался в пустом пространстве, усиливая ощущение нарушенного покоя. А бордовый цвет стен… он давил, напоминая не о роскоши, а о пульсирующей вене, о том самом неутолимом голоде, который сжигал ее изнутри после кошмара и не утоленной жажды. Каждый оттенок красного теперь был проклятием. В конце коридора, дальше остальных дверей, отмеченных латунными табличками, стояла одинокая дверь. Массивная, дубовая, без опознавательных знаков, лишь тяжелая чугунная скоба вместо ручки. Она казалась старше, суровее, отделенной от мира незримой пеленой. Катерина подошла, остановившись перед ней. Сердце бешено колотилось от нервного напряжения и голода. Миг колебания, острой жалости к своей импульсивности — может, стоило дождаться начала пар? Сказать Карлосу? — но тень Майкла в ее мыслях, знак с крыльями летучей мыши, были сильнее страха показаться навязчивой или слабой. Она подняла руку. Дверь открылась беззвучно, раньше, чем ее костяшки коснулись древесины. В проеме, залитом мягким светом настольной лампы, стоял мистер Найт. Историк. Муж директора. Он был одет безупречно — темная жилетка, стрелки на брюках острее лезвия, на губах легкая, едва уловимая усмешка, когда он заметил ее широко раскрытые от удивления глаза. В руке — фарфоровая чашка с дымящимся кофе, аромат которого, горький и человеческий, ударил в нюхательные рецепторы Катерины как пощечина. — Доброе утро, мисс Грейс, — его голос был ровным, спокойным, как вода в глубоком колодце. Он сделал маленький глоток, взгляд скользнул по ее встревоженному лицу, остановившись на напряженно сжатых руках. — Я полагаю, ты пришла к директору Джеймсу? Не к своему скромному преподавателю истории? Катерина сглотнула, пытаясь подавить волну смущения. «Они живут вместе. Идиотка! Конечно живут.» — Да, — выдохнула она, голос прозвучал тише шелеста ее собственной одежды. — Наверное, не вовремя. Я… я не подумала. Мистер Найт лишь чуть шире распахнул дверь, кивком приглашая внутрь. Его движения были экономны, точны, без лишней суеты. — Проходи. Он еще спит, но скоро проснется. Рассвет — не лучшее время для его подьема…но он старается придерживаться графика. Катерина осторожно переступила порог — и замерла, пораженная. Контраст был ошеломляющим. Не комната — апартаменты. Просторные, светлые, дышавшие тихим современным минимализмом. Никаких выцветших обоев цвета крови — стены были выкрашены в холодный серо-голубой оттенок, напоминающий пепел. Деревянный пол, явно отремонтированный и тщательно отлакированный, блестел под первыми робкими лучами рассвета, пробивавшимися сквозь широкие окна. Воздух пах чистотой, воском и свежестью, а не пылью веков. Мебель показалась ей знакомой до боли — та же функциональная, лишенная вычурности эстетика, что царила в комнатах Дома Пум: небольшой диван и кресла из темной, мягкой кожи, простые столы и стулья из темного дерева с четкими линиями, кухонный гарнитур в тех же сдержанных коричневых тонах. Это был островок контроля, порядка и нечеловеческого долголетия, намеренно отгороженный от гнетущей старины колледжа. Даже запах кофе здесь казался чужеродным, но уютным вкраплением. Мистер Найт направился к кухонному острову, поставив чашку. — Тебе сделать кофе или, может, ты голодна? — Голос Найта вернул ее, когда он открыл холодильник. Внутри — стройные ряды пакетов с кровью, каждый — темный рубин в пластиковом саване. — Я бы… поела, — Катерина сжала руки, ощущая себя неуклюжим призраком в этом совершенстве. Мистер Найт достал пакет — темно-рубиновый, тяжелый саван из пластика. Он легко попал в ее ожидающую ладонь, холодный и многообещающий. — Я предпочитаю третью положительную, — проговорил он, голос низкий, ровный, как скрижаль. — Не знаю почему. Привычка, возможно. Выбор у тебя, увы, невелик. — Его взгляд, острый как перо для чернил, отметил ее благодарный кивок. — Хотя, после Обращения, тонкости ускользают. Вся кровь — просто жизнь. Горячая. Жаждущая быть выпитой. Катерина проколола пленку клыком — тихий, влажный звук. Первый глоток растекся по горлу, древним эхом голода, притупляя острие тревоги, но не саму тьму внутри. — Это будет ощущаться со временем? — спросила она, голос приглушенный влажной тяжестью во рту. — Разница? Он прислонился к кухонному остову, сложив руки. Поза лектора, готового раскрыть тайну запретного текста. — Никогда не пей кровь пьяниц, — начал он, и слова падали как капли яда на пергамент. — Послевкусие — адская смесь дешевого спирта и отчаяния. Наркоманы — еще хуже. Металл страха и гниль распада. Курильщики… их кровь горчит, как полынь. Хотя некоторым новообращенным это по вкусу — напоминает крепкий, неприкрытый яд. — Он уловил, как ее брови взлетели удивленными крыльями, пока она опускалась на стул. — Первая группа… слаще. Медовая. Фруктовая. Лакомство для бывших сладкоежек. Четвертая кислит, как незрелая слива. Вторая — пресная, водянистая. Будто тень от настоящей крови. Но третья… — Его взгляд упал на пакет в ее руке, и в голосе впервые пробилась тень чего-то, похожего на предпочтение. — Как по мне, приятнее всего. Чистая. Глубокая. Без лишних нот. Ты чувствуешь лишь суть — вкус хорошей, сильной жизни. Ничто не мешает. Катерина сделала еще глоток, пытаясь уловить эту чистоту. — Но почему именно положительная? — спросила она, допивая рубиновую влагy, ощущая, как сила наполняет мертвые мышцы. Мистер Найт хмыкнул, коротко, сухо, как удар камня о камень. Он отпил кофе — святотатственный аромат в вампирском доме. — Она чаще бывает в больницах, — констатировал он. — Легче достать легально. Без лишних следов. И… — его взгляд стал остекленевшим, отстраненным, — не хочется обделять больных. Им она нужнее. Этика, если угодно. Последняя привилегия бывших людей. — фраза повисла в воздухе, тяжелая леденящей иронией и чем-то похожим на человечность. Но ее разорвал резкий, механический визг будильника, донесшийся из-за глухой двери в глубине апартаментов. Мистер Найт едва взморщился, как от скрипа нечищеных сапог по мрамору. — А вот и Говард проснулся, — констатировал он, будто говорил о пробуждении древнего вулкана, а не супруга. Катерина протянула пустой пакет, липкий от остатков рубиновой влаги. Он принял его одним плавным движением и отправил в мусорное ведро под столешницей, не глядя, с точностью снайпера. — Вы всегда встаете раньше? — спросила она, пытаясь отвлечься от нарастающего шума за дверью. Он развернулся к ней, и в его обычно непроницаемых глазах мелькнула тень чего-то усталого, знакомого даже вампирам. — Да, — ответил он просто, словно это был военный устав. — Мне не хочется, чтобы он видел меня голодным. Я… обычно ужасно скверен, когда только проснусь. Раздражителен. Как демон, вырванный из бездны до срока. Лучше я насыщу зверя и приму человеческий облик до его пробуждения. Дверь за спиной Катерины взревела на петлях. Она еще не успела обернуться, когда голос Найта, низкий и непререкаемый, бросил через плечо: — Говард, накинь хотя бы рубашку. У нас гостья. И поправь волосы. Ты похож на филина, попавшего в ураган. — Ох, блин! — донесся сдавленный, хриплый возглас из глубины. Катерина не видела, но ясно слышала — торопливое ковыряние в тканях, раздраженное брюзжание под нос, громкое, неуклюжее топанье босых ног по лакированному полу. Звуки были столь человеческими, столь неуместно обыденными, что она потупила взгляд, сжигаемая смущением. — Твои очки тут! — крикнул мистер Найт, уже обращаясь к журнальному столику, где лежала тонкая металлическая оправа. — На столике, где им и положено быть. А не в постели или под ней. Уголки губ Катерины непроизвольно дрогнули. Она явно не рассчитывала увидеть это: директор Монтифера, существо, чьё имя наводило ужас на студентов, буквально спотыкающийся о собственное пробуждение. Особенно когда эти не герои эпической саги, а твои грозные учителя, застигнутые врасплох повседневностью. — Прости за этот… спектакль, — тихо добавил мистер Найт, его голос был сух, как прах старых пергаментов, но без злобы. — Но даже вечность не отменяет утреннего хаоса. Повседневность цепляется, как плющ. Спустя пару минут, пока тишину рвали только приглушенные ругательства из-за двери, перед Катериной предстал директор. Говард Джеймс. В мятых пижамных штанах из темного шелка, в такой же сморщенной рубашке цвета полуночного неба. Он возился с тонкой оправой очков на переносице, глаза за стеклами — широко раскрытые, заспанные, с искренним удивлением разглядывающие ученицу, вторгшуюся в их утренний очаг. Катерина вдруг ощутила себя незваным призраком на семейном завтраке. — Мисс Грейс, — голос его был низким, охрипшим от сна, но уже обретал привычную властность. Он принял кружку с дымящимся кофе из рук Найта автоматическим жестом долгой привычки. — Надеюсь, вы просто после ночной пробежки решили заглянуть и проведать стариков, а не… снова что-то случилось. — Его взгляд скользнул по ее спортивным штанам и растянутому свитеру — первому, что попалось под руку в предрассветной панике. Да, она и вправду выглядела так, будто сорвалась с кровати прямо среди кошмара. Катерина сжала ладонями локти, ощущая холод собственной кожи сквозь ткань. — Боюсь, это не связано ни с пробежкой, ни с дружеским визитом, дир… — она замялась, ловя его внезапно сгустившийся, едва уловимый хмурый взгляд из-под очков. Предупреждение. Директор опустился в кожаное кресло напротив, как король на трон, пусть и в мятом шелке. Кофе парил перед ним, как жертвенный дым. — Катерина, — поправил он мягко, но не оставляя сомнений. — Пока мы здесь, за этими стенами, давай отбросим титулы. Формальности оставим для коридоров и кабинетов. Говард. — Он сделал глоток, не спуская с нее внимательного, пронзительного взгляда, усиленного стеклами. — Так что же привело тебя к нам в этот нечеловечески ранний час? Воздух сгустился, напряженный, как тетива перед выстрелом. Даже мистер Найт, притворившийся занятым у раковины, замер, его спина — неподвижный контур настороженности. — Что тебя интересует? — спросил Говард, его голос ниже, плотнее. Кофе остывал в его руке, забытый. Катерина вдохнула, ощущая холод металла кольца на пальце. Она крутила его нервно, будто маленький оберег от кошмаров. — В последнее время… мне снятся сны. С участием графа. И он… — голос сорвался, стал шепотом, едва слышным над гулом собственной крови в ушах, — он будто хочет от меня чего-то. Показывает места. Леса. Развалины. Просит о помощи. Но я… я не понимаю. Зачем мне его находить? Он же… иссушен. Глаза Говарда за стеклами очков стали острее, темнее, как кремень под ударом. Он медленно поставил кружку на стол, звук глухой, окончательный. — Ты же в курсе, — проговорил он, каждое слово — отдельный удар молота, — что твой брат ищет его? Одержимо. Как собака ищет зарытую кость. Катерина кивнула, сжав кулаки так, что кольцо впилось в плоть. Страх за Алека, гнев, отвращение — все смешалось в едкий коктейль. — Ты не думала, — продолжил Говард, его взгляд буравил ее, пытаясь достать до самых потаенных мыслей, — что Граф Монтифер хочет, чтобы ты нашла его раньше Алека? Чтобы ты стала его щитом от собственного внука? Мысль ударила как молния, ослепительная, пугающая в своей очевидности. — Признаюсь, — выдохнула она, голос прерывистый, — мне даже мысль не приходила об этом. Но как? Как я должна помочь ему, если он — мумия в гробу? Что я могу сделать? Говард пожал плечами — жест показательно простой, но в его глазах глубиной плескалась опасное знание. — Перепрятать, — сказал он ровно, будто говорил о перестановке мебели, а не о судьбе древнего вампира. — Спрятать его тело так, чтобы Алек никогда не нашел. Под другим камнем. В другой тьме. Пока его пыл не остынет или не обратится в пепел. Тишина повисла тяжело. Катерина впилась взглядом в его непроницаемое лицо. Вопрос родился сам, вырвался шепотом, полным неуверенности и страшного любопытства: — Почему мы не рассматриваем вариант с его пробуждением? — вопрос Катерины повис в воздухе, острый, неожиданный, как обнаженный клинок на мирном завтраке. Она видела, как Говард вздрогнул незаметно, но ощутимо — словно по его коже прошел электрический разряд. Даже Найт у раковины замер, повернув голову на долю секунды, его взгляд — мгновенная вспышка ледяного огня. Директор медленно снял очки, протер стекла краем пижамной рубашки — жест затяжной, дающий время собрать мысли. Когда он заговорил, голос был ровным, но в нем звучала тяжесть непреложного закона, высеченного в камне веков. — Понимаешь, Катерина, тут есть несколько моментов, которые не пробить даже самому горячему желанию. Первый — Граф Монтифер не просто так согласился на иссушение. Это был его выбор. Сознательный. Окончательный. Нарушить эту волю… это не просто преступление. Это святотатство. — Он водрузил очки обратно, и его взгляд стал еще непроницаемее. — Второе — пробуждение столь древнего и добровольно уснувшего требует разрешения главы ближайшего университета вампиров. Не нас с Найтом. Не совета домов. Именно главы. И не факт, что его дадут. Таков закон. И это была его просьба — чтобы никто не мог разбудить его легко. Катерина вскочила с места, стул звучно заскрипел по лакированному полу. Терпение лопнуло, как перетянутая струна. — Но нам нужна помощь! — ее голос взметнулся, резкий, отчаянный, нарушая утреннюю тишину апартаментов. Она бросила взгляд сперва на Найта, потом на Джеймса, ища поддержки, понимания. — Вы же сами видите, что творится! Отряд Алека растет как чума! Сколько Пауков уже покинуло кампус, присягнув ему? Они не просто уходят — они вооружаются, готовятся! Это уже не бунт — это армия тьмы у наших ворот! И мы должны сидеть сложа руки из-за какой-то пыльной бумажки и выбора, сделанного век назад?! Говард поднялся тоже, его фигура внезапно заполнила пространство, стала грозной, несмотря на пижаму. В глазах застыла сталь. — Закон, Катерина, — проговорил он, и каждое слово падало как молот на наковальню, — не поддается обсуждению. Он — основа. Без него — хаос, который поглотит нас быстрее, чем любая армия Алека. Мы не можем его нарушить просто потому, что нам страшно или неудобно. Тишина натянулась, звенящая, хрупкая, как паутина над пропастью. Катерина отступила на шаг, ее взгляд скорчился по их лицам — непреклонному Говарду, чьи глаза стали ледяными бастионами, и бесстрастному Найту, чьи черты застыли в маске из древнего камня. Ни трещинки понимания. Ни проблеска сомнения. Только Закон. Вечный. Нерушимый. Беспощадный. Отчаяние, горячее и острое, чем голод, вскипело в ней. Оно смешалось с яростью — яростью юности, столкнувшейся с окаменевшей мудростью веков. Она выпрямилась, спина — струна, натянутая до предела. — Знаете, — голос ее прозвучал неожиданно ровно, холодно, как лезвие, выхваченное из снега. Она больше не кричала. Крик был бесполезен против этой стены. — кое в чем… мой брат прав. Слова повисли в воздухе, тяжелые, как обвинение. Говард вздрогнул незаметно, словно его кровь на миг остановилась. Найт слегка наклонил голову, его взгляд стал еще острее, опаснее. — Некоторые правила, — продолжала Катерина, медленно обходя стул, двигаясь к выходу, — давно пора переписать. Иначе они же нас и погубят. Она не ждала ответа. Не смотрела больше на них. Ее шаги были быстрыми, решительными, бесшумными по блестящему полу, но каждый отдавался глухим ударом в тишине апартаментов. Рука схватила массивную чугунную скобу. Дверь распахнулась с громким, резким хлопком, эхом прокатившимся по пепельно-серым стенам, взвихрившим пылинки в полосе рассветного света. Хлопок был вызовом. Разрывом. Последним словом. Катерина не оглянулась. Она вышла в коридор — мрачный, пахнущий пылью и бордовой краской, внезапно показавшийся роднее, честнее этого холодного совершенства. Жажда сжала горло, но сейчас она была вторична. Главное — бежать. Бежать от этой непробиваемой уверенности, от этого покорного ожидания катастрофы. За ней, в апартаментах, воцарилась тишина еще гуще прежней. Говард Джеймс стоял неподвижно, сжав кулаки, взгляд устремленный в пустоту распахнутой двери. Найт медленно подошел к нему, его лицо оставалось непроницаемым, но в глазах, когда он взглянул на супруга, мелькнуло нечто тяжелое — предчувствие бури, которую только что выпустили.