Антонъ и хтонь

У Антона ворох плохих привычек. Он пьет, курит, матерится, грызет ногти, ковыряется в носу, долго зависает в интернете, злоупотребляет кофе, переедает, не умеет обращаться с деньгами, не умеет расслабляться, прокрастинирует, разговаривает с котом, ерзает на стуле, перебивает, перебивает кота и перебивается сегодня несколькими часами беспокойного сна. Беседы с котом можно было бы и убрать из списка вредных привычек, если б Антон с кем-то еще так же непринужденно и по-дружески болтал кроме кота. Уточнял, кот ли перед ним? Мягкий ли? Хороший? Пушистый? А ель пушистая. Огромная. Два метра. Может и больше — Антон по своему росту примерно прикидывает. Затянута в белую мелкую сетку и красным толстым скотчем замотана. Очень празднично. — Добрый вечер, — говорит ель. С котом Антон сегодня уже беседовал, терять ему нечего. — Здравствуйте. — Вы заказывали елку? — Да. — Очень хорошо, — дерево тяжело вздыхает и ногами топает. Снег с ярко-зеленых кроссовок отряхивает. — Заходите, — предлагает Антон. Хозяин он гостеприимный, да и Новый год скоро. Добрее надо быть. Ель трясется и хохочет. — А можете, пожалуйста, взять ножницы и меня от елки отрезать? И продолжает хохотать. Смех приятный. Антон просьбу сначала не понимает, а потом приглядывается. Ель к обладателю ярко-зеленых кроссовок со спины скотчем в несколько рядов примотана. Приходится бежать за ножницами. — Нам сумки не привезли пока, — кричит курьер вдогонку, — извините. Антон еле откапывает ножницы в одном из ящиков стола. Обещает себе до Нового года навести порядок в квартире, ну невозможно ведь уже. Оправдание конечно есть. Работы много. Сил мало. Воли к жизни никакой. Елка разве что радует. Кроссовки зеленые выглядят интересно. Скотч блестящий красный. Будто сам Дед Мороз явился. Современный, городской. Антон прыскает. — Вам смешно, а мы устали мотать… — в голосе чувствуется улыбка. — Страшнее, если сильный ветер принесет елку без курьера. — К счастью, вы здесь. Елка здесь. Каким ветром вас принесло? — Северным. — Естественно. Ножницы тупые. Антон возится долго. Скотч скорее распиливает, чем разрезает. И в данном случае проще было бы сходить за ножом, но смешливого курьера пугать не хочется. Он до сих пор стоит хихикает, плечи дрожат. — Долго до меня добирались? — виновато интересуется Антон, допиливая последние несколько оборотов скотча. — Нет. Меня Дед Мороз довез на санях. Приходится помочь себе зубами и заржать куда-то в чужое бедро. Ель отваливается четко в угол между стеной и тумбочкой. Курьер вздыхает с облегчением, делает шаг к двери и оборачивается. Антон на мгновение слепнет и даже глохнет. Такие на него смотрят глаза красивые. Очень синие. Слишком. Курьер замирает тоже. Испуганно. — Что? Не озвучить мысль — преступление. — У вас такие красивые глаза. — Правда? — румянца нет, но смущение очевидно. — Ага. Чистая правда. Чище только Байкал и руки после антисептика. — Спасибо. — Заходите еще, — ляпает Антон и изнутри подмерзает. Глаза напротив изучающие, на зиму похожие, но теплые. — Приглашаете? — Да. Курьер смеется. Антон к его смеху уже успел привыкнуть. — Тогда заказывайте нашу доставку. Мы быстрые. Не успеете соскучиться. Соврал, конечно. Антон начинает скучать сразу же, как дверь закрывает. Рассматривает елку и куски праздничного скотча. Настроение почему-то пропадает, хотя Антон ее ждал. Живую, колючую, лесом пахнущую. Курьер пах снегом, сверкал синими глазами и смеялся ярко. Антон заскучал всерьез. Обычного человеческого общения не хватало страшно. Работа сжирала почти все свободное время. Остатки доедал сон и попытки прийти в себя после работы. И вот оно, тотальное одиночество и неконтролируемое желание позвонить курьеру, чей номер телефона и имя очень кстати подкидывает приложение вместе с предупреждением о том, что курьер задерживается. Приложение врет безбожно. Он не подзадержался ни на секунду, а хотелось. Антон номер все-таки набирает. Телефон почему-то оказывается выключен. Недоступный абонент Арсений продолжает разносить заказы. А елку стоит наконец куда-нибудь пристроить. Около дивана в гостиной как раз есть место. Место есть, а елочных игрушек нет. Антон и забыл про них. Дома в Воронеже всяких полно. Стеклянных советских, новых пластмассовых. Гирлянды, мишура, дождик. Мама использовала все. Елка грозилась упасть под тяжестью новогодних семейных традиций, но держалась до сих пор. Лет двадцать уже. Старая искусственная елка. Живая Антону вдруг понадобилась в Москве. Искусственный город, живая елка. Красивая и без игрушек. Свою жизнь в отличие от елки украсить хочется. Хотя бы пива в баре выпить с друзьями. Или Арсения пригласить. Но не сегодня. И не завтра. Не на этой неделе. Потому что сам себе набрал ночных смен, дневные запарили. К тому же дневные смены после ночных брать тоже приходится. Работников не хватает. В итоге тридцать часов на ногах. Антон иногда ненавидит свою профессию. Помогать людям он любит, но спать хочется больше. По крайней мере сейчас. А на смену надо выйти через полтора часа. Все еще не пристроенная елка угрюмо лежит на полу около дивана. Кот кружит по периметру и нюхает ее сквозь сетку. Антон к скотчу прилип. И залип на снегопад за окном. Сегодня на вызовы ездить будет сложно.

***

От предложения поплевать на ногу Антон отказывается. Он все-таки врач, а не знахарь. Да и на лечебные свойства свою слюну не проверял. Бабушка, божий одуванчик, в ответ покрывает его трехэтажным матом. Тростью бы тоже наверное вломила, но трость по счастливому стечению обстоятельств стоит в углу рядом с забившимся туда же фельдшером. Антон устало вздыхает. Отказывается заговаривать ноги. Он же не колдун. Слушает нецензурную брань и сдает бабулю в травмпункт вместе с тростью. Сдается сам. Сидит, уткнувшись взглядом в стену в комнате отдыха. В квартиру не идет. Кроме кота и ели его там никто не ждет. Кот появлению обрадуется. Ель вряд ли. Срубленная же. Как и Антон. Антон приходит в себя только через два часа. Задремать успел. Кто-то сердобольный оставил на столе бутерброды и чай. Есть хочется, но от бутербродов уже тошнит. Ну и кофе бы сейчас, а не чай. Антон решает забежать в кофейню по дороге рядом с метро. Передумывает несколько станций спустя и тащится прямиком к коту и елке. Кот голодный наверняка и встретит недобрым требовательным взглядом. Под дверью встречает не кот. — Доброе утро! — человек в десять утра субботы не может быть таким жизнерадостным. Антон от неожиданности немеет. Пялится, затягивая паузу до неприличных размеров. Арсений выглядит как мираж, яркий в грязном сером подъезде. Улыбается широко. — Доброе утро, — повторяет уже неуверенно. — Привет, — выдавливает Антон, не доверяя своему уставшему мозгу, который вполне способен выдать желаемое за действительное. — Я вам вчера подставку для елки забыл отдать. Совсем замотался. — Подставку? — Без нее елка стоять не будет. — Замотались? — Ага, — Арсений смеется, — скотчем. Антон дергает уголком губ, на смех сил нет совсем. — Ничего страшного. Я елку еще даже не распаковал. Как раз собирался. Вы вовремя. Спать он собирался. — Никогда бы не подумал, что могу быть вовремя утром в выходной. — Я же вас приглашал вчера, — ай, Антон! Не пугай человека! Он о твоих прибабахах еще не предупрежден. Нельзя просто выпятить грудь и заявить: «Это я! Привыкай!» Подготовить надо. — В смысле… — Какие, говорите, у меня глаза? — перебивает Арсений. — Красивые, — выпаливает Антон. Ни секунды не теряет. — А я сегодня свободен. Готов с елкой помочь, — и почти жалобно: — Только можно кофе? Антон издает звуки кота около миски. Арсений свободен и готов помочь. К самому Антону, кажется, тоже готов. Хочется показывать факи безразличному небу. Новогоднее чудо свершилось. — Я приглашаю вас на кофе. Арсений прищуривается. — Как официально. — Ой, в смысле я Антон, а ты Арсений, я знаю, — Антон, соберись! — Приглашаю тебя на кофе, Арсений. — С удовольствием, Антон. Антон не успевает дверь шире открыть, Арсений проносится мимо, в квартиру, с диким энтузиазмом. Кот вылетает навстречу из-за угла. Пересекаются они на коврике. И от кошачьего мява закладывает уши. — Не пускаешь? — интересуется Арсений спокойно. И начинает шипеть в ответ. Антон обозревает картину с порога. В целом уютно. Обувь бы снять еще и присесть наконец. Арсений продолжает о чем-то болтать с котом, наклоняется к нему, и желание прописать поджопник становится почти непреодолимым. — Я вам не мешаю? Антон скидывает ботинки, цепанув носками пятку, и протискивается в коридор. Арсений качает головой. — Мы уже договорились. — Что он тебе сказал? — Что он меня сюда не звал. Антон подхватывает кота на руки. — Прости, Паркер, придется привыкать. Арсений поднимает бровь, но комментировать не спешит. Антон ему благодарен. А в список плохих привычек вписывает еще и потрясающее умение нести неуместную и неловкую чухню. — Кофе, да? — исправлять ситуацию надо. Арсений оживляется. — Придется, Паркер, привыкать к долгим беседам. Заявление конечно. Нашел себе единомышленника. — Он привыкший. — Тем интереснее. Расскажет мне больше. Как радостно, что не один Антон здесь с прибабахами. Арсений снимает кроссовки, кладет на коврик аккуратно, стягивает куртку, вешает на свободный крючок и вопросительно оглядывается. — Кофе? — снова предлагает Антон. — А ты раздеваться не будешь? — Сначала кофе. — Я понял, — усмешка хитрая, — но я про куртку. Антон заебанно долго выдыхает и уходит на кухню. Кричит оттуда: — Сначала кофе. Потом куртка. Подержи кота. И сваливает пушистого наглеца в протянутые руки. Арсений отпускает его сразу же. Хочет жить. — Помочь с чем-нибудь? — Не надо, — Антон роется в шкафчике, — прости, кроме кофе ничего больше нет. — Может, кота покормить? Он у миски трется. — Он симулирует, не обращай внимания. Иди в комнату, я все туда принесу. Арсений мотает головой. Проносится по кухне ураганчиком, разве только на потолок не залезает. Обнаруживается через минуту у раковины разбирающим грязную посуду. — Есть подозрение, — говорит он, намекающе тыкая пальцем в тарелку с прилипшим к ней рисом, — что чистых чашек у тебя может и не быть. — Парочка есть, — оправдывается Антон. Арсений пожимает плечами и включает воду. Антон пялится. Странная картинка не пропадает. Арсений берет губку, берет Фэйри, берет кружку. И моет. Потом тарелку. Потом снова кружку. Они знакомы меньше пятнадцати минут. А Арсений уже вписался в жизнь Антона лучше, чем сам Антон в этот мир. Скорость внедрения слегка пугает. Но новогодним чудесам так положено. — Что? — Ничего. Радуюсь, что ты не только курьер, — Антон давит широкую улыбку. — Еще и клининг. — Руки не для скуки, — и без паузы, — остальную посуду лучше замочить, мыть сейчас бессмысленно. Поставим елку пока? — Кофе сначала? Арсений заинтересованно притормаживает. Антон конечно не баба, но коня вот на скаку остановил. — Готов уже? — Я быстр, ловок и силен. Арсений тянется за кружкой. И теперь переварить бы касание кожи к коже, морозный запах и хитрые глаза. Касание случайное, пальцы ледяные. Отогреются о кружку. Или Антон отогреет сам. — Я в Москве недавно, — начинает Арсений, отхлебнув. — Я тоже, — Антон кивает. — Я из Воронежа. А ты откуда? Арсений завывает, изображая вьюгу. — Северные ветры принесли меня сюда. А ты, юный странник, приютил, обогрел и напоил. Хорошие прибабахи, милые. — Кофе не считается. Ром есть кстати. И кола. Хочешь? — Утро же. Лучше вечером. Антон уже собирается предложить выбраться куда-нибудь под вечер, но вспоминает про работу и тут же ее проклинает. Жаль, не колдун. — Вечером не получится. У меня смена в ночь. — О-о-о, — в голосе проскальзывают грустные нотки. — Кем ты работаешь, если не секрет? — Я врач скорой помощи. Звучит гордо. И бедно. — Ого, мощно, — а Арсений искренне восхищается. — Людей спасаешь. Здорово. — Помогаю, да. В последнее время в основном по ночам. Как Бэтмен. — Супергерой, — тянет Арсений, будто мысли прочитал. — Когда ты свободен от своих обязанностей по спасению мира? Антон панически вспоминает о своих выходных и думает, с кем бы сменами махнуться. — Я свободен сейчас, — наконец выдает он и сам на себя закатывает глаза. — Давай в кино сходим? Арсений отпивает кофе. И не выглядит смущенным вообще. А Антон краснеет. Они стоят на его кухне, болтают вот так просто, договариваются вместе время провести. Все серьезно. В квартиру позвал в первую секунду знакомства. Хорошо, родители в Воронеже. А то бы и с ними уже познакомил. В кино приглашен на примерно тридцатой минуте. Страшно представить, что случится через час. — Давай. На Паука? — Можем сейчас, — улыбка Арсения становится еще шире. — К тому же ты до сих пор в куртке. — Да бля! — о, первое нецензурное слово для Арсения. Попривык, Антон. Молодец! — Надо снять. — Тепло ли тебе, девица? Тепло ли тебе, красная? Голубая. — Я зажарился, честно говоря. Арсений ржет. — Серьезно, можем в кино сейчас пойти. Или подожди. Ты со смены? Антон медленно моргает, застигнутый врасплох. Хочется немедленно соврать и бежать в кино с Арсением. Потом поесть где-нибудь нормально и выпить с Арсением. Потом на смену… — Да, — ответ дает последняя не очарованная Арсением клетка мозга. Она же посылает сигнал снять уже куртку. — Тогда тебе спать надо. Антон надеялся на чужой бунтарский дух, но элементарной заботы ждал больше. И дождался. — Надо. Арсений убирает кружку в раковину. И слишком быстро для тормозящего Антона исчезает в коридоре. — Так, — слышится из темноты, — Я… — Стой! — вопит Антон. Арсения ни в коем случае нельзя отпустить. — Подожди! Я завтра свободен до шести вечера. Давай завтра. Нет! Давай сегодня! — Я забыл, куда положил подставку. Ты не видел? А вот… — Арсений некоторое время шумно возится, и на свет в кухню вылезает почему-то с пылью на щеке. — Давай елку распакуем быстро? Я же обещал помочь. Нарядишь потом. Антон, не задумываясь, аккуратно стирает пыль с кожи, холодной до сих пор. Арсений, кажется, тянется за касанием. За теплом. — Мне нечем, — хрипит Антон. — Елку купил, а игрушки нет. — У меня есть. Я принесу. Завтра я занят. Зато всю следующую неделю днем свободен, — Арсений говорит быстро, шагает ближе. — А ты? — Я свой график не помню. В понедельник днем вроде дома. Еще шаг. — После смены? Отступать некуда. Позади стол, стена, два шкафа, диван. — Да. Арсений в ответ разочарованно стонет. — Понятно все с тобой. — Непонятно, — возражает Антон и опускает голову. — Мне в ночную смену удобнее. Вот и набрал их. — Вампир? — Бэтмен. — В обоих случаях летучая мышь. За последние пару лет стало понятно, что быть летучей мышью неплохо, плохо их есть. Антон от смеха давится. Арсений несколько секунд с интересом за этим наблюдает. Видимо из тех людей, кому реакция очень важна. А потом идет к елке. Водружает ее в подставку, воду наливает, срезает сетку и остатки скотча, расправляет веточки… Антон смотрит. Идиот идиотом. С курткой подмышкой. Любуется. Не на елку, конечно. Хотя елка красивая. Пушистая. Помочь — мысли не возникает. А Арсений помощи не просит. — Вуаля! — вскидывает руки в торжествующем жесте. — Елка с доставкой и установкой. Только для вас. Вызывайте меня чаще. — Обязательно. Арсений — картина библейская. Маслом. — А сейчас — откланяюсь. Извините, что без сказки и колыбельной. Антон очень неохотно тащится в коридор провожать Арсения. Чуть не отдает свою куртку. Подмывает все-таки предложить в кино пойти, но двадцать пять лет уже не восемнадцать — сорок часов без сна организм простит вряд ли. Интересно, сколько Арсению лет? Выглядит на двадцать, но явно старше. Не сильно, иначе почему курьером работает. Подрабатывает, возможно. Антону с его зарплатой тоже придется где-то подрабатывать. Абсолютно непонятно как. Антон закидывает свою куртку на крючок, именно закидывает: петельку неделю назад вырвал с мясом, торопился. И из кармана предательски выпадают сигареты. — Можно одну? — вдруг спрашивает Арсений. Внезапно, по нему вообще не скажешь, что курит. «Я не курю», — солгать отчаянно хочется, будто Арсений — мама. — Бери, конечно, — Антон протягивает пачку. Плохая привычка три. Беседы с котом — раз. Мат — два. Курение — три. Какие там еще остались? — До понедельника? — Да. Созвонимся? — Ага. До встречи. Попрощайся за меня с котом. Кот вальяжно выплывает в коридор при упоминании своей особы. — Вот, — Антон указывает в сторону пушистой твари, — прощайся сам. — Пока, Паркер. Обнимать не буду, ты слишком острый. Арсений отдает коту честь, выпрыгивая за порог. Мнется мгновение и посылает воздушный поцелуй. Коту, разумеется. С этими прибабахами Антон дружить готов.

***

Созвонимся, ага! Антон отсыпается после очередной смены, решает набрать заветный номер, и абонент оказывается недоступен. То ли телефон исключительно рабочий, то ли Арсению на Новый год надо портативный зарядник подарить. А Антон свой номер не дал, не додумался. Вечер воскресенья тянется мутно, сериалы в голову не идут, хотя Антон честно пытается что-нибудь посмотреть, выбирает часа два. Запихивает в себя бутерброды с чаем, давится ими уже, но готовить и не из чего, и лень. Даже нарезать колбасу лень. Кот стремно орет, изображает голодные обмороки, ест елку. Приходится его оттаскивать, а то этот любитель боли на Новый год ничего не оставит. Очередная ночная смена проезжается катком, заканчивается пьяным долбоебом и мигренью. Антон доползает до квартиры на полусогнутых, зевая небом наружу. В диван падает, не раскладывая. Сколько раз диван реально был кроватью, вспомнить невозможно. Кот возмущается на взбесившихся птиц за окном. Антон шикает, но эффекта это не производит. Ближе к полудню начинается метель. Город скрывается в дымке. Ветер воет громче сирены скорой помощи. До Арсения Антон дозвониться не может, и едкое чувство тревоги выплескивается каким-то небывалым подъемом сил. Желание устроить генеральную уборку навязчивое, исчезает оно правда минут через пятнадцать бессмысленной и энергозатратной беготни по квартире. Антон протирает стол, гоняет кота от елки, ставит чайник, аккуратно раскладывает плед на диване, вытаскивает из-под пледа кота, снимает кота со стола, снимает кота с елки. Идея привезти его из Воронежа была ужасной, но маминой, Антон послушался. Арсений, похожий на маленький сугроб, возникает на пороге ровно в двенадцать с двумя огромными пакетами. Антон перехватывает кота на подлете к ним. — Еда, — поясняет Арсений, приподнимая один из пакетов. — Игрушки, — приподнимает второй. — Признайся, ты мой ангел-хранитель? — Я твой здравый смысл. Поможешь? Антон несколько секунд тупит, не понимая, что от него требуют, но отпускает кота и все-таки забирает пакеты. — Там пицца. Покрылась инеем, — Арсений шуршит курткой. — Положи в микроволновку. — А ты инеем не покрылся? — Я в микроволновку не влезу, даже не пытайся, Антон. Очень неожиданно Арсений произносит имя. Просто имя. Не Антон Андреевич, не Антоха, не Антоша. Антон. Встряхивает похлеще чем разряд дефибриллятора. — Можно Шаст. — А это?.. — Это от фамилии. Я Шастун. — Интересная фамилия. — Шастун Антон Андреевич, — зачем-то уточняет Антон. Арсений повторяет: — Шастун Антон Андреевич. Кот в ногах тоже что-то шипит. — Ага! — А я Арсений. — Арсений! Пойдем пиццу греть, просто Арсений? Реагирует только кот, бежит на кухню, сверкая розовыми подушечками. Арсений, задумавшись, мнет в руках куртку. — Давай помогу, — предлагает Антон, хотя Арсению удобнее самому повесить, стоит к вешалке ближе. Приходится отложить пакеты, перегнуться в три погибели, чтоб закинуть куртку на крючок. Опорная рука со стены соскальзывает, и Антон летит прямиком на Арсения. Приземляется удачно. В объятия. — Извини, — Антон честно старается собрать конечности быстро. Арсений держится за дверь и держит Антона, смеется почему-то. — Не торопись, ты вообще мне не мешаешь. На ноге стоишь, но это мелочи. — Извини. — Кроссовки жалко. — Я почищу, извини. Антон наконец принимает вертикальное положение и виновато смотрит на чужую обувь. Арсений пожимает плечами. — Вряд ли твои носки настолько грязные. — Зря сомневаешься. Эти носки пережили тринадцать часов дежурства. Я много бегал. — Странно. Ты сухой и совсем не пахнешь. Антон принюхивается к собственной подмышке и морщится. — Уверен? — Конечно нет! — Шестнадцатиэтажный дом, лифт не работает, вызов на двенадцатый этаж. — Сочувствую тебе. Себе тоже, — Арсений сбрасывает кроссовки и с трагичным долгим выдохом уходит на кухню, прихватив оба пакета. Антон тащится следом. Кот траурно взвывает на одной ноте и уносится на подоконник. Шипит предупреждающе. — Я ему не нравлюсь, — грустно констатирует Арсений и без перехода интересуется: — А у нас же свидание, да? — Что? — В кино идем? — Обязательно. — И это свидание? Антон чувствует, что вроде бы в разговоре участвует, но теряет нить. И паникует, слишком долго раздумывая над ответом. Арсений сминает губы в тонкую полоску. — Ты же не просто так мне про красивые глаза заливал? — Нет, — Антон усиленно мотает головой. — Глаза очень красивые. И смеешься ты замечательно. Ты мне понравился сразу. — Вместе с елкой? — Да. В смысле… — Ты романтик, — перебивает Арсений с улыбкой. — Секс на первом свидании явно не про тебя. Антон мычит невразумительно под шипение кота. И неловкую паузу заполняет вовремя пришедшая смска. Антон хватается за телефон как за спасательный круг. — Извини, это наверное с работы, надо ответить, я хотел сменами поменяться. — Чтоб пойти со мной на свидание? — Да. — Бэтмен! — Арсений, кажется, умиляется. — Днем он ходит на свидания, а ночью охраняет покой мирных граждан. — Днем он спит, а граждане совсем не мирные. — Летучие мыши едят пиццу? — Поглощают. — Я разогрею. Антон впивается в чужой затылок взглядом, в существование Арсения все еще верится с трудом. — А почему секс на первом свидании не про меня? — Носки, — коротко бросает Арсений и продолжает воевать с микроволновкой. — Я сниму, — зачем-то говорит Антон, хотя секс на первом свидании действительно в планы не входил. Вот сериалы в обнимку посмотреть — самое то. — Снимай. И проверь уже телефон. — Только носки, — предупреждает Антон, наконец концентрируясь на смсках. — Ура, сменами со мной махнулись, а еще почему-то вернули деньги за елку. Это как? Арсений пожимает плечами. — Не знаю, может, доставка долгая была. К тому же я забыл подставку. Заказ не полностью укомплектован. — У тебя из зарплаты не вычтут? — Ничего страшного, я свое получу. Арсений оборачивается с такой хищной ухмылкой, что Антон начинает пятиться под защиту стола. — И чего ты хочешь? — Пиццу поесть, кино посмотреть, а дальше я не планировал. Антон, покачав головой, плюхается на табуретку. В мыслях теперь одни носки. Даже в кино сосредоточиться не получается. Тем более на нового Паука они не попадают. Решают не ждать нужный сеанс два часа и пойти на ближайший. Матрица оказывается достаточно скучной, а носки Арсения весьма интересными. С елочками. Антон ест попкорн и смотрит то на чужие ноги, то на ни капли не постаревшего Киану. — Как тебе? — вдруг шепотом спрашивает Арсений. Минут тридцать от начала фильма он молчал. Антон тоже. Хотя можно было бы услышать порцию разнообразных подколов на тему вонючих носков и уютный смех. Арсений не давил, просто ржал. И, кажется, слегка обиделся. Все равно между делом спросил, не хочет ли Антон спать. Заботился. И сам был похож на человека, который уснет на первой попавшейся поверхности, не обязательно горизонтальной. — Вроде прикольно, — Антон склоняется ближе, чтоб тише получилось. — Киану Ривз вообще не постарел. — Мысли мои читаешь, — шепот куда-то за ухо. Арсений вздрагивает. И оборачивается. Антон не успевает отодвинуться на безопасное расстояние. Мажет носом по лбу и от неожиданности ойкает достаточно громко, чтоб соседи начали шикать. Хорошо, попкорн из рук не выпадает. Арсений прищуривается. С такого расстояния даже в полутьме видно каждую ресницу. — Откуда ты знаешь, что я умею читать мысли? — Мне кажется, ты должен не мысли читать, а замораживать взглядом. В маске на Саб-Зиро похож. — Но я читаю твои мысли. — Надеюсь, они у нас сходятся? — Уверен, что да. Антон прищуривается тоже. — Это последний ряд. — Других мест не было. Арсений ухмыляясь, вытягивает ведро попкорна из рук. Антон зачем-то в него вцепляется. — Были места на первом ряду. — Ты голодный? — со вздохом спрашивает Арсений, отпуская ведро. — Нет. Но ты же не хотел соленый попкорн. — Соленый попкорн не хотел, а целоваться хочу. Руки тебе освободить пытаюсь. — Мысли мои читаешь, — повторяет Антон уже в чужие губы, мимолетно мазнув ухо. Арсений закидывает ногу на ногу. — На первом ряду было бы неудобно целоваться. — Согласен. — Да поставь ты ведро на пол. Я не отберу. Антон слушается мгновенно. С излишним рвением подходит к делу: наворачивает попкорн с коленей, наклоняется, чтоб поймать, оборачивается к угорающему Арсению и врубается головой ему в лицо. — У-у-у, — Арсений потирает нос, — страшно представить, что случится, когда мы попробуем потрахаться. — Ничего, — шепчет Антон, флегматично паникуя, — я же врач. — Еще страшнее. — Я даже носки сниму. — Я в ужасе. — Будьте, пожалуйста, тише, — зло просит кто-то сбоку. Силы на вежливость остались, удивительно. — Извините, — отвечает Арсений и кладет руку Антону на колено, интересуясь: — Можно? — Конечно, я ведь уронил попкорн. — Хочешь мой? — У тебя сладкий. — А поцеловать тебя уже можно? Антон все еще пассивно паникует. Боится, что Арсений прямо сейчас встанет и уйдет, хотя сам же спросил. — Да. Под ногами хрустит попкорн. Арсений, подняв подлокотник между креслами, садится ближе, внимательно заглядывает в глаза и целует, когда Антон тянется к губам сам. Получается так глупо и приятно. Антон понятия не имеет куда девать руки, поэтому перехватывает чужие, сплетает пальцы и забывается. На фоне нестареющий Киану бормочет о стимулах жить и вечном выборе — сладкая ложь или горькая правда. Сладкий от попкорна рот или горькое одиночество. Здесь-то выбор очевиден. Арсений осваивается, кусается, облизывается, прежде чем вжать в спинку кресла и языком мазнуть шею за ухом. Антон перестает дышать. Подставляется под касания, откинувшись затылком на сиденье. Пытается не застонать на выдохе. Но тихо стонет Арсений, подаваясь навстречу руке, которую Антон с удивлением обнаруживает на его бедре. Приходится оборвать стон, впившись в губы. Пока Антон решает, убрать руку или нет, Арсений сам отстраняется и, опустив голову, шепчет: — Надо остановиться, наверное, как считаешь? Я вот что-то увлекся. Одна часть Антона орет, что останавливаться ни в коем случае нельзя, но оставшаяся интеллектуальная клетка мозга соглашается, что стоит притормозить, хотя стояк сильно мешает. — Да я тоже увлекся! Еще бы! Рука гладит чужое бедро. Арсений не комментирует это никак. — Я могу оставить руку на твоем колене? — Колене? — Альтернативная анатомия. — Можешь оставить свою руку на альтернативном колене. — Серьезно? Антон снова пассивно паникует, такой финт он еще не проворачивал. Да он в общественных местах не целовался ни разу, кажется. А теперь сам же напросился на… Что? Как это называется вообще? — Колено выше, — выдыхает Арсений. Потом посмотрит, как это называется. Сначала практика, потом теория. Антон кладет руку на пах и поворачивается к экрану. Почему-то уверенный, что сейчас нужно делать вид, будто смотришь фильм. Арсений вздрагивает. Хватается за свое ведро с попкорном на соседнем кресле в попытках хоть как-то прикрыть чужую руку. «Мы засрем весь кинотеатр. Этот попкорн тоже разлетится», — думает Антон. Арсений старается дышать глубоко, зачем-то успокаивает себя. Антон сжимает руку чуть сильнее, оглаживает член и массирует головку. Джинсы тонкие — скинни с дырками на коленях. И как не мерзнет в такой мороз. Зато чувствует сейчас ярко. Дыхание сбивается, прерывается. Антон не выдерживает и оборачивается, впивается взглядом в лицо, наполовину скрытое в тенях. Арсений роняет подбородок на грудь, зажмуривается, кусает пересохшие губы. Через мгновение слабо бьется затылком о спинку кресла, распахнув рот. Первый сорвавшийся стон Арсений глушит в выдохе, а потом закрывает рот ладонью. Антон сгорает в этот момент. Думает, способен ли Арсений кончить вот так. Сможет ли? Или остановит. Не остановит. Он кончит. Антон чувствует дрожь. Чужие бедра напрягаются. Арсений вдруг утыкается в плечо, закусывает кожу больно даже сквозь три слоя ткани, выстанывает что-то, вздрагивает. «Прямо сейчас кончит», — от осознания Антона встряхивает. Арсений вздрагивает снова, протяжно с выдохом стонет и обмякает. Ложится головой на плечо, наваливается всем телом. Почти роняет попкорн. Антон еле успевает перехватить и поставить на пол. Наверное минуту не происходит ничего. Арсений восстанавливает дыхание. Антон сильно охуевает, запоздало краснеет и все же тянется поцеловать темноволосую голову. Арсений в ответ трется носом о плечо и наконец открывает глаза. — Хуясе, — выдает Антон. Плохая привычка материться, но зато честно. — Я беру свои слова обратно, — шепчет Арсений. — Какие? — Все. — Все — не надо. — Секс на первом свидании — это потрясающе, плевать на носки. — Я их даже не снял. — Ужасное упущение. — Я, честно говоря, немного в панике. Первое свидание… Арсений тянется к губам, касается едва-едва. — Если тебя это беспокоит, пусть свидание будет третьим. На первом — я принес тебе елку.

***

— Я большую часть фильма пропустил, — жалуется Арсений. Антон разводит руки в стороны. — Представляешь, я тоже. — Но я ни о чем не жалею. — И я! — А какие у нас планы? — Никаких. — Я все-таки хотел бы снять с тебя носки. — Только их? — Нет, я бы снял с тебя всю одежду, потом снял бы свою одежду, — Арсений намекающе хлопает себя по бедрам, — взял полотенца, и мы бы пошли мыться! — О-о-о, — до Антона медленно, но доходит, — извини, вызовем такси? — Да, давай. Антон лезет за телефоном и первое, что видит — несколько пропущенных от коллеги с работы. — Бля! — Что? — Кажется, на работе очередной аврал, и я не хочу знать, какой, но уточнить придется. — Да ладно?! — Арсений раздраженно мотает головой. Антон набирает сообщение и с ужасом ждет ответа, который приходит незамедлительно. Антон готов завизжать от несправедливости. Кто там с ней борется? Капитан Америка? Нужен капитан Америка от горящей жопы. — Коллега слег с температурой. Арсений делает большие глаза. — Да, мне придется выйти на замену. Потому что я и так должен был работать. — Ты меня пугаешь, Бэтмен! — Прости! — А тебе точно надо выйти на работу? Я не вижу на небе бэтсигнала. — Я вижу его в своем телефоне. Прости. — А когда у тебя выходные теперь? — Завтра должны были быть. Но сейчас уже не знаю. Арсений, прости, правда. Готов выполнить любое твое желание. Вот чего ты хочешь? Хочешь в кино на Паука сходим на последний ряд? — голос Антона хрипнет под конец фразы. — Нет, я Паука реально посмотреть собираюсь. — Хорошо. Что еще? Арсений задумывается, смотрит в потолок, что-то произносит одними губами и заявляет: — Все, я загадал! — Э-э-э, а мне скажешь? — Нет, иначе желание не исполнится. — Так мне его исполнять. — Я потом скажу… в более подходящей обстановке, если ты понимаешь, о чем я? Антон прищуривается. — Ладно. — Ты же исполнишь? — Да, любое твое желание. Арсений тянет уголок рта и играет бровями. — Договорились. И целует коротко, чтоб никто не успел увидеть. — Ты… — говорит Антон и не знает, есть ли способ облечь собственные рвущиеся наружу чувства в слова. — Я такого, как ты, никогда не встречал. Арсений улыбается в ответ. — Понимаю, что это немного бессмысленно, — Антон смеется, — но до работы еще пара часов, поехали все-таки ко мне? Ты не против? — Почему нет? Поехали. — Если хочешь, ты можешь у меня на ночь остаться. Я утром приеду и… — Ляжешь спать, — перебивает Арсений. — Скорее всего, — Антон кивает, — но я постараюсь выбить себе законные выходные. Ты завтра сильно занят? — У меня выходной. Я не занят. — Отлично, я буду стараться изо всех сил, чтоб получить свой выходной. — Поехали уже, эти джинсы сами себя не постирают. — Бля, прости, я забыл. Несколько часов с Арсением пролетают незаметно. Антон радостно вручает вместо дырявых джинсов свои домашние штаны и умиляется, когда Арсений их подворачивает, хотя разница в росте совсем небольшая. Доедает остатки пиццы. Выпытывает, что Арсений загадал, ведь нужно исполнять, но Арсений молчит хуже партизана и лезет целоваться. Эти несколько часов с Арсением лучшее, что было у Антона за последний год или два, а может и три. Ну кроме вечеров с мамой. Маму Антон любит. Но это другое. — Ты до скольки спишь? — Сам встаю в десять где-то, а что? — Да не хочу тебя разбудить, постараюсь быть тише. — Думаю, твой кот разбудит меня раньше. Кот давно оккупировал подоконник и взирает оттуда с огромным возмущением. Антон собирается на работу, чувствуя какой-то невероятный прилив сил, хоть и не спал уже сутки. Арсений стоит, оперевшись локтем о косяк, обхватив щиколотку стопой, в смешных домашних штанах и рваной футболке и вписывается в пространство так, будто всегда в жизни Антона был. — Удачи, Бэтмен! — Если мне не дадут выходной, я стану Джокером. Что выходной ему не дадут, Антон понимает сразу же, как забегает на подстанцию. Работы море. Между вызовами не удается даже присесть. Он пьет остывший чай в трясущейся машине. Материт заболевшего фельдшера и понимает, что заболевает сам. Голова ноет и горло саднит. Температуру Антон не чувствует, но это всегда так, пока кто-нибудь не скажет: «Да у тебя же температура!» — Ты не заболел ли? — интересуется водитель. — Похоже на то. — Ну, отдохнешь! И ведь не шутит. «Да, хоть отдохну», — радуется Антон совершенно искренне. И едет на вызов на пожар. Дом все еще горит. Антон чувствует себя примерно также как этот дом, но работает. А какие варианты? Силы здесь и заканчиваются. Он предупреждает начальство и возвращается в квартиру на такси через аптеку. Время: семь утра. Почти конец рабочего дня. Сейчас придется Арсения разбудить. Попросить уйти. Заразить его не хочется. Хотя тут уже изо рта в рот получается микроб. Но все же. Антон заползает в квартиру тихо. Садится на пол, потому что ноги не держат. Скидывает кроссовки и куртку. И ее на пол. И сидит. — Антон? Разбудил все-таки. — Да, я пришел. — Иди сюда, ты чего там делаешь? — Лучше ты иди сюда. — Шесть утра, Бэтмен! Пощади, я не Бэтмен. — Я ранен в бою, — пытается пошутить Антон, и, видимо, неудачно, Арсений появляется в коридоре секунд через пять с очень озабоченным лицом. — От тебя пахнет костром? — Я сгорел на работе. — Ты чего? — Арсений обеспокоенно присматривается. — Слушай, — Антон никак не избавится от привычки бессмысленно и без повода оправдываться, — я тут заболел, кажется, вряд ли «корона», но заразить могу. Иди домой. — Ты дурак, что ли? — интересуется Арсений. — Нет, я же шесть лет учился на медицинском, лекарств себе купил, видишь? — Вижу. Антон смотрит на Арсения и очень четко понимает, что он не уйдет. Хотя надо по-хорошему отправить его домой, зачем Арсению болеть? Антон смотрит на Арсения и шагает ему в объятия, посылая в пешее последнюю адекватную клетку мозга. — Ты точно заболеешь. Я даже не уверен, что это не «корона». — Не заболею. У меня хороший иммунитет. Арсений как-то очень незаметно забирает пакет с лекарствами, аккуратно обнимает за пояс и уводит к дивану. Разложенному. И нормально застеленному. Антон, кажется, последний месяц себе вообще белье не стелил. Падал и засыпал так. Иногда и без подушки. — Я тебе чай сделаю. Ты что-то прямо сейчас из лекарств принимать будешь? — Ага, а где они? — Рядом с тобой. Антон шарит руками по дивану и натыкается одновременно и на лекарства, и на кота. Полуспящего и недовольно буркнувшего на вторжение в его шерсть. — Кот тебя не съел? Странно. — Дрых в ногах. Мы договорились. — Не сомневаюсь. — От тебя правда пахнет костром, — Арсений смотрит с участием, которое невозможно игнорировать, — и солнцем. Антон, мгновенно провалившийся в бездну профессиональных мерзких подробностей и чужой боли, удивленно вскидывается. Слова слишком внезапно нежные. — Пахнет солнцем, — бездумно повторяет он. Арсений невинно улыбается. Что ж, если для него небритый, воняющий гарью мужик источает ароматы солнца, Антон бессилен. И помыться сейчас все равно не сможет. С утра забыл, а сейчас сил нет. Неловко получилось. — Как ты? — спрашивает Арсений. Гипнотизирует чайник взглядом, чтоб вскипел быстрее. — Не знаю. Но я собираюсь выпить вот это все, — Антон трясет пакетом с лекарствами, — и лечь спать. — А градусник у тебя есть? — Кстати нет, о нем я забыл. Арсений достает из шкафа чистую кружку. Антон никак не может понять, откуда они берутся, никто ж не моет. Наливает воду и быстро подходит. — Ты уверен, что стоит все это пить? — Да! — Выглядит пугающе. — У тебя есть какие-то иные способы лечения? — Нет. — Заговоры? Магия? Большой подорожник? Или можешь подуть на меня? — Я хотел предложить уменьшить количество таблеток, но врач здесь ты, поэтому я просто отдам тебе кружку, управляй своим таблеточным царством сам. — Таблеточное царство, — хмыкает Антон и собирается развить тему лекарственного самодержавия, но Арсений касается его щеки внешней стороной ладони, вручает кружку и освободившуюся руку прикладывает ко лбу. — Я за градусником все-таки схожу, — заключает он. — Я температуру в любом случае сейчас собью, но как хочешь. Ключ в кармане куртки. Арсений кивает и уходит в коридор одеваться. — Ты в пижаме пойдешь? Там очень холодно. — Я быстро. И дверь хлопает. Получается, только обулся и куртку накинул. Возможно, завтра в этой квартире будут болеть уже двое. Без Арсения пустовато. Хоть под боком и умащивается кот. Урчит громко и хрипло. Антон закидывается таблетками, заставляет себя встать за чаем и обнаруживает, что чай закончился. Впрочем, как и еда в холодильнике. И Арсений точно ангел-хранитель. Потому что приносит вместе с морозом, со снегом в волосах и чай, и еду, и градусник. Антон зачем-то из последних сил помогает разобрать пакет. — Может, ляжешь? — Арсений на все эти потуги смотрит непонимающе. — Я тебе чай принесу. Бери градусник, температуру мерь. Ты меня здесь заталкиваешь. Ага, кухня маленькая. — Ртутный? — Антон вертит градусник в руках. — Он самый точный. А что? — Ничего. Ого, картошка! — Я люблю картошку. А что? — Ничего. Арсений поднимает брови и качает головой. — Ты собираешься комментировать каждую мою покупку? — Ты рис купил? А сколько я тебе должен? — Ты пока температуру не измеришь, я с тобой разговаривать не буду. — Ладно. Антон пожимает плечами и тащится обратно к дивану, попутно запихивая градусник в подмышку. И наблюдает за точным исполнением пословицы: «Жопа встала — место потеряла». Кот бесстыдно лежит ровно по центру, раскинувшись потрясающе уютно, но максимально поглощая площадь дивана. Антон просто спихивает кота в угол в ноги. Все равно через пару минут меховая грелка придет под бок. Арсений, конечно, не меховая грелка, но под бок приходит быстрее. Забирается с ногами на диван, протягивает кружку с каким-то очень вонючим чаем и подозрительно затихает. Антон делает глоток, морщится и отставляет кружку на пол за голову. — Спасибо. — Не за что. Арсений улыбается. — Не верится. Мы знакомы всего три дня. А ты тут сидишь и… — Пью чай. На стуле сушатся мои джинсы, после того как мы сходили в кино. Считаю, очень продуктивное третье свидание. В следующий раз, так и быть, принесу цветы. — Судя по моему состоянию, на могилу. — Смешно. Что там по температуре? Антон передает градусник в протянутую руку и наличие у себя высокой температуры определяет по суровому взгляду в ответ. — Через час еще измерим, проверим сработали ли лекарства, которыми я закинулся. Через пятнадцать минут Антон вырубается.

***

Антону хреново. Так хреново впервые за лет наверное десять. Он бредит весь день. Ночью просыпается несколько раз и, очень плохо ориентируясь в пространстве, просит приложить к нему подорожник. Арсений уже не смеется, прикладывает ко лбу вместо подорожника почему-то ледяные руки. Приносит воду, пытается измерить температуру. К утру становится совсем чуть-чуть, но легче. Кот тарахтит под боком. Арсений сопит. Сам Антон разметался по всей кровати, скинул одеяло, выжал и кота, и Арсения к краю дивана. Картина потрясающая. Антон бы хотел так просыпаться. За исключением болезни, конечно. — Ты не спишь? Арсений щурится сонно. Двигается ближе, иначе просто свалится. — Нет, — хрипит Антон и пугается своего голоса. Горло дерет нещадно. — Воды? Лекарств? Подорожник? — Воды. Ты сам как подорожник. Все, это лимит слов на сегодня. — Мне к тебе приложиться? Антон кивает. Арсений хмыкает одобрительно и уходит за водой. Кот тут же занимает его место. Потому что «жопа встала» и далее по тексту. Утро хоть и больное, но счастливое. За окном светит яркое зимнее солнце. Медленно летит крупный снег. Деревья под белой шапкой уютно поблескивают. Арсений в серых подвернутых домашних штанах уютно возится на кухне. — Есть хочешь? — интересуется он. Антон вроде планирует ответить, но передумывает и закашливается. Арсений оказывается рядом мгновенно. — Пей, — просит он и пихает кружку в руки, — оно противное, но горло лечит. У Антона от горечи сводит рот. — Фу! — Не торопись, подавишься же. Какое не торопись, залить бы в себя быстрее! Антон подобным образом и с проблемами разбирается. — Фу! — но горло саднить перестает. — Мамин рецепт, — оправдывается Арсений. — Ты дальше спи, я занавески получше закрою. — Птицы, — стонет Антон. — Мы с котом их разгоним. — Там ноутбук в сумке… — Я понял. Спи. Антон вырубается, как от удара по голове. И ему снится тот тип бредовых лекарственных снов, где реальная жизнь превращается в сюр. Бабка со сломанной ногой отбивается костылем от роя маленьких машин скорой помощи. Арсений с красивым подарочным бантом в волосах моет посуду. Антон мешает какое-то ужасное варево в огромной кастрюле у себя на кухне. — Соврал мне, что не знахарь, — говорит бабка и замахивается костылем. Антон просыпается и несколько секунд, зажмурившись, ожидает удара. — Ты не танцуешь, ты плывешь, — шепчет незнакомый мужской голос. Приходится открыть глаза. Под боком мурчит кот. Температура спала до желания хотя бы присесть. Незнакомый мужской голос продолжает вещать. Антон оглядывается. Дверь приоткрыта. Льющийся с кухни свет, бормочущий ноутбук и стакан с водой на табуретке у кровати напоминают — Антон в квартире не один. — Что смотришь? — хрипит он. Арсений заглядывает в комнату только головой. — «Осень в Нью-Йорке». Как себя чувствуешь? — Тащи ноутбук сюда, я тоже хочу смотреть. — Ладно. Только ноутбук? Лекарства, чай, еду? — Лекарства, чай, еду, ноутбук, себя. — Все и сразу. Я понял. Антон удобнее устраивается на кровати. Кот недовольно возится и уходит в ноги. Арсений на кухне возится довольно, даже напевает что-то, тащит еду и чай, потом лекарства, ноутбук и себя. Плюхается тоже в ноги. — Надеюсь, ты любишь картошку? — Я ем практически все, что приготовили за меня. — Тогда ешь, я приготовил за тебя. — Хозяюшка, спаси… — Антон закашливается. — От чего? — Бо! Спасибо. — Не за что! Фильм с самого начала включить? — Не надо, я вряд ли буду внимательно смотреть. Арсений пожимает плечами, включает фильм, перематывает немного назад и подгребает кота к себе. Кот мурчать начинает мгновенно и топтаться, усиленно выпуская когти. — Ты не танцуешь, ты плывешь, — снова заявляет Ричард Гир с экрана. — Антон, а ты не хочешь потанцевать? — вдруг спрашивает Арсений. — Не сейчас. Когда выздоровеешь. — Не знаю, я танцую плохо. — Я бы посмотрел, как ты танцуешь. Взгляд Арсения на мгновение становится очень жадным. — Как-нибудь можем в клуб сходить, да? Я бы тоже посмотрел, как ты танцуешь. Антона эта мысль греет. Он залипает на чужие бедра и изгиб талии. Представляет собственные пальцы, вдавленные в кожу, беспорядочные касания. — Картошка остынет, — предупреждает Арсений. Лучше б стонал. Антон ставит тарелку перед собой и ест лежа. Проще было бы в тарелку лицом упасть. Арсений косится. — Вкусно. Но я позже доем. Мне жевать тяжело. — Ты как? — Нормально, спасибо. — Градусник? — Давай. Арсений заботливый. Антон уже и не помнит, когда о нем в последний раз подобным образом пеклись. Даже мама, кажется, была менее беспокойной. Беспокойство Арсения ненавязчивое. Как мягкое тяжелое одеяло. Ледяные руки, касающиеся лба. Горячий чай. Свежий морозный воздух. И шепот… Антону снится шепот, возносящийся над кострами и рекой. Шкура под пальцами, ржание лошади. Его укачивает. И темноволосый юноша с яркими глазами поет песню. Антон открывает глаза и полусонно ощупывает реальность. Кот спит, уткнувшись носом в ладонь. Арсений тоже спит. С экрана ноутбука взирает Генри Кавилл, поставленный на паузу. За окном ночь. В ярком свете фонаря видно, как медленно падает крупный снег. Метель, бушевавшая всю прошлую неделю, почему-то решила взять выходные на этой. Антон тоже надеялся взять выходные. Но взял больничный. Антон осторожно выбирается из-под одеяла и руки Арсения. Крадется в туалет. Спотыкается о лоток. Шипит от боли. И прикладывается затылком о косяк. Арсений, естественно, просыпается на отборной ругани о кривых стенах и ногах. Антон иначе не может договориться с квартирой и собой. Только матом. — Антон? — А? — Помощь нужна? Голос у Арсения ленивый и хриплый как мурчание кота. — Нет, я справлюсь. — Ты молодец! Антон довольно больно шлепает себе по животу резинкой боксеров, напяливает штаны и тащится обратно на голос. — Все успешно? — интересуется Арсений. — Более чем. — Ты ломал стены? — Пора делать ремонт. — В три часа ночи? Антон валится на кровать, истерично хихикнув. Арсений бесцеремонно убирает кота в ноги и двигается ближе, накидывая одеяло. Касается коленом бедра. Притирается щекой к плечу. — Ты холоднее, чем вчера ночью. Как себя чувствуешь? — Как улитка. Ходить не готов, готов ползать. — Ползи ко мне в домик. Арсений со смешком ныряет под одеяло с головой. Антон тоже с головой. Но в Арсения. — Ты «Ведьмака» смотрел? — Скорее спал под него. Темно. Арсений в меру теплый. Можно обнять и не зажариться. — Посмотрим завтра? — Да. Я днем слегка занят. Но вечером точно посмотрим. Антон! — слишком возмущенно. — Что? — Ты собираешься повторить трюк из кинотеатра? — Нет, это же колено? — Антон спрашивает и прицельно ржет в чужую шею, старательно оглаживая внутреннюю часть бедра. — Ты же врач, ты мне скажи: это колено? — Я не врач, я улитка. — Тогда ползи выше. Еще выше. Еще выше, — шепчет Арсений. Дыхание прерывается. — Еще! — Ого, — Антон вцепляется в резинку чужих штанов и тянет вниз, — я восхищен вашим коленом. — Как врач или как улитка? — Как человек, который… Антон не договаривает, пугается того, что хочет сказать. Но мысль додумывает: «Человек, который влюблен». Определенно. И если бы только в колено. — Который член называет коленом? — Альтернативная анатомия. Я врач, доверься мне. — Сожмите колено чуть сильнее, мне так нравится больше. Арсений вылезает из штанов очень активно. — Какое у вас чувствительное колено. — Это потому что вы красивый, доктор, и жарко дышите мне в шею. Антон тут же припадает к шее губами. Арсений делает вдох ртом и скидывает одеяло к коленям, воздуха не хватает. Бедра под рукой начинают подрагивать буквально с первых же размашистых, тягучих движений по члену. Антон решает прелюдию исключить, потому что увидеть чужое удовольствие хочется до одури. Прелюдия и не нужна уже. У Арсения, кажется, чертовски давно не было секса. Он не стонет даже, хрипит. Запрокидывает голову так, что челка размазывается по подушке. Жмурится. Глушит вскрик запястьем. Антон тянет это запястье на себя и целует центр ладони. Хочет слышать стоны-хрипы. Тихие сначала, будто Арсений сдерживается. И громкие, умоляющие, когда Антон замедляет движение руки и шепчет: — Надеюсь, вам лучше? Арсений мотает головой из стороны в сторону, вряд ли это отрицание. Всхлипывает умоляюще. Антон слышит свое имя и ругательства. Кусает чужие губы, так красиво выстанывающие грязные слова. Сцеловывает второй слог своего имени — протяжную просящую «о». Арсений разговорчивый, оказывается. Вздрагивает, мечется, захлебывается, но продолжает шептать. А Антон не железный: слишком Арсения много, слишком он пытается сдерживать стоны и слишком не преуспевает в этом. Антон дрочит себе, даже не сняв боксеры, и кончает раньше, чем Арсений, впившись в распахнутый рот. Ожидаемо сбивается с темпа чужого удовольствия, и домашняя футболка в кулаке Арсения трещит. Бедра дрожат. Зрачки закатываются. Арсений вскрикивает, вцепляется вдруг пальцами Антону в затылок, заставляет смотреть в глаза, сквозь мутную предоргазменную пелену и трепещющие ресницы. — Арсений, — говорит Антон. И через несколько секунд обнимает крепче трясущееся в оргазме тело, зарывается носом в темные мокрые волосы и смеется. — Надеюсь, вам лучше? Или помощь врача все еще требуется? — Минут через двадцать, — лениво бубнит Арсений, касаясь губами плеча, — если я не усну, можете осмотреть мое колено снова. А вам помощь не требуется? — А я сам себе помог. — Самолечением занимаетесь? Антон фыркает. — Давно. — Тогда обращайтесь. Я протяну руку помощи. — Лучше колено. — Конечно, — Арсений вяло, но много кивает и превращается в осьминога. То есть закидывает все доступные конечности на Антона: притирается щекой к груди, ногами оплетает ноги, одну руку кладет на живот, а другую вплетает в волосы. И слишком быстро вырубается. Антон подобным образом никогда ни с кем не спал. Впрочем, Арс удобный. Не кипятит собой пространство под одеялом, не сопит, не ворочается. Спящий — он памятник самому себе. Кот, тем не менее, долго возится в его ногах, топчется, устраивается и, наконец, затихает. Хорошо, хоть соизволил спрыгнуть на пол, когда Антон колени щупал. Но смотрел, сверкая глазами из темноты. Главное, конечно, что не участвовал. Антон не может уснуть еще полчаса.

***

Кот изображает голодный обморок около миски. — Ну чего ты? — интересуется Арсений, присаживаясь рядом на корточки. В одеяло завернулся, за чаем пошел. Лохматый и уютный. — Не верь ему, — кричит Антон из комнаты. Голос в полную силу еще не вернулся, но на кота побубнить — дело важное. — Как скажешь. Ай! — Что? — Он ударил меня лапой по ноге. — Он иногда охотится на ноги, поэтому делай чай и оглядывайся. — Ты есть хочешь? — Не, я с утра обычно вообще не ем. Арсений возится недолго, тащит чашки и ставит на табуретку. — Тебе надолго уехать надо будет? — Около семи вернусь, не смотри «Ведьмака» без меня. — Даже не собирался, весь день проведу у окна, грустно вздыхая. — Привезти тебе цветочек аленький? — Нет, лучше возвращайся поскорей, Чудище заморское. — Замкадное. — Мы с моими посудой и мебелью будем скучать. — Почему они со мной не разговаривают? — Потому что под лекарствами здесь только я. Арсений пьет чай мелкими глотками, ворошит кота, ворошит волосы Антона, предлагает отрастить сказочные кудри русые. — Это другая сказка, — ржет Антон, — я не дурачок. — Я про царевича, но тебе виднее. Арсений получает шлепок по бедру. — Иван царевич по лягушкам стрелял, уж лучше быть дурачком. — Ква! — Ладно, стреляю я из лука и попадаю тебе в… — Колено! — Не-е-е, колено жалко. Кстати, Арсений, вот как врач тебе говорю, ну не носи ты зимой джинсы с дырками. — Болеешь сейчас ты, а не я. — Ты тоже можешь заболеть. — Не помню, когда в последний раз болел. — Мне лень спорить, но сказать тебе я был обязан. — Ой, волнуешься за меня? — Немного, курьер с дырявыми джинсами в минус двадцать. Арсений пожимает плечами. — Антон, мне правда не холодно. Но спасибо за беспокойство. — Не холодно… — Антон щелкает по чужой коленке. — Я не люблю холод, особо не погуляешь, постоянно дома. — А как же новогоднее настроение? Синие глаза Арсения искрятся смешинками. Тараканы запускают салюты. — Честно? Нет его. — Это потому что елка еще не наряжена. Праздник к нам приходит, — вдруг начинает вопить Арсений и вскакивает, — праздник к нам приходит! Антон смеется, не может не смеяться. — Не знаю, не знаю. Праздник не приходил. Пришел ты. И ты лучше чем праздник. — Правда? — Арсений спрашивает неуверенно — Правда. — Что насчет новогодних желаний? «Главное — уже исполнилось и спрашивает про желания», — думает Антон. — Загадаю под бой курантов. — А подарки? — Ну ты ведь не Дед Мороз. Арсений плюхается на диван с разворота и хлопает себя по бедрам. — Садись на коленки, расскажи стихотворение. — Вспомнить бы хоть одно, — кряхтит Антон. И сначала собирается реально сесть на чужие колени как маленький мальчик, но они точно навернутся с дивана, поэтому Антон перекидывает ногу, не красиво, рожающий жираф был бы элегантнее, и садится на бедра, оказываясь с Арсением лицом к лицу. Арсений будто бы такого развития событий не ожидает и натурально ойкает. — Я не помню ни одного стихотворения, — честно признается Антон. — Агния Барто? — Что? — Я люблю свою лошадку… — Под дождем она осталась? — Причешу ей шерстку гладко, гребешком приглажу… Антон прикусывает чужую шею. Арсений перестает говорить тут же. И следующий его вдох и выдох очень долгие. Он закрывает глаза и подставляет шею под укусы. — Ты сильно торопишься? — мурлычет Антон. — Нет, не уверен уже, что вообще уйду, — искусственно ровное дыхание сбивается. И Антон толкается бедрами. Арсений жмурится и вцепляется руками в ягодицы, заставляя сильнее вжаться. Ложится на кровать, заваливая Антона на себя. Со смешком стягивает к коленям свое и чужое белье. Жадно целует и обхватывает члены ладонью. Антон приподнимается, с трудом оторвавшись от чужих губ, смотрит на руку Арсения между их телами и не может отвести взгляд. Движения, поначалу тягучие, дразнящие, быстро становятся резкими и рваными. Арсений будто дорвался. Улыбается в поцелуй, кусается, ловит просящие стоны. Обнимает Антона, когда он, кончив, заваливается мертвым грузом на грудь. И ласкает уже только себя, вжавшись в лбом в чужое плечо. Антон зарывается пальцами в темные волосы, царапает затылок, любуется мокрыми завитками, прядями, разлетевшимися по подушке, и успокаивающе касается губами венки на виске. Это хорошее утро. Оставить бы в памяти надолго. Арсений блаженным взглядом смотрит в окно. И через мгновение подскакивает как ужаленный. — Ты чего? — Опаздываю! Мельтешит он по-броуновски: бежит за джинсами на кухню, откапывает кофту за кроватью, трусы в одеяле, чертыхается и ломится в душ. Антон наблюдает с улыбкой. И когда Арсений мокрый без полотенца появляется в комнате, Антон, честно говоря, искренне готов начать дрочить и заодно молиться. — Полотенце не нашел. — Главное, найди сейчас тряпку, чтоб вытереть за мной слюни. — Смешно. — Я впечатлительный. — Я сейчас оденусь. — Не стоит. — Без вариантов, но вечером мы продолжим. У тебя как раз есть время выучить стихотворение. — Ну если потанцуешь для меня. — Только вместе с тобой. — Договорились, я от танцев далек максимально, но гарантирую, мы посмеемся. — Думаешь, так себе будет прелюдия к сексу? — А если я еще выучу стихотворение про колено… — Не продолжай, — умоляет Арсений и натягивает боксеры и штаны, светя теми самыми коленями в дырках. — Я найду и выучу. — Ты можешь на мне посидеть и так, не ищи повод. Антон хохочет, закашливается и снова хохочет. Арсений смотрит обеспокоенно. — Ты в порядке? Ты какой-то слишком резвый больной. — Нормально. — Мы даже врача не вызвали. — Я вызывал. Как видишь, бесполезно. Сейчас из-за «ковида» завал. — Ты точно нормально себя чувствуешь? — Да. Арсений надевает кофту, подворачивает рукава зачем-то. Антон цикает, но ничего не говорит. Тем более за окном жарит солнце. Арсений — взрослый мальчик, сам разберется со своей одеждой. Антон ему не мама. Антон ему хрен знает кто. А уточнять этот момент пока рановато. — Купить чего-нибудь в магазине? — А мы разве все съели? — Мы ничего не съели. — Значит, не надо. Арсений пожимает плечами и уходит в коридор. Антон тащится за ним. Залипает на том, как он надевает кроссовки, куртку, откуда-то взявшиеся оранжевые очки. — Вернусь в семь, — Арсений зависает на пороге, держась за дверь. — Ключ возьми, я все равно никуда не пойду. — Ой, точно, ключ же у меня. Он звенит ключом в кармане куртки. — Бери. Антон понимает, что это приятно, вот так отдать ключ. Чтоб Арсений зашел сам. С мороза. Чтоб целовать его у двери прямо в куртке. Потом снять ее, кофту, обувь, джинсы и затащить под одеяло. Целовать уже там. Чтоб сам Антон вернулся с работы и его целовали у двери. Чтоб эту дверь ему открыли. Не одиночество. Не пустая квартира. Присутствие. — Пока. Арсений посылает воздушный поцелуй и резво выбегает в коридор, хлопнув дверью. Антону хорошо. Впервые так хорошо наверное лет за десять. Он залипает в соцсети, заказывает еду, смотрит какой-то отвратительно плохой русский сериал, но не может оторваться. Гоняет кота по квартире и от елки, которую они так и не нарядили. Надо бы, если руки дойдут до чего-то помимо коленей. Даже меняет постельное белье и закидывает в стирку вещи. Антон хоть и чувствует слабость, ловит небывалую продуктивность. Вспоминает про стихотворение, долго ищет что-то о коленях и находит. Грустное, но по душе. И заучивает. Полная глупость. Антону хорошо. Жизнь четкая и яркая до рези в глазах. Заходящее солнце окатывает теплом всю квартиру. Дешевую, маленькую, но ставшую вдруг приятной, своей. Антон то и дело смотрит на часы, ждать Арсения приятно. И кот первым начинает тереться у двери. И мяукает, когда в замке наконец поворачивается ключ. — Привет. Арсений уставший, но задорно вертит ключи на пальце. Антон решает выполнить задуманное. Поцеловать сначала холодную щеку, потом губы и голую шею. Про шарф надо будет сказать точно. Арсений не сопротивляется, позволяет стащить с себя куртку. Жадно смотрит, как Антон оседает на колени и развязывает шнурки. Ловит руку, успевшую расстегнуть джинсы, смеется и целует ладонь, запястье, утягивает Антона наверх и обнимает. — Притормози. — Не могу. — Почему? — Я стихотворение выучил, не терпится рассказать. — Дай хотя бы руки помыть. — Да, руки помыть надо, — Антон встряхивается. — Чай, кофе, потанцуем? — Все по очереди. — Но потом стихотворение. — Разумеется. Арсений скидывает с себя кофту прямо Антону в руки и, подмигнув, прячется в ванной. Антон зачем-то выключает свет до возмущенного вопля, включает и уходит на кухню делать чай. Греет еду из доставки. Вытаскивает виски и, скромно сидя на табуретке, дожидается Арсения. Арсений появляется на кухне мокрый и голый. — Бля! — говорит Антон. — Ты очень красивый, — говорит Антон. — Я куплю полотенца, — говорит Антон, — у меня их два, оба в стирке… бля, постирались наверное. Арсений пожимает плечами и медленно, позволяя себя разглядеть, уходит в комнату за одеждой. Голый Арсений странно смотрится в этой квартире, как музейный экспонат в подвале. Домашняя одежда Антона ситуацию упрощает, но не сильно. Вряд ли Арсения способна испортить какая угодна одежда. — Ну, рассказывай, — говорит он и садится рядом с Антоном, притащил табуретку из комнаты. — Стихотворение? — Подожди, господи. Чем занимался? — Стихотворение учил. — Полотенца стирал? — Ага, наслаждался всеми прелестями жизни на больничном. — Хотя бы ради приличия начнем смотреть «Ведьмака», ладно? — Как хочешь, — Антон двигает чай и еду к Арсению ближе. — Спасибо. Арсений кивает и ест так быстро, будто он куда-то опаздывает, работа у него горит. Антон по ощущениям уже тлеет, потрогать Арсения хочется до невозможности, и за это даже как-то неловко. Арсений съедает все минут за пять. Наливает себе кофе и указывает в сторону комнаты: — Пошли смотреть? — Ага! — В процессе стихотворение расскажешь, я этот поэтический вечер весь день ждал. — О-о-о! — Точнее вечер талантов, танцевать еще надо. — Я своими танцами точно призову дьявола. — Я уже здесь, — рычит Арсений и срывается в хохот, — включай «Ведьмака». Антон включает и решает, что ему не сильно интересно, поэтому они смотрят сериал с места, на котором уснул Арсений. Арсений постоянно фыркает на Геральта, называет козодоем и ржет. Антон гуглит козодоя и бьется в истерике минут десять. — Ладно, мне все равно Лютик сразу больше понравился, — отсмеявшись, говорит он. Арсений прищуривается. — Не замечаешь между нами сходства? Антон тоже прищуривается. — Слушай, а реально. И как теперь это смотреть? Один на козодоя похож, другой на тебя. — Ведьмаку заплатите, — верещит Арсений, и Антон утыкает его в подушку лицом. И как назло в следующей серии Лютик страдает. Антон страдает вместе с ним и от профессиональной деформации. Ставит всем героям диагнозы. Только под конец успокаивается и шепчет Арсению в шею: — Я не джин конечно, но обещал исполнить любое твое желание. Скажешь, чего ты хочешь? Арсений склоняет голову набок и хитро улыбается. — Хочу увидеть, как ты танцуешь. Антон полагает, что на этом просмотр сериала закончен, и тянется к ноутбуку. — Что ж, ты сам меня попросил, а я максимально далек от танцев, я буду врезаться в стены и мебель, наступлю на кота и, поскользнувшись, выпаду из окна. — Из окна не надо, а в остальном, я так себе и представлял, — Арсений смеется. — Ну не стесняйся. — Я не стесняюсь, — бурчит Антон. — Под какую музыку мне танцевать? — Стесняться меня странно после того, как ты дрочил мне в кинотеатре. — Дрочить — не танцевать! — Дрочка — тоже своего рода танец. — Арсений, музыку выбери. — Дай подумать, — Арсений нависает над ноутбуком, попутно лизнув так удобно подставленную Антоном шею, и лезет в ютуб, несколько секунд качает головой в задумчивости. — Вот! — и вбивает «Imagine Dragons». — Я надеялся на медляк, как в школе. — Это позже, для начала посмотрю, как ты врезаешься в стены и мебель. — Никакой жалости. — Никакой, только ты и твои потрясающие танцы. — Мне раздеваться? — Антон не то чтобы чувствует унижение, но клоуном себя ощущает. — А мне? — А тебе зачем? — Это же прелюдия. — Вряд ли у тебя встанет. — Увидим. Арсений включает музыку, ложится на кровать и раздвигает ноги. Антон еле сдерживается, чтоб не закатить глаза, и закатывает рукава. Начинает двигаться медленно, пока только бедрами. Беспроигрышный ведь вариант. Темп не резкий, позволяет покачиваться плавно. Арсений смотрит, приоткрыв рот. Скользит взглядом от бедер к шее и обратно. Касается своего живота ладонью и тут же сжимает ее в кулак. Антон неосознанно движение повторяет, только пальцами скользит под резинку домашних штанов и облизывает губы. Арсений их кусает. Зрачки мечутся от губ к руке, поглаживающей живот. Антон мог бы поднять футболку к разлету ребер, опустить ниже подвздошной кости резинки штанов и боксеров, но Арсений так откровенно давит тьмой расширенных зрачков, что хочется надавить в ответ. Тьма внутри Антона поднимается неконтролируемой волной, а вместе с ней запоздало накатывает острое болезненное желание. Низ живота скручивает. Антон прижимается к стене. Поднимает руки над головой. Нет, раздеваться он не будет, если Арсений хочет голой кожи ему придется встать и взять то, что он хочет, пусть снимает одежду сам. Быстрая музыка перестает быть подходящей как-то сразу же. Антон думал, что начнет кривляться, и на этом все закончится. Но вот он здесь, облизывает губы безостановочно, целуя на расстоянии, мажет кончиками пальцев по стене так же, как гладил бы тело Арсения, покачивает бедрами, будто уже сидит на чужих. Арсений дышит искусственно ровно. Только ноги раздвигает сильнее и сгибает в коленях. Член уже стоит, и это заметно даже в широких домашних брюках. Зверь внутри Антона довольно облизывается. Голова кругом. Музыка фоном. Антон ее едва ли слышит. Ударяется затылком о стену, мотает головой. Сквозь ресницы замечает, как Арсений сжимает в кулаке простынь и зажмуривается. — Антон, иди сюда. — Нет. Арсений издает стон-смешок и ползет к краю дивана, садится и приглашающе с силой оглаживает бедра. — Иди сюда. — Нет, поставь другую музыку, я вошел во вкус! Это уже не танец. Это обряд. Это вывернутый возбуждением мозг. Имитация секса. Желание подчинить темноту, спрятавшуюся на дне чужих зрачков. Арсений заворожен. Но задумывается лишь на секунду, меняет музыку и залипает на Антона вновь, глядя глаза в глаза. Дышит ртом, проходясь языком по губам то и дело. Арсений закипает плавно. Неумолимо. Очень страшно. — Закрой глаза, — просит он. Антон смеется, пальцами оглаживает шею и плечи. Он понял правила этой игры. — Закрой глаза, — почти угроза. Арсений стягивает футболку и встает. Он ниже ростом. Эта мысль как удар током. Короткая, болезненно-острая. Мнимое преимущество. И Антон продолжает улыбаться, даже когда чужая футболка ложится на глаза вместо повязки. Арсений ощущается рядом, будто он магнит с противоположным полюсом. Отбрасывает футболку. Целует губы едва-едва. Но не прижимается. Антон чувствует лишь движение воздуха вокруг себя. Для голой кожи это предвкушение касания, слаще самого касания. — Если я буду грубым, тебе понравится? Вопрос вырывается раньше, чем Антон осознает его смысл. Зверь внутри ревет. Желание дотронуться и подчинить неконтролируемо страшное. Арсений не отвечает. Перехватывает запястья Антона, уводит к себе на плечи, а сам впечатывает ладони в поясницу. Медленный танец как в школе. Но такая музыка не играла на школьных дискотеках. Мотив тяжелый, уводящий танец из вертикальной плоскости. — Ты не ответил. — Ты можешь попробовать. Антон вжимается в чужое тело, впаивается всеми своими острыми углами. И слышит громкий рваный выдох, обнимает крепче. С силой проводит ладонью от плеча к бедру и подхватывает под колено, поднимает ногу, насколько ему позволяют, закидывает себе на бедро, притирается еще ближе. Покачивается. Они ведь танцуют. Арсений рвано выдыхает. И ныряет в поцелуй. Сразу глубоко. В поцелуе Антон позволяет вести, потому что руками исследует тело, царапает лопатки, пальцами ведет по позвоночнику к ягодицам, щипает, шлепает, отрывается от губ и кусает чувствительное место на шее. Арсений хрипит в плечо, кусает в ответ и замирает. Антон вылизывает шею долго, с удовольствием, чужая покорность бьет в голову хлеще вина. И он впечатывает Арсения в стену, глушит короткий вскрик губами, выцеловывает линию ключиц и опускается на колени. Поднимает глаза. На Арсения смотреть страшно. — Самое время сказать, что ты загадал. Арсений мотает головой. Красивый, с яркими синими глазами, мокрой вьющейся челкой и полуоткрытыми губами. Он дышит рвано. Подается бедрами к лицу Антона. — Где же твоя грубость? — хрипло, очень тихо. Антон стягивает чужие штаны вместе с боксерами. — Я передумал. Это все очень странно. Чистая посуда лежит на столешнице у раковины. Елка, пусть и не наряженная, но живая, покачивает ветками, потому что у кота свои планы на вечер. Кот жует иголки. Простыни сбиты в комок. Тяжелая восточная музыка сужает пространство до точки. В голове блаженная пустота. Антон облизывает головку, дует, кусает дрогнувшее бедро. Арсений реагирует не голосом пока, но телом ярко. Мелкие детали впечатываются в память, кажется, намертво. Напряженные бедра, пальцы, беспомощно царапнувшие стену, выдох сквозь стиснутые зубы. Антон хочет слышать больше. Настолько, что не готов дразнить или давать передышку. Забирает в рот головку, скользит языком по кругу, надавливает. Сжимает губы, втягивает щеки и скользит по члену, насколько позволяет горло, помогает себе рукой. Арсений вцепляется пальцами в волосы. Антон вытаскивает его ногу из штанины и закидывает бедро к себе на плечо. Царапает ребра и живот, гладит дрогнувшие мышцы. Арсений вдруг смеется. Стонет и смеется. — Все закончится… очень быстро… — рваный выдох, — если ты не сбавишь обороты. Антон берет глубже, наращивает скорость, добивается все же вскрика. Задушенные выдохи-стоны становятся громче. Бедра дрожат. Арсений ударяется затылком о стену, вцепляется Антону в волосы, вжимает в себя. Замирает на несколько секунд, не дыша, и, вздрогнув, кончает с громким стоном. Антон жадно смотрит в чужое лицо. — Блядь, — хрипло тянет Арсений и прокашливается, — а мы в каком-то соревновании на самый быстрый оргазм участвовали? Куда мы торопились? Антон пожимает плечами, аккуратно сбросив чужое бедро, и встает. — Можешь отомстить, если есть желание. Арсений закатывает глаза и целует, мягко притянув за шею. — Обязательно, — шепчет он в губы, — но сначала ты расскажешь мне стихотворение, не зря же учил. Антон рычит, сжимая стояк через ткань штанов. — Может, позже? Арсений мотает головой, садится на кровать и хлопает себя по бедрам. — Только разденься. — Обязательно! — И захвати смазку из коридора. — Конечно, — Антон сбрасывает кофту. — Люблю подготовленных и целеустремленных. Из штанов вылезает по пути в коридор. Возвращается бегом. Арсений улыбается и снова приглашающе шлепает себя по бедрам. — Рассказывай! Антон ему на колени абсолютно не сексуально плюхается, швыряет смазку на кровать. Арсений морщится, подтягивает Антона ближе, сжав ягодицы. Антон, качнувшись, аккуратно прикусывает ухо, верхнюю губу, нижнюю, снова верхнюю и выдыхает в приоткрывшийся рот: — Я всегда твердил, что судьба — игра. Арсений отвечает на поцелуй, коротко прихватив губы. — Перебиваешь меня, — хрипит Антон и продолжает: — Что зачем нам рыба, раз есть икра. Что готический стиль победит, как школа, как способность торчать, избежав укола. Арсений снова делает попытку помешать и на выдохе мажет языком по кромке зубов. — Я сижу у окна. За окном осина. Я любил немногих. Однако — сильно, — все же договаривает Антон, хотя в поцелуй хочется рухнуть, и со смешком отстраняется, чтоб смотреть глаза в глаза: — Я считал, что лес — только часть полена. Что зачем вся дева, раз есть колено. — Я хотел спросить конечно, почему ты выбрал такое мрачное стихотворение, но… — Арсений мотает головой. — Все с вами понятно, доктор. — Может тогда приступишь к осмотру моих коленей? — Не-е-ет, зря ты что ли учил? Я хочу послушать стихотворение до конца. Антон честно рассказывает, распределяет слова по коже, иногда неразборчиво в укусах, но больше губами. Покачивает бедрами, слушая чужое сбивающееся дыхание. Арсений не пытается перехватить инициативу, следует за руками и губами. Открывает глаза, только когда Антон шепчет «все» и целует глубже. Арсений ложится и утягивает Антона за собой, любуется. — Хорошо смотришься сейчас. — Не сомневаюсь! Хочешь меня трахнуть? — Было в планах. — Придется попотеть. Чего ты ржешь? — Ты забавный. — Заявление, конечно. Арсений вместо ответа резко переворачивает их обоих. — Ты же любишь решительных? — Да сделай уже хоть что-то! — Приятно иметь с вами дело, доктор. Арсений сползает вниз, оставляя дорожку укусов. Смазку находит на ощупь. Антон выигрывает чертовы соревнования. Дважды. И вырубается с ощущением, что выиграл эту жизнь. С утра получает кофе в постель. И затаскивает сопротивляющегося Арсения под одеяло. — Антон, сейчас я действительно тороплюсь. — Я принял к сведению. — Антон! Антон с удовольствием слушает собственное имя, которое Арсений повторяет, перемежая со стонами, затягивая «о». — Антон, — умоляет Арсений, пытаясь собраться быстро, — тормози, я реально опаздываю. Влезает в кроссовки, не наклоняясь, потому что Антон не выпускает из объятий. — Мы не увидимся всего пару дней. — А я о чем? — У меня на работе завал, извини, что так вышло. — Потом у меня на работе будет завал, точнее, у меня всегда завал. — Мы подумаем об этом позже, ладно? Отдохни. Арсений улыбается уголком губ почему-то грустно. Очень нежно касается щеки костяшкой указательного пальца. И смотрит. На Антона никто никогда так не смотрел. — А что насчет Нового года, мы ведь не решили. — Решим, можно в магазин съездить и закупиться. — То есть вместе празднуем? — Конечно! Антон сейчас от счастья завизжит. — Все, я ушел, — Арсений притирается носом к плечу, разворачивается и секунду медлит, прежде чем шагнуть за порог, будто квартира его не выпускает. — Созвонимся, — кричит Антон.

