Вспомнить интерес.

Хан Юджин проснулся в непонятном зале с витражными окнами, заменяющими стены. Он не помнил ничего, кроме имени и того, что это имя было с кем-то связано. Ему казалось, что он словно заново родился в этих стенах. Все вызывало непонимание. Трон на пьедестале, который по его велению превращался в кровать для него. Окна, меняющие виды по его хотению. И зал, слушающий его пожелания. Это помещение было в его власти. Но его память и мысли — нет. Хан Юджин не знал, сколько времени он провел в комнатах. Он хотел бы настроить их на что-то, но фантазии у него было мало, да и не помнил он ничего, и потому он мог только потихоньку исследовать эти залы, пытаясь понять хоть что-то. Кто он? Почему он здесь? И что это вообще за место, которое негласно подчиняется ему? Почему он думает, что его зовут Хан Юджин? Но ответов не было. Ему казалось, что так прошли года. Года, когда он мог только твердить свое имя, в попытках не забыть хотя бы его. Однажды, сквозь одну из витрин основного зала к нему заявились несколько существ странного вида. Мяч прыгал из стороны в сторону, крича что какие-то его действия были опасны, что он мог умереть или вообще исчезнуть, но Юджин только стоял, смотря в недоумении на этот мячик и лужу летающей воды. — Подожди, Новичок. — Водица заговорила, чем сильно удивила Хан Юджина. Хоть тот и не помнил практически ничего, но ему казалось это противоестественным. Собственно, звуки, издаваемые резиновым мячом тоже были ненормальны. — Мне кажется, что с Медком что-то не так. Лужа облетела вокруг Юджина пару раз, после чего остановилась напротив лица. — …Медок? — Хан Юджин набрался храбрости спросить, потому что ему казалось, что это обращение было к нему. Тут же капля, как бы странно не звучало, в замешательстве замерла, после чего с ужасом растянувшись по длине, повернулась чем-то, чем говорила, к мячу. — Новичок, беда! Он потерял память! Хан Юджин не стал спрашивать, как она догадалась. Скорее всего они были знакомы. Новичок несколько раз прокрутился вокруг своей оси, в панике завалив его кучей вопросов. Среди них Юджин мог уцепить только парочку, попытавшись успеть ответить на все. В итоге опрос растянулся на десяток минут, в заключении чего они и правда сделали вывод, что у их Медка амнезия. И единственное, что их утешало, что тот не разучился хотя бы разговаривать. — Я… Я же не всегда здесь жил, да? Где я? — Хан Юджин ещё раз окинул взглядом пустой зал, отмечая, что не чувствует ничего теплого по отношению к этому месту. Ему бы очень не хотелось, чтобы эта комната была его домом. Мяч несколько раз шлёпнулся о пол, будто уходя от ответа. Капелька, — в середине разговора Хан Юджин понял, что это было обращение к этой луже воды — поняв, что все опять скинули на нее, аккуратно подвинулась к Юджину. — Ммм, Медок… Как бы тебе сказать… Ты не можешь вернуться домой больше. Хан Юджин, который даже не помнил этот «дом», почувствовал, что сердце его потяжелело. Он не понимал, почему ему резко захотелось заплакать, умолять на коленях вернуть его туда, но ему было сложно принять это. — Почему? — Он очень тихо, будто спрашивая самого себя, обратился к Капельке. Руки его бесконтрольно сжались. Лужице воды, кажется, было неловко отвечать на этот вопрос, и, заметив мнущуюся подругу, мяч, набравшись смелости, перенял инициативу. — Только не расстраивайся, но твое тело, скорее всего, рассыпалось! Эм, не знаю, помнишь ли ты, что ты боролся с последователями, но в последний раз, когда ты объединил под своим навыком порядка десятка сильнейших S-классов, во время отдачи тебя просто разорвало на части! — Будь у мяча руки, он бы экспрессивно развел их, изображая взрыв, однако и тряска из стороны в сторону помогала вообразить ужас той картины. Хