Тишина Монтифера

Катерина стояла на краю. Солнечный свет, жесткий и безжалостный после утренних туманов, бил в спину, но не грел. Перед ней вздымалась стена — не каменная, а живая, дышащая, сотканная из темных стволов сосен-исполинов и колючего моря низкорослого папоротника. Лес. Тот самый. Из страшных сказок ее детства, выдуманных родителями у камина, чтобы удержать любопытные души подальше от опасности. Ирония была горькой пилюлей: теперь она и есть опасность, а страх, как старая ржавая цепь, все еще сжимал горло, вызывая мурашки под тонкой тканью рубашки. Она знала — родители лгали. Но тени тех сказок цеплялись за подсознание мертвой хваткой, как плющ. В который раз она прокляла собственную импульсивность. Одна. Слово звенело в черепе тяжелым, глухим колоколом. Как она, в одиночку, сможет найти спрятанный тело деда в этой зеленой бездне? Как выкопать, протащить незаметно тяжелую тушу сквозь чащобу? Как скрыть это от людей, чьи дома дымились теплом всего в паре километров? И главное — куда? Куда спрятать мумию древнего вампира, чтобы ее никогда не нашел Алек, чьи щупальца тьмы расползались уже по всему штату минимум? Вампиризм не усмирил ее порывистую натуру — он лишь обострил ее, как точат клинок. Жажда действия, яростный протест против закостенелых правил Джеймса и Найта горели в ней ярче солнца, которое ныне казалось назойливым, враждебным свидетелем. Она обернулась в последний раз. Ее бывший район — крошечные, игрушечные дома, покрытые рыжей черепицей, дымок из труб — лежал в золотой дымке вдали. Мир, которому она больше не принадлежала. Призрак прошлого. Шаг. Единственный, решительный. Ее ботинок уткнулся в густой ковер из рыжих игл. Они захрустели под весом, зловеще тихо, как крошечные кости. Воздух сразу сменился — влажный, густой, пропитанный запахом хвои, гниющей древесины и чего-то древнего, земляного. Солнечные блики пробивались редкими, дрожащими кинжалами сквозь непроницаемый полог крон, освещая лишь островки мха и пыльные паутины. Тишина была не мирной, а настороженной, тяжелой, будто сам лес затаил дыхание, следя за незваной гостьей. Идти было непросто. Каждый шаг утопал в рыхлом ковре из игл, глухой, подавляющий звук, будто лес втягивал ее глубже, не желая отпускать. Ориентиром служила лишь карта-мираж — сон, вытканный из тревоги, теней и зовущего голоса Майкла. Доверять этому видению было равносильно блужданию с завязанными глазами над пропастью. Но хуже физической неуверенности был вихрь мыслей, неотвязный и ядовитый, крутившийся в черепе девушки. Катерина боялась. Страх — холодный, древний инстинкт — цеплялся за ребра, как колючий плющ. В первую очередь — брата. Алека. Шесть лет ненависти, шесть лет методичного стирания всего человеческого, что в нем было. Любовь к семье, к ней, растворилась как дым, оставив после себя пустоту, заполненную только жаждой власти и разрушения. Человек без любви, без привязанностей — это было самое страшное создание из всех возможных. Хуже демона. Хуже зверя. Ибо ему нечего терять, нечего щадить. И она злилась. Ярость кипела внутри, горячая и черная, как смола, контрастируя с ледяной хваткой страха. Злилась на эти проклятые правила, этот непробиваемый закон, возведенный в ранг абсолютной истины. Да, они спасали юных вампиров от себя самих, от хаоса первых лет. Но другие… другие доходили до абсурда! Как эта священная воля иссушенного деда, связывающая руки тем, кто пытался выжить здесь и сейчас. По ее логике, когда весь их шаткий, кровавый мир трещит по швам под натиском войны, когда армии собираются, чтобы выйти и встать у их ворот — какие могут быть законы? Какие разрешения? Должна быть только одна заповедь: Выжить. Найти любую помощь. Схватиться за любое оружие, даже если оно покоится в склепе под камнем. А если не получится… если тень Алека накроет все… то хотя бы сражаться. Сражаться до последней капли чужой крови в жилах, до последнего осколка солнца в глазах. Не покорно ждать конца, окутанные пылью архивов и старых клятв. Но была правда и пострашнее брата, глупее законов, тяжелее груза ответственности. Катерина была влюблена. Ирония судьбы впивалась острее клыков. Кто бы мог подумать? Она не хотела возвращаться в проклятый Хэмпшир, не мечтала о скрипучих коридорах Монтифера, не просила тьмы вампиризма в своих жилах. И уж тем более — не жаждала влюбиться. Но жизнь, как старый, кривой игрок, подбросила кости со своими правилами, и теперь она стояла по колено в хвойной хмари, с сердцем — тяжелым камнем в ледяной груди. Любовь. Самое человеческое из чувств. Самое невыносимое для не-человека. Карлос Бланко. Его имя отдавалось тихим звоном в пустоте под ребрами. Он выводил ее из равновесия до мучительной дрожи. Заботой. Проклятой, неуместной заботой. Он чувствовал ее, как никто другой. Словно радар, улавливающий малейшую рябь на поверхности ее тьмы. Плохо ли ей? Голодна ли? Думает ли о брате? Он появлялся рядом, молчаливый страж с карими глазами, в которых читалось слишком много. И эта пронзительная внимательность была невыносима — она обнажала ее, делала уязвимой, напоминая, что под клыками и силой все еще тлеет Катерина Грейс. Контролем. Невидимым, но ощутимым, как давление атмосферы. Она чувствовала его взгляд даже сквозь стены, его присутствие — тенью за спиной в самых темных коридорах. Как тяжело было сегодня проскочить мимо него, словно вор, крадущийся из собственного дома! Эта бдительность душила, напоминая, что она всегда под наблюдением, всегда — объект его неусыпного долга. Безответностью. Самой горькой пилюлей. Раньше… раньше между ними пробегали искры. Шутливый флирт, двусмысленный комплимент, мимолетное прикосновение, от которого кровь стучала в висках. Теперь? Теперь он был ее наставником. Строгим. Отстраненным. Держащим дистанцию в метр холодного воздуха. Другом с натяжкой не назовешь. Стена из правил и собственной проклятой чести выросла между ними выше деревьев Монтифера. И каждая их встреча стала пыткой тишиной и невысказанного. Ей только будет двадцать. Двадцать мертвых лет на вечно юных плечах. А судьба — ее собственная, и тысяч других, чьи имена она не знала, чьи лица тонули во тьме коридоров Монтифера — будто огромная, каменная плита мавзолея обрушилась на ее хрупкие кости. А раньше? Раньше ее величайшими заботами были ужин для семьи и хорошие оценки. Мир был мал, понятен, тепл. Теперь он был бесконечной, ледяной пустотой под звездами, что не грели. Вдруг ноги уперлись в невидимый барьер. Катерина остановилась, едва не споткнувшись. Вытоптанная тропа, ее хлипкий спасательный канат, разрывалась на две узкие ленты, уходящие в разные стороны зеленого мрака. Сердце упало камнем. Вот и еще одна проблема! Она ищет могилу древнего вампирского графа, одна, в лесу из кошмаров, и даже путь не знает доподлинно. Сон — ненадежный проводник, предательски туманный на распутье. Она замерла, впиваясь взглядом в развилку, будто силой воли могла вырвать из памяти нужный образ. Куда тянул ее Майкл во сне? Налево, где тропа шла ровнее, между стволами, напоминая безопасность? Или направо, где земля начинала резко спускаться, исчезая в тени еще более густых зарослей? В сне было ощущение спуска… тяжести, давления камня над головой… Интуиция, жгучая и необъяснимая, дернула ее, как нитка. Право. Всегда право, когда сомневаешься, шутливо говорил отец. Шутка звучала зловещим эхом. Катерина свернула направо. Почва сразу ушла из-под ног, заставив ее схватиться за шершавый ствол сосны. Теперь путь вел вниз, по крутому склону, поросшему скользким мхом и цепким папоротником. Воздух стал еще холоднее, влажнее, пахнущим плесенью и глубиной. Она двигалась быстро, почти бежала, подгоняемая внезапным страхом опоздать, попасться, ошибиться. Ноги, сильные от вампиризма, находили опору между корнями-капканами и острыми выступами камней, обернутых скользкой зеленью. Каждый шаг был вызовом гравитации. Мысли бились как птицы в клетке: Только бы не поскользнуться. Только бы не полететь камнем вниз. Не хватало еще сломать шею в этой глуши. Смерть была не страшна — страшно было не успеть. Не спасти тот осколок прошлого, что мог стать ключом к будущему. Но шумный лес не давал погрузиться в тревогу полностью. Он был живым, дышащим противником, отвлекающим, назойливым. Каждый звук заставлял вздрагивать, чувствовать себя на игле под незримым взглядом. То дятлы долбили кору где-то выше — сухой, металлический стук, похожий на удары молоточка по гробу. То белка, рыжая молния, проносилась по земле, взметая иглы, заставляя Катерину инстинктивно оглянуться, ожидая засады. То старые исполины скрипели и стонали под порывами ветра, будто шептались о незваной гостье. Тишина была бы милосерднее; этот хор звуков держал нервы натянутыми, как тетиву. По ощущениям, она бродила здесь уже час. Час бесплодных поисков, часа нарастающего отчаяния и злости на саму себя. «Безумие», шипел внутренний голос, «абсолютное безумие полагаться на сон!» Она остановилась, опершись ладонью о холодный, мшистый ствол, и отчаянно огляделась. Взгляд скользил по знакомому морю зелени, темных стволов, пятен света… И вдруг — замер. Через узкий, пенистый ручей, пробегавший в десяти шагах ниже, среди разреженной листвы и папоротников просматривалось нечто иное. Не дерево, не камень. Серые, поросшие лишайником вертикали. Колонны. Обломки колонн. Точь-в-точь как во сне! Сердце едва не вырвалось из груди. Адреналин — горячий, сладковатый яд — вспрыснул в застывшую кровь. Она спустилась к ручью. Вода бежала быстро, прозрачно-коричневая от торфа, журча весело и предательски громко. Ширина — метра полтора, не больше. Но глубина? Дно угадывалось под струями, усыпанное скользкими камнями. Перейти вброд? Промокнуть и заболеть было не страшно — вампиры не болели простудами, но грязь, шум, запах мокрой одежды — демаскировка. Катерина вглядывалась, ища переправу — упавшее дерево, цепь камней. Ничего. Только стремительная вода и предательски гладкие валуны. Мысль пришла сама, очевидная и пугающая: Придется идти по воде. Или точнее — перепрыгнуть. Но расстояние казалось огромным, а мысль о прыжке — смешной. Ее сущность напомнила о себе резко: где-то слева белка с легким шорохом и щелчком когтей перепрыгнула на другое дерево. Быстро. Легко. Естественно. Катерина сжала кулаки. Признаться честно, она никогда не пользовалась физическими возможностями вампиризма по-настоящему. Не считая тех стерильных, контролируемых тренировок в подвале Монтифера, где Карлос хмуро объяснял, как не сломать человеку руку при рукопожатии или не вырвать дверь с петель от раздражения. Сила была абстракцией, потенциалом, запертым внутри страхом навредить, выглядеть нелепо, выдать себя. Сила без контроля — путь к Погребальной Яме. Прыжок через ручей? Это было вне правил. Вне ее мира. Но отчаяние и вид колонн за водой сломали цепь. Она сделала два резких шага назад, почва хрустнула под кроссовками. Разбег. Короткий, яростный. Мышцы задней поверхности бедра сжались пружиной. Толчок от выступа корня — и мир взорвался. Воздух свистнул в ушах. Земля ушла вниз, ручей промелькнул внизу коричневой лентой. Она не чувствовала полета, не управляла им — тело сработало само, с нечеловеческой точностью и силой, о которой она лишь догадывалась. Приземление было жестким, на колени, в рыхлую подстилку из игл и прелых листьев на другом берегу. Удар отдался глухим гулом в костях, но без боли. Лишь ошеломляющая легкость свершившегося. Катерина замерла на корточках, пыль окутала ее серебристым облачком в полосе солнечного света. Потом тихий, неверующий смешок вырвался из горла. Она усмехнулась, довольно и дико, оскалив клыки, которых не видела. Сила. Она была в ней. Настоящая. Не тренировочная. Она встала, отряхивая джинсы — земля, мох, желтые листья клена посыпались вниз. Движения были резвыми, почти лихорадочными. Ликование накрыло с новой силой, горячее и слаще крови, когда она подошла ближе. Да, это были те развалины. Высокие, под три метра, поглощенные лесным чревом. Серый камень, изъеденный временем и покрытый бархатным покровом изумрудного мха, казался частью самой земли. И вот она — арка. Темный, полуразрушенный проем, точно как во сне. Тень Майкла будто витала здесь, указывая путь. Катерина не колеблясь шагнула под своды, холод камня веял в лицо. Склонив голову ниже, под нависающий каменный зуб, она увидела его во всей мрачной величине — большую, дубовую дверь, почти черную от времени и влаги, будто вырванную из древнего собора и грубо втиснутую сюда. Швы между камнем и деревом кричали о чужеродности, о насильственном сокрытии. Катерина спрыгнула вниз, игнорируя осыпающиеся ступени, легкость падения с высоты все еще отдавалась сладостным эхом силы в костях. Она ткнула носком кроссовка в грубую древесину. Удар отдался глухим, непробиваемым гулом — крепкой. Несмотря на века, или благодаря им, дверь стояла непоколебимо, как страж последнего покоя. Присев на корточки, пыль веков оседала на джинсы, Катерина впилась пальцами в узкую щель под дверью. Холод камня обжигал кончики, влажность смазывала хватку. Она втянула воздух — не для дыхания, а для силы — и напряглась. Мышцы спины и плеч вспыхнули живым огнем под мертвой кожей. Дерево заскрипело, жалобно, пронзительно, как крик из прошлого. Зазор расширился на дюйм, потом на два. С усилием, заставляющим сухожилия трепетать, она приподняла край массивной двери, словно крышку детского сундука, и заглянула внутрь. Удивление ударило тихой волной. Не земля, не плесень, а каменные ступени, узкие, крутые, уходящие во тьму. Точь-в-точь как во сне. Тень Майкла будто прошелестела: «Вниз». Спуск был погружением в могилу. Воздух сгущался с каждым шагом, тяжелый от запаха сырого камня, гниющей древесины и чего-то неизмеримо старого — пыли забытых костей. Корни деревьев, как живые щупальца, пронизывали свод потолка, свисая вниз липкими, земляными концами. Они цеплялись за волосы, скользили по лицу, холодные и скользкие, будто пытаясь ослепить, ощупать незваную гостью. Катерина шла, пригнувшись, рукой прикрывая глаза, каждый шаг — победа над удушающим мраком и инстинктом бежать. На последней ступени, перед тем как пространство расширилось в подземный зал, ее взгляд нашел то, что не видели века. Над низким, арочным проемом, высеченные в камне покоробленным, но узнаваемым шрифтом, покоились слова:

«La crypte des amants»

Французский. «Склеп влюбленных». Фраза повисла в воздухе тяжелой, горькой иронией. Смех, резкий и лишенный веселья, сорвался с ее губ, эхом раскатившись по каменному чреву. Влюбленные? Здесь? В этом сыром аду? Судьба играла злую шутку, приведя ее, с сердцем, разбитым о скалы безответной любви, искать тело деда-вампира в усыпальнице страсти. Но сомнений не было. Именно здесь, под этой абсурдной вывеской, покоился Майкл Монтифер. Она шагнула под арку — и тьма схватила ее, густая, абсолютная, пахнущая не просто сыростью, а веками заточения, разложения дерева и камня, и чем-то сладковато-тяжелым, как засохшая кровь. Лучи слабого света с лестницы выхватывали лишь островки реальности: голые, мокрые стены из темного гранита, опалые листья, занесенные ветром, да паутину, сотканную в углах как саваны. И в центре. Как алтарь в заброшенном храме. Каменный гроб. Массивный, угрюмый, высеченный из цельного блока темно-серого камня, почти черного во тьме. Крышка, толстая, непомерно тяжелая на вид, лежала на месте, как печать вечности. Катерина подошла осторожно, ботинки шаркали по каменной пыли. Сердце стучало в горле. Вот он, знак — высеченные на торце крышки крылья летучей мыши, символ Монтиферов, почти скрытые под наплывами грязи, плесени и седым покровом паутины. Она смахнула ладонью, грубо, нервно. Пыль взвилась серебристым облаком. Под ней, вырезанные элегантным, но покоробленным временем шрифтом, явились слова:

«Майкл и Кристина Монтифер.»

Строчка ниже, мельче, глубже, будто выбитая с отчаянием или яростью:

«Смерть сделает их союз вечным, раз не смогла любовь.»

Воздух вырвался из нее с шипящим звуком, как из проколотого меха. Кристина. Имя отдалось эхом в пустоте под ребрами. Она знала его. Первая жена. Вампир. Но голова, затуманенная адреналином, страхом и тяжестью прошлого, отказывалась выдавать подробности. Кем она была? Почему их любовь не смогла? Почему смерть стала последним прибежищем союза? И главное — что делало ее тело здесь, вместе с ним, иссушенным добровольно? Эта надпись была не эпитафией, а криком из бездны, загадкой, еще более глубокой, чем сам склеп. Холод камня пропитал ее до костей, а тишина вдруг зазвенела предчувствием новых, древних теней. Холодный, металлический смешок, разрезавший тишину склепа, заставил ее вздрогнуть так, что кости заскрипели. Звук пришел со стороны лестницы, где царила тьма плотнее чернил. — Сеее-еее-стреееенка! — растянуто, слащаво-ядовито, словно петля из шелка. Шаги — легкие, уверенные, бесшумные для человеческого уха, но звенящие в сверхчувствительном слухе вампира — спустились по последним ступеням. Алек Грейс выплыл из мрака, как кошмар, ставший явью. Рядом с ним, прильнув тенью, шла рыжая девушка с глазами цвета старой крови. Ее взгляд — хищный, немигающий — впился в Катерину, словно клинки, готовые разорвать плоть. Запах свежей человеческой крови и вампирской силы тяжело повис в спертом воздухе. — Ты не подвела меня, — прошипел Алек, его губы растянулись в улыбке, лишенной всякого тепла, лишь триумф и ледяное презрение. — Как предсказуемо. Катерина отпрянула, спина ударилась о холодный камень гроба деда. Она инстинктивно вскинула руки, вставая между братом и последним пристанищем Майкла, жалким щитом из плоти и костей. — Ты… что ты тут делаешь? — голос предательски дрогнул, выдавая ужас, пронзивший ее острее любого клинка. Испуг был детским, глубоким — перед тем, кто украл ее брата. Алек рассмеялся — коротко, сухо, как треск ломающихся костей. — Следил, глупышка, — он сделал небрежный жест в сторону рыжей, которая замерла, как готовая к прыжку кошка. — Видишь ли, я всегда знал. Знал, что твое обращение — ключ. С детства наш дорогой дедуля души не чаял в тебе. Его кровь звала твою. Я просто ждал, когда твой новый нюх доведет тебя до него, как собачку по кровавому следу. — Он пожал плечами, жест показательно легкий, но глаза горели холодным пламенем одержимости. — А когда ты наивно отказалась присоединиться ко мне… ну, мне не осталось ничего, кроме как держать тебя под неусыпным оком. Ведь рано или поздно, милая, ты привела бы меня прямо сюда! К истоку нашей силы! К наследию Монтифера! Он сделал шаг вперед. Рыжая тень двинулась синхронно. Запах опасности, смерти, стал осязаемым. — За этим — Алек махнул рукой в сторону гроба, — …больше твоя помощь мне не требуется. — Слова Алека упали во тьму склепа, холодные и окончательные, как приговор. Его улыбка не дрогнула, когда рыжая тварь с именем Медди сделала первый, неслышный шаг вперед, ее кровавые глаза прикованы к Катерине, как к добыче. Сердце Катерины сжалось ледяным комом, кровь застыла в жилах, хотя и не текла. — И что же ты сделаешь со мной? — голос предательски сорвался, тонкий от ужаса, когда Медди приблизилась еще на шаг. Расстояние таяло быстрее снега под солнцем. Алек рассмеялся — легко, беспечно, будто обсуждал погоду. — Не я, сестренка, — он показал белые, идеальные клыки в подобии улыбки. — У меня рука не поднимется на родную кровь. Но вот у нее… — Он махнул в сторону Медди, чьи ноздри слегка вздрогнули, ловя запах страха. — Знакомься ближе. Медди. Из Медведей. Сильнейшая, кого я только знаю. Разрывала стальных оборотней как туалетную бумагу. Тебе повезет, если она будет быстра. — Ты ужасен, — прошипела Катерина, спина вжалась в холодный камень гроба деда. Она чувствовала дыхание смерти — тяжелое, звериное — от рыжей вампирши. Секунды. Оставались секунды. — Ну что поделать, — пожал плечами Алек, уже отворачиваясь, его интерес переключился на массивный гроб. — Иногда приходится жертвовать чем-то ради благих целей. Или кем-то. Паника взметнулась вихрем. Катерина рванула головой вправо-влево, впиваясь взглядом в мрак склепа. Голые гранитные стены, плесень, паутина… и факелы. Старые, железные, вбитые в камень на высоте человеческого роста, их древки почернели от времени, но наконечники все еще остро блестели в слабом свете с лестницы. Оружие! Мысль ударила молнией. Она рванулась вправо, к ближайшему факелу, рука вытянулась, пальцы скрючились, готовые схватить холодный металл. Но Медди была быстрее. Рыжая молния. Едва уловимое движение — и чудовищной силы удар пришелся Катерине в грудь. Воздух вырвался со стоном, кости треснули ужасающе громко в тишине склепа. Она взлетела назад, словно тряпичная кукла, и врезалась в гранитную стену. Боль взорвалась белым адом в груди и спине. Катерина заглушенно застонала, пыль и крошка камня осаждались на губах, смешиваясь с горькой медью крови. Она судорожно перевернулась набок, мир поплыл перед глазами, сливаясь в пятна темноты и кровавого тумана. Алек стоял у гроба, его спина — презрительный барьер между ней и спасением. — Не мучай ее — убей быстро, — его голос донесся сквозь звон в ушах, холодный, деловитый, как приказ убрать мусор. — Она все же моя сестра. Медди замерла над ней, рыча тихо, удовольствие от предвкушения смерти искажало ее лицо. Вдруг — грохот. Не просто громкий, а оглушительный, раздирающий священную тишину склепа, как удар молота по колоколу смерти. Вспышка ослепительного огня на миг вырвала из тьмы фигуру Алека у гроба. Он взвыл. Не крик — животный, яростный рев раненого зверя. Его тело согнулось пополам, руки впились в живот. Из-под пальцев сочился черный в полумраке дым и кровь. Он подкосился, едва не рухнув на крышку гроба. В арке входа, окутанные едким дымом от выстрела, стояли три фигуры. Директор Джеймс впереди, его обычно безупречный костюм в пыли и паутине, лицо — маска ледяной ярости. В руках он держал короткоствольное ружье с прикладом из темного дерева — орудие, казавшееся архаичным и смертоносным здесь. Дым струился из дула. Справа от него — Карлос. Его карие глаза мгновенно нашли Катерину, впились в ее искаженное болью лицо, в кровь на губах. В них не было ничего, кроме первобытного, звериного гнева. Он двинулся не шагом — исчез в одном месте и материализовался рядом с ней, его тень упала на Медди как проклятие. Слева — Джереми, его взгляд быстр, аналитичен, уже сканировал пространство, ища угрозы. Он тоже двинулся с сверхъестественной скоростью, прикрывая фланг. Карлос не произнес ни слова. Рука его взмахнула — не удар, а сокрушительный толчок невидимой силы, волна тьмы и ярости. Медди взвизгнула, отброшенная, как щепка, через весь склеп. Она врезалась в противоположную гранитную стену с кошмарным хрустом, осыпавшись камнями и пылью, и затихла. Алек выпрямился, медленно, как просыпающийся демон. Из дыры в животе сочилась черная, густая жидкость, но лицо его светилось нечеловеческой злобой и болью. Он разжал кулак — на ладони лежала деревянная пуля, испещренная рунами, дымящаяся его кровью. — Какая приятная встреча, директор, — он прошипел, голос шипел, как раскаленный металл в воде. — Как жаль, что я — последний, кого вы увидите в своей никчемной жизни. Ваш священный пепел пригодится для нового мира! Он сгруппировался, мышцы напряглись для смертоносного броска к Джеймсу. Но прежде, чем тень двинулась, Катерина рванулась. Боль в груди гвоздем, ярость — топором. Она вскочила с пола с рычанием, всей силой мышц толкнув Алека в бок, от директора, в стену с факелами. Удар был отчаянным, но не сокрушительным. Алек только шатнулся, его глаза вспыхнули шоком, потом бешеным гневом. — Я СИЛЬНЕЕ ТЕБЯ, ИДИОТКА! — его крик разорвал воздух, звеня от предательства. Он взвился как коршун, не падением, а прыжком вампирской мощи. Холодные пальцы впились ей в шею, сжимая с нечеловеческой силой, приподнимая над каменным полом. Горло захрустело, свет померк, оставив только его искаженное лицо и клыки, обнаженные в оскале. — Не хотел я марать руки, но видимо придется! Прощай, сестренка! Катерина задыхалась, тьма наползала на края зрения. Но рука ее метнулась вбок, не к брату, а к стене. Пальцы схватили черный, тяжелый наконечник старого факела, вырвав его из скобы с скрежетом металла. Движение было одним — коротким, мощным махом, вверх, к его виску. Удар глухо бухнул, как упавшее бревно. Дерево встретилось с костью. Алек взревел от неожиданности и боли, его хватка ослабла. Катерина рухнула на колени, кашляя, глотая воздух с кровью. Она подняла взгляд, факел как дубина в дрожащей руке, видя, как Алек шатается, черная кровь струится по его скуле. За ней — Карлос, замерший в порыве, его лицо искажено ужасом и готовностью разорвать Алека на части, но он ждал ее выбора. — Я не хочу убивать тебя! — выдохнула она, голос хриплый, но громкий в мертвой тишине склепа. Слезы — горячие, человеческие — смешивались с пылью на щеках. — Прошу… Остановись! Сдайся! Пока не поздно! Алек стоял, шатаясь. Кровь ручьем стекала по виску от удара, темная жижа пульсировала из раны на животе от пули Джеймса. Но в его глазах не было ничего, кроме ледяной, ненавидящей решимости. Он выпрямился, презрительно смахнув кровь с подбородка. — Никогда. — Одно слово. Холодное. Окончательное. Как приговор. Он сделал шаг. Потом еще один. Не стремительный бросок хищника, а медленное, неотвратимое приближение палача. Его тень накрыла Катерину. Запах его крови — медный, зловонный — смешался с запахом ее страха. Она отступила, спина снова уперлась в холодный камень гроба деда. Факел в ее руке дрожал. Слезы застилали взгляд, превращая брата в размытое пятно ярости. Он был так близко. Его пальцы сжались в кулаки. Инстинкт сработал быстрее мысли. Отчаяние кристаллизовалось в одно резкое движение. Она не целилась. Просто рванула факел вверх, острым, обугленным концом вперед, с тихим всхлипом ужаса от того, что делает. Хлюпкий, влажный звук впитывания был ужасен. Острый наконечник факела вошел в плоть Алека чуть ниже солнечного сплетения, туда, где уже зияла дыра от пули. Неглубоко, но достаточно. Дерево встретилось с разорванной плотью и костью. Алек замер. Весь. Его глаза, полные ненависти, расширились от чистой, животной неожиданности. Он не закричал. Только издал тяжелый, хриплый вздох, будто из него вырвали последний глоток воздуха. Он посмотрел вниз. На деревянную палку, торчащую из его тела. На черную кровь, быстро пропитывающую древко. Казалось, время остановилось. Катерина застыла, не в силах выдернуть факел, не в силах дышать. Карлос сделал порывистое движение вперед, но Говард едва заметно поднял руку — стой. Алек медленно поднял взгляд на сестру. Шок в его глазах сменился чем-то другим. Не болью. Извращенным пониманием. Почти… насмешкой. Губы его дрогнули, сложившись в кривую гримасу, похожую на улыбку. — Промахнулась… — прошептал он, и в шепоте слышался хрип, бульканье крови. И тут склеп взорвался движением. Медди, которую все считали поверженной, рванулась с пола у стены. Не к Катерине. Не к Джеймсу. К Алеку. Ее движение было бесшумным, быстрым как падение камня. Она врезалась в Карлоса, который стоял ближе всех, не для атаки, а как таран — всей массой своего тела. Хруст! Карлос, застигнутый врасплох, с глухим стоном отлетел в сторону, врезавшись в каменную стену рядом с Джереми. Рыжая тварь схватила Алека. Не бережно. Как трофей. Как мешок. Одной рукой подмышку. Ее глаза, горящие лихорадочной преданностью и звериной силой, метнули последний ненавидящий взгляд на собравшихся. И прежде чем Джеймс успел вскинуть ружье, прежде чем Карлос оттолкнулся от стены, прежде чем Катерина успела понять что происходит — они исчезли. Не в дыму, а просто растворились в темноте узкого прохода за гробом, о котором никто и не подозревал. Только капли крови на камнях да висящая в воздухе пыль свидетельствовали о том, что они вообще были здесь. Тишина. Глубокая, гнетущая, нарушаемая только тяжелым, прерывистым дыханием. Катерина стояла, опустив руки, факел с окровавленным концом валялся у ее ног. Она смотрела на пустое место, где только что был ее брат, с факелом в животе. Ее тело начало дрожать — мелкой, неконтролируемой дрожью шока. Она испуганно оглянулась на друзей. Карлос прислонился к стене, лицо искажено гримасой боли, одна рука крепко прижимала бок — явно сломанные или треснувшие ребра от удара Медди. Дыхание его было прерывистым, хриплым. Джереми, бледный и сосредоточенный, тоже опирался на камень, его обычно безупречный вид попорчен пылью и усталостью после мгновенной, яростной стычки с рыжей фурией. Директор Джеймс был единственным, кто казался непоколебимым. Он опустил ружье, его ледяной взгляд скользнул по раненым студентам, оценивая, затем остановился на Катерине. — Все в порядке? — голос его был ровным, профессиональным, но без обычной сухости. Карлос и Джереми кивнули, стараясь выпрямиться. Но взгляд Джеймса не отрывался от Катерины, от слез, которые, смешиваясь с грязью и кровью на ее лице, оставляли черные, уродливые разводы на щеках. Он сделал шаг к ней. — Катерина… — Нет! — ее крик разорвал тишину, резкий, пронзительный, полный паники и непереносимой тяжести. Она пятилась назад, к лестнице, к выходу из этого каменного чрева кошмара. — Я нашла его! Прячьте куда хотите! Делайте что угодно! А мне… — она схватилась руками за себя, как будто пытаясь удержать распадающуюся на части, — мне надо побыть ОДНОЙ! Карлос оттолкнулся от стены, игнорируя боль, сделав неуверенный шаг. Его карие глаза, обычно такие сдержанные, полные невысказанного, сейчас горели тревогой и желанием помочь. — Катерина, — он произнес ее имя тихо, мягко, как никогда раньше. — Всё хорошо. Ты поступила правильно. Но его слова, как стрелы, отскакивали от ее брони шока и вины. Она посмотрела на него испуганно, как на незнакомца, и замотала головой, отчаянно, беспомощно. — Нет-нет-нет! — слезы хлынули новым потоком, размывая черные полосы в безобразные кляксы. Ее дыхание сорвалось на рыдания. Джеймс снова заговорил, его голос резанул воздух, четкий и непререкаемый, как удар молота по наковальне: — Мисс Грейс, ваши родители. — Он сделал паузу, давая словам ударить сильнее. — Они дома. В вашем семейном доме. Они в безопасности. И они ждут вас. Слова «семейный дом», «родители», «ждут» пробили броню. Катерина замерла. Истерика застыла на полурыдании. В ее глазах, застилаемых пеленой слез, мелькнуло нечто хрупкое — тоска. Потом она рванулась. Без слов. Без оглядки на раненого Карлоса, на напряженного Джереми, на непоколебимого директора. Она пронеслась мимо них как призрак, вырвавшийся из каменной могилы, вверх по ступеням, сквозь арку, в зеленый полумрак леса. Пелена слез застилала мир, но ноги несли ее сами — знакомой дорогой, к единственному месту, где боль могла иметь смысл. К маме. К папе. Чтобы сбросить с плеч невыносимый груз предательства Алека. Лес промчался мимо в рыжем закатном мареве. Потом — окраины. И вот он: золотой район, где все дома похожи на аккуратные пряничные домики под рыжей черепицей, а тротуары пахнут свежескошенной травой и вечерним кофе. Люди гуляли, смеялись, ловили последние лучи солнца — нормальные, человеческие звуки жизни, такие чужие после тьмы склепа. Катерина проскочила между ними как тень, невидимая, неслышимая, с сердцем, колотившимся о ребра как птица в стальной клетке. Она замерла на пороге. Знакомая дверь. Знакомый фонарь. Рука дрогнула, толкнула дверь. Она не успела сделать шаг внутрь. Теплые, крепкие руки схватили ее, прижали к мягкому, знакомому телу, окутали ароматом лаванды и чего-то бесконечно родного. — Милая… — шепот Трули Грейс дрожал, как струна, но был крепче любых якорей. Она прижимала дочь, как будто пытаясь вобрать в себя всю ее дрожь, всю грязь, всю боль. — Мам… — Катерина вдохнула ее запах, и ком в горле разразился новым потоком слез. Слова застряли, заглушенные рыданиями. — Мама, Алек… он… он… Тяжелая, уверенная рука легла ей на плечо. Мэтт Грейс подошел, его лицо было серьезным, глаза — глубокими озерами печали и знания. Он осторожно притянул их обеих к себе, создав защитный круг из родительских объятий в прихожей. — Мы уже знаем, милая, — тихо сказал он, и голос его был как тихая гавань после шторма. — Мы знаем. Катерина уткнулась лицом в его плечо, в грубую ткань его рабочей рубашки. — Тш-ш-ш, — Мэтт не переставал гладить ее волосы, ритмично, убаюкивающе, словно все еще укачивал пятилетнюю дочь после кошмара. — Все хорошо. Ты дома. Ты в безопасности. Они стояли так в прихожей, сплетенные в троицу, пока закат за окном не сменился синими сумерками. Пятнадцать минут? Вечность? Время растворилось в тепле родительских рук и тихом шепоте успокоения. Наконец, дрожь в Катерине стихла, тяжелые рыдания сменились прерывистыми вздохами. Она оторвалась от плеча отца, неуклюже вытирая лицо рукавом — смесь слез, подсохшей грязи, пыли склепа и черной крови брата оставила на коже липкие, траурные разводы. Взгляд упал на его футболку. Белоснежная хлопковая ткань теперь украшалась нечетким, мрачным отпечатком ее лица, как клякса из тьмы на пергаменте чистоты. — Я… я испачкала твою футболку, — прохрипела она, голос все еще осипший. Мэтт посмотрел вниз, потом на нее. В его глазах не было ни укора, ни досады. Только глубокая, усталая нежность. Уголки его губ дрогнули в едва уловимой усмешке. — Эх, Кэт… Это просто ткань. Мелочь. Главное, что ты здесь. Чистая или грязная — наша. Трули осторожно повела их в гостиную. Белая простыня, накрывавшая диван «на время отъезда», лежала сброшенной на пол. Знак возвращения к жизни. Они сели, Катерина между ними, как в детстве. — Почему ты не рассказала нам раньше? — спросила Трули тихо, без упрека. Ее ладонь лежала на руке дочери, теплый якорь. — Об Алеке. О… всем. Катерина отвела взгляд, уставившись на знакомую трещинку в ламинате. — Я не думала… не верила, что он настолько изменился. Я до последнего цеплялась за тот образ… за брата, которого помнила. Но сегодня… — Она сжала кулаки, вспоминая дикие, лишенные всякой человечности глаза Алека, его хватку на ее горле, холод смерти в его взгляде. — Он окончательно доказал обратное. Он хотел меня убить. Своими руками. Трули сжала ее ладонь крепче. — Мы знали, солнышко. Не все, но достаточно. Говард… мистер Джеймс… он держал нас в курсе. Он просил дать тебе время. Говорил, ты сама должна дойти, принять. Ведь именно ты первая сказала ему, что с Алеком беда. — Мать вздохнула, глубоко, как будто сбрасывая груз. — И у нас было время. Время смотреть со стороны. Время, чтобы понять одну жестокую истину. — Трули замолчала, ее глаза, обычно такие теплые, стали глубокими и печальными, как озера в дождь. Она взглянула на Мэтта, ища поддержки. Он кивнул, его рука легла поверх их сплетенных ладоней. — Наш Алек, — тихо, но четко произнес Мэтт, словно высекая слова на камне сердца, — умер шесть лет назад. В ту ночь, когда тьма забрала его душу. То, что ходит в его обличье, использует его голос… это не твой брат, Кэт. Это тень. Чудовище, выращенное ненавистью и жаждой власти. И оплакивать его сейчас — значит предавать память того мальчика, которого мы любили. Оплакивать уже поздно. Сейчас — время действовать. Катерина замерла. Слова отца упали как камни в тишину гостиной, но не разбили ее, а утрамбовали почву под ногами. Они не приносили утешения; они приносили ужасающую, освобождающую ясность. — Действовать? — ее голос звучал хрипло, но уже без слез. Она посмотрела на них по очереди, в глазах зарождалась новая тревога, острая и конкретная. — Но как? У него скоро будет целая армия, если уже нет! Мы не справимся! Трули выпрямилась, и в ее взгляде Катерина увидела не знакомую мягкость, а стальную решимость, которую раньше не замечала. — Значит, нам нужно собрать свою, Кэт. Не армию для завоеваний. Армию для защиты. Защиты того, что осталось от нашего мира, от невинных, кто еще не знает тьмы. — Она крепко сжала ладонь дочери. — Мы с отцом вернемся сюда, в Хэмпшир. Насовсем. Мы будем работать с Говардом в Монтифере. Там полезна будет любая сила. Любая пара рук. Любое сердце, готовое сражаться за свет. Катерина удивленно взглянула на мать. Мысль о родителях — ее мягкой, пекущей пироги маме, ее спокойном, рассудительном папе — в самом сердце вампирской крепости, среди древних заговоров и кровавых войн, казалась невероятной. Но решимость в их глазах не оставляла сомнений. — А… а что делать мне? — спросила она тихо, ощущая, как тяжесть выбора ложится на ее собственные, еще дрожащие плечи. Мэтт вздохнул, его взгляд был прямым и честным. — Решение — только за тобой, Катерина. — Мэтт не отводил взгляда. — Никто не осудит, если ты скажешь «хватит». Если захочешь уйти от этого, вернуться к тому, что осталось от нормальной жизни. Ты уже отдала достаточно. Тишина повисла густой пеленой, нарушаемая лишь тиканьем дедовских часов в углу. Катерина смотрела на свои руки — все еще дрожащие, испачканные землей леса, пылью склепа, черной кровью Алека. Руки не человека. Руки оружия. Перед ней маячил образ — уйти. Взять остатки родительской любви, спрятаться где-нибудь далеко от Хэмпшира, от Монтифера, от войны, которая пожирала все живое. Быть просто Катериной Грейск. Хрупкой. Сломленной. Свободной. Но потом в памяти вспыхнули другие образы:

Дикие, лишенные души глаза Алека, сжимающие ее горло.

Карлос, бледный от боли, но бросающийся между ней и гибелью.

Джеймс с ружьем в темноте склепа — последний бастион против хаоса.

Надпись на гробе Майкла: «Смерть сделает их союз вечным, раз не смогла любовь».

И она поняла: уйти — значит предать. Предать Карлоса, сломавшего ребра за нее. Предать Джеймса, верившего в ее инстинкты. Предать родителей, готовых броситься в самое пекло. Предать ту часть себя, что все еще верила в справедливость. И предать память того Алека, которого она любила, позволив его тени уничтожить все. Холодная решимость, острее клыков, пронзила дрожь и усталость. Она подняла голову. Слезы высохли, оставив лишь горький осадок и сталь в глазах, которые внезапно показались гораздо старше ее девятнадцати лет. — Ну уж нет, — хмыкнула она, звук был коротким, сухим, лишенным прежней истерики, но полным горькой иронии и принятия. Она посмотрела на отца, потом на мать, сжимая их руки так крепко, как будто черпала силу из самого истока своей человечности. — Я сама влезла в эту яму. Сама нашла его. Сама привела его к Майклу. Значит, мне самой и расхлебывать. До конца. В ее голосе не было бравады. Только тяжелая, неотвратимая ясность солдата, видящего поле битвы перед атакой. Она больше не была девушкой, мечтавшей только об ужине и оценках. Она стала тем, кого создала тьма и предательство. И теперь этой тьме предстояло столкнуться с ее решимостью. До конца. За окном, в сгущающихся сумерках золотого района, зажглись первые огни — крошечные, хрупкие маяки человеческого мира, не ведающего о буре, что сгущалась в его сердце. А внутри дома, в теплом свете лампы, трое Грейсов сидели, сплетенные руками и общей судьбой, готовясь к войне, которая забрала одного ребенка и превратила другого в оружие. Мир Катерины Монтифер рухнул. Теперь предстояло строить новый.