***

Арсений пропадает. Арсений, блядь, пропадает. Антон чувствует себя распоследним идиотом, названивая на недоступный номер четвертый день подряд. Хочет в полицию бежать, но понимает, что даже фамилии Арсения не знает. В понедельник весь день ждет звонка в дверь и под вечер, психуя, собирается на работу. В вторник отчаянно дергает доставку в попытках найти самого нужного курьера. Антон боится до дрожи, что с Арсением что-то случилось. В среду обзванивает больницы. В четверг — морги. Люди ведь просто так не пропадают. Антон чувствует себя дураком, когда в трясущейся машине скорой помощи ночи напролет ищет Арсения в соцсетях. Пашет неделю без выходных. На работе завал, но Антон за это благодарен, потому что все мысли вне работы только об Арсении. Перед самым Новым годом начальство гонит Антона на отдых. На один день. Антон не соглашается на два. Мучительно существует двадцать четыре часа своего отдыха. Тревога съедает все силы. Пытается убедить себя, что Арсений просто очень некрасиво поступил и кинул, но на Арсения это непохоже. Антон жалеет, что врач, и знает о смерти чуть больше чем другие люди. Мама по телефону щебечет о том, как замечательно Антон устроился в Москве. Они с отцом скучают, но за Антона рады. Работа хорошая. Елка в гостиной очень красивая. Дома чисто. Антон извиняется, что не сможет приехать на Новый год. И не говорит, что елку ставил не он, кухня чистая не из-за него и что в квартире он последнюю неделю только спит и кормит кота. Чистую посуду Антон трогать не хочет. Даже боится. Будто теперь часть квартиры не его. Ель и посуда напоминают о том, что Арсений все-таки был, и Антон не рехнулся. За окном ужасающая вьюга. И водитель, пожалев, заезжает за Антоном. Они сегодня одни, без фельдшера. Смешливой девушки, у которой замечательная большая семья. И пусть уж отпразднует Новый год с близкими, наработается еще. А Антону впервые так плевать на праздник. Вызовы — все как один жуткие. ДТП — реанимация. Ковид — реанимация. Инфаркт — смерть. ДТП — смерть. Антон смотрит в ночь из окна машины и не верит, что утро когда-нибудь наступит. Кто-то запускает салюты сквозь вьюгу — реанимация. Отравление — реанимация. Кажется странным, что люди так не хотят жить. Антон хочет. Продирается по снегу к очередному подъезду, радуется бабуле, у которой просто давление скакнуло. Хотя он с подобных вызовов бесится обычно. А потом опять ДТП. Смерть. Под конец смены Антон вымотан в ноль. Водитель предлагает завезти домой, но Антон отказывается. Просит докинуть до ближайшей станции метро. И в итоге полчаса сидит на скамейке у входа, пялясь в снежную пустоту. Город мертвый. Антон почти тоже. Снег метет. Кофе нигде не купить. Домой не хочется. Антон встает и просто идет вперед по безлюдным улицам. Забредает в парк, прячась от совсем уж злых порывов ветра. Зато может сегодня все будут дома, и никто не умрет. И вызовы поспокойнее. Пятого числа мама с отчимом должны приехать. Мама готовит вкусно. Москву любит. Маме понравится елка. Вон как та справа вся в снегу. Маме бы понравился Арсений. — Рюкзак снимай. Антон вздрагивает. Моргает часто, с трудом вылезая из оцепенения. Взгляд от усталости замыленный. Несколько секунд кажется, что орет именно ель. — Снимай. Кто-то хватает за руку, тянет назад, орет уже в лицо: — Снимай свою хуйню. Только на этом моменте Антон реально включается. Мир становится очень ярким. В кровь летит адреналин. Антон вырывает руку, отшатывается. Слишком поздно понимает, что зря. Расширенные зрачки, нож в дрожащих руках. Парень, может, им и не воспользовался бы, если б Антон просто отдал этот чертов рюкзак. Но обстоятельства. Ножик в чужих руках поблескивает алым. Антон прикладывает руку к груди, видит на пальцах кровь и шепчет: — Бля! Плохая привычка.

***

У Антона ворох плохих привычек. Он пьет, курит, матерится, грызет ногти, ковыряется в носу, долго зависает в интернете, злоупотребляет кофе, переедает, не умеет обращаться с деньгами, не умеет расслабляться, прокрастинирует, разговаривает с котом, ерзает на стуле, перебивает, перебивает кота и перебивается сегодня несколькими часами беспокойного сна. Беседы с котом можно теперь убрать из списка вредных привычек. Потому что Антон умирает. Он, к сожалению, врач. И знает, что с ним будет. Сейчас пройдет шок, и нахлынет боль. Мороз пробирается под куртку. Воздуха не хватает. Снег падает снизу вверх, звезды плывут. Почему-то до сих пор не больно. И неожиданно тепло. Антон касается груди, крови почти нет. Хотя должно быть дохрена, ну или плохо он учился. Может, просто царапина? Антон расстегивает куртку, подтягивает толстовку к шее. И не обнаруживает на груди ничего. Толстовка дырявая и вся красная, но раны нет. Он рывком садится. На снегу вокруг кровь. Мелькает тупая мысль, что вор умудрился воткнуть нож в себя и радостно убежать в закат. — Антон. Антон оборачивается на голос. Арсений стоит достаточно далеко, и разглядеть выражение лица трудно. Держит в руке рюкзак, который Антон уже не надеялся увидеть. Антон, честно говоря, уже ничего не надеялся увидеть. — Арсений, а что… — начинает Антон и цепенеет. Горло сводит спазмом, и вместо слов вылетают беззвучные хрипы. Арсений залит кровью с ног до головы. На ели позади него, той самой, которой Антон любовался, прежде чем получить нож в грудь, свисает нечто, что опознается с трудом и то через несколько десятков секунд. — Антон, ты в порядке? С ели свисают человеческие органы. Распотрошенный труп лежит в снегу рядом с Арсением. Антон вскакивает на ноги. — Это… И делает шаг. К Арсению. Арсений делает шаг тоже. — Стой, — хрипит Антон. — Стой. Я… Мне… И все равно идет. Не к Арсению, к трупу, сам не понимая, зачем. Как много крови. На вызовах давно не было ничего подобного. Он наклоняется и прикладывает пальцы к шее, хотя очевидно, что человек мертв. Профессиональная деформация. Проверять, бьется ли сердце у всего, что лежит и напоминает человека, даже если человеком по факту и не было. — Антон. — Помолчи. Подожди. Мне просто нужно… Нужно выдохнуть. Подожди. Антон садится в ближайший сугроб. Он устал, как же ужасно он устал. Виски ломит. Зрение мутное и то ли подводит, то ли в блеклом голубом свечении вокруг реально угадываются призрачные фигуры. Арсений молчит, стоит, опустив голову. Вокруг него страшная вьюга гнет деревья. Но рядом с ним тишина. Снег медленно ложится на землю. На ели покачиваются кишки. Антон знает, что они в длину где-то метров пять-шесть. Новогодняя гирлянда. Профессиональная деформация. Толерантность к крови, боли и насилию. Антон чуть ли не единственный на курсе ни разу не блевал на практике. Ни разу не блевал на вызовах. И сейчас нет даже шока. Нет страха и удивления, зато есть усталость. Всепоглощающая. — Я могу у тебя спросить? — Антон удобнее устраивается в сугробе. — Все, что угодно, — тихо говорит Арсений. Бежать надо, кричать, рыдать. Но Антон не может заставить себя уйти. А куда? Зачем? Смысл теперь куда-то идти? Жить опять с котом в окружении своих плохих привычек? В одиночестве? С чувствами к человеку, который оказался… С чувствами, да. Остальное неважно. Антон понимает, что абсолютно точно не в порядке, когда задает вопрос: — Кто ты такой? — У меня много имен. Не знаю, какие из них знаешь ты. — Я думал одно — Арсений. Арсений мотает головой. — Это не мое имя. Ты меня так назвал. — Я? — Антон задумывается ненадолго. — А-а-а, точно. И правда я. Но оно высветилось в приложении. Ты же курьер. — Нет, курьер умер на перекрестке рядом с твоим домом, на елке был чек с адресом, и я просто… — Арсений сбивается. — И кто же ты? — Я не знаю, как объяснить, чтобы ты мне поверил. — Мне кажется, я сейчас поверю во что угодно. — Я Дед Мороз. — Мне двадцать пять, но я верю. Ты поэтому елку нарядил? — Антон кивает в сторону кишков. — Я же обещал тебе, — слабый смешок. — Есть же мишура. Зачем все это? — Я не мог иначе. Антон кивает. Сгребает снег в ладонь и прикладывает к голове. Болел недавно, но плевать уже. — Почему? — Но я очень давно никого не убивал. Не было нужды. — Хуевый ты Дед Мороз. Подарки дарить должен, в санях гонять, детей на колени сажать, — Антон глушит воспоминание, где сидит на чужих бедрах и читает стихи, — а не вот это все. — Последние пару веков, — Арсений сжимает переносицу пальцами и отворачивается, — люди перестали бояться холода. Перестали видеть во мне зло. Это хорошо, мне больше не нужно убивать. — Звучит так, будто тебя заставляли. — Приносили жертвы. Младенцев, женщин. Убивали сами. Оставляли на морозе. Надеялись, что тогда зима будет теплой. — И что, срабатывало? — Нет. Ты же понимаешь, это просто человеческое невежество и страх. Я не управляю стихией. Антон тыкает себе за спину. — Там буря, здесь тихо. — У моих сил есть границы. — Потрясающе. Нет, серьезно, я восхищен. Я, Арсений, в ахуе. Я могу называть тебя Арсений? Как тебя теперь называть? Не Дед Мороз же. Арсений вздыхает. — Как хочешь. Можешь выбрать сам. — А какие варианты? — Святой Николай, Отец Рождество, Санта Клаус, Мороз, Один… — Один? — перебивает Антон. — А Тор есть? — Смерть, — заканчивает Арсений. Антон сползает с сугроба на дорогу и закрывает лицо руками. — Смерть? — Потому что холод несет смерть. — Много чего несет смерть. Я на вызовах насмотрелся. И смертью называть тебя не буду. Ты не похож. Не похож на пули, аварии, наркотики, алкоголь, таблетки… Ножи… Кстати, — Антон ощупывает грудь, — я уверен, что нож торчал у меня из груди. Я кровью истекал, судя по моей толстовке, куртке и непередаваемым ощущениям. Почему я еще жив? — Я иначе не мог. — Объясни. — Я не мог забрать твою жизнь. — Да ну нахуй! — шепчет Антон и встает. — В пизду все это! — Поэтому я забрал другую. — Альтернативная медицина, — Арсений пытается подойти ближе, но Антон не позволяет, пятится, выставив руки перед собой. — Я тут образование получал, на скорой разъезжаю, а ты приходишь и такой: «Я забираю твою жизнь. А твою не забираю, несмотря на то, что у тебя нож в груди торчит. Ничего страшного». — Ты недоволен тем, что не умер? — Я просто поверить не могу… — А ты и не обязан мне верить, — перебивает Арсений. И метель ломает дерево позади него. А вокруг Антона мягкая пустота. Тишина. Снег медленно опускается на дорогу. Бывает, что в жизни наступает момент, когда надо просто заставить себя идти дальше. Антон делает шаг. Второй… Третий… Идет. И пустота его жалеет. В мыслях покой и безмятежность, впереди пустая темная дорога. Можно бежать, ползти, скользить, прыгать. Можно молча, можно с песней. Можно на развилке свернуть к метро. Можно уволиться с работы, потому что тяжело. Можно не пить, не курить, не материться, не грызть ногти, не ковыряться в носу, не зависать в интернете, не злоупотреблять кофе, не переедать. Можно не прокрастинировать, не разговаривать с котом, не ерзать на стуле и не перебивать. Можно больше спать. Можно идти дальше в одиночестве. Бывает, что в жизни наступает момент, когда надо просто заставить себя остановиться. Можно стоять, можно лечь, можно сесть. Можно закрыть глаза, можно широко распахнуть. Можно не увольняться с работы, потому что она хоть и тяжелая, но по душе. Можно пить, курить, материться, грызть ногти, ковыряться в носу, зависать в интернете, злоупотреблять кофе, переедать, прокрастинировать, разговаривать с котом, ерзать на стуле, перебивать, мало спать. Можно остановиться. И просто подумать. Можно все. Решить бы только, что на самом деле нужно. Антон разворачивается и идет обратно. Пустота наполняется звуками города, воем вьюги и шепотом. Голубые блики мелькают тут и там вокруг него. Свечение растекается по краям дороги и обретает форму. Антон старается не смотреть, лишь боковым зрением улавливает призрачные человеческие фигуры. — Я не обязан тебе верить, но вот проблема: я хочу тебе поверить. Давай еще раз: Арсений, кто ты такой? — Я уже сказал тебе, — Арсений вздыхает, также как вздохнул бы, если б Антон предъявил ему за грязную тарелку. — Эти имена дали тебе люди, а я хочу понять, кем являешься ты сам. — Я не знаю. Или забыл. Времени прошло достаточно, чтобы забыть. Антон нахмуривается. — А сколько тебе лет? — Тысячи. — Что? — Мне очень много лет, — Арсений снова вздыхает. И вьюга будто завывает сильнее. — А ты знаешь, кто ты такой? Имя тебе тоже дали люди. Антон. Красивое имя. Цветок с древнегреческого. — А что означает имя Арсений? — Понятия не имею, — и грустная усмешка. — Тебе оно нравится? — Лучше, чем Карачун или Ицтлаколиуки. — Что??? Антон одними губами пытается повторить последнее слово и ожидаемо забывает, как оно вообще звучало, в ту же секунду. — Или Тескатлипока. Ацтекское. — Так, давай попробуем еще разок. Не будем про, кто ты. Я и сам не знаю, кто я. А мне уже двадцать пять, между прочим. — Старость не за горами, — аккуратно поддевает Арсений и смотрит за реакцией. Антон выдавливает улыбку. С этими тараканами можно подружиться. Он видел вещи гораздо хуже. — Привет. Я Антон. А тебя как зовут? — Привет, Антон, — Арсений принимает условия игры. — Имен у меня много. Мне нравится имя Арсений. — Я не знаю, что теперь делать, Арсений. Может, ты подскажешь? — Я тоже не знаю. Антон смеется. — Ты же древнее божество, опыт тебе ничего не подсказывает? — Нет, я обычно не рассказываю людям о том, кто я такой. А те, кому рассказал, бежали от меня без оглядки. — Я, видишь, не бегу, не испугался, не в шоке. Я, Арсений, даже не удивлен. Я просто устал. Я замерз и домой хочу. Снег резко перестает идти. Просто исчезает. Везде. Погода меняется, будто по щелчку пальцев. Морозный воздух не жжет голую кожу. — Я тоже очень устал, — хрипит Арсений. И голубое свечение, ярко вспыхнув, приобретает слишком реальные очертания. Вот сейчас Антон пугается. Призраки висят в воздухе в нескольких метрах от него. Все как один смотрят черными дырами вместо глаз. Страшно. Осуждающе. Будто Антон виноват перед каждым. — Кто они? — вопрос вырывается помимо воли. — Мертвые. — Я вижу. — Это… — Арсений долго подбирает слова, — это… я не знаю, как сказать, чтобы ты понял. Это — Дикая Охота. — Ебать! — вскрикивает Антон. — Дикая Охота? Как в «Ведьмаке»? Или ты все-таки Саб-Зиро, а они участвуют с тобой в Смертельной битве? — Да, если тебе так проще. — Мне никак не проще. У них есть имена? — Тебе перечислить все? Антон мотает головой и в отрицании, и чтоб сбросить морок. — Нет, я… — Их имена сложно произнести. — Я не сомневаюсь, странно было бы, знаешь, если б вон там стоял Серега, там Диман, — Антон беспомощно машет рукой. — Почему они на меня так смотрят, как будто я им сделал что-то? — Не ты, я сделал. — Что? — Почему ты не ушел? — Не захотел. Не надо отвечать вопросом на вопрос. — Антон, почему ты не ушел? Арсений смотрит слишком серьезно. — Ну, я хочу быть с тобой, — слова даются вдруг очень легко, — мне кажется, я в тебя влюблен. Арсений сглатывает. — Я тоже очень хотел, чтобы ты был рядом со мной. «Хотел», — Антон мерзнет. — Так сильно хотел, — продолжает Арсений, кривя губы, — что ты даже умереть не смог. Исполнил мое желание. Ты же обещал исполнить. Антон непонимающе молчит, ждет объяснений. Арсений грустно улыбается. — А сколько совместных обрядов мы провели, последний — на крови. Теперь тебе придется выполнять мое желание всю жизнь. — Я очень устал, и я ничего не понимаю. О чем ты говоришь? Какое желание, какие обряды? — Я загадал желание, помнишь? В кинотеатре. — Помню. — Мое желание исполнилось. Я захотел тебя себе, и теперь ты не сможешь от меня уйти. Антон морщится и усмехается вяло. — Глупость. — Я не знаю, как это работает. Может, и твои чувства ко мне лишь результат моего желания. — Нет, ты мне понравился сразу. Думаешь мы в кино пошли, потому что я так по «Матрице» соскучился? И дрочил тебе, потому что кино слишком скучное? Нет, Арсений, ты несешь чушь. — Ты все еще не понимаешь, ты не сможешь уйти. Как сейчас не смог. Коснуться Арсения вдруг хочется невыносимо, чтоб кожа к коже, слиться, стать частью его тела. Антон ловит себя на этой мысли и холодеет. — Бред и дичь, — синонимы заканчиваются, — я влюблен в тебя, а ты говоришь, что это какое-то желание, — Антон трет лицо ладонями. — Да плевать, пусть желание, пусть ты… не знаю, кто ты, пусть… Ты пришел, и мир перестал казаться отвратительным. Ты важен, я с тобой быть хочу, понимаешь? — Я сотворил ужасную вещь. — Ты сам не знаешь, как это работает. — Не знаю. — Вот именно, — Антон выдыхает обессиленно. — Я устал, пойдем домой, ладно? — Я не могу. — Да почему? Почему ты, — Антона несет, — не сказал мне? Хотя что ты бы мне сказал? Я древнее божество, за мной таскается толпа призраков, — его уже не волнует, кому и за что он предъявляет, — я развешиваю кишки на деревьях… Почему, в конце концов, ты пропал так надолго? Я же волновался. Думал… — Антон сдувается окончательно. — Я не могу пойти с тобой прямо сейчас, потому что он, — Арсений указывает куда-то Антону за спину, — не нагулялся. — Что? — Антон оборачивается. — Господи, кто это? — Олень. — Я вижу! Почему у него три головы? Существо без интереса оглядывается, мотает косматыми головами и фыркает громко всеми своими ртами. — Это твой домашний питомец? — Можно и так сказать. — А он сам погулять не способен? — Нет. — Почему? — Он людей жрет. — Ты серьезно? — Я не позволяю ему есть людей. — И долго он собирается пастись? — Думаю, еще минут десять. — Через десять минут мы пойдем домой? Арсений кивает в сторону своего трехголового рогатого питомца. — Можем на нем доехать. Антон с сомнение вглядывается в каждый из шести глаз. — Арсений, давай на метро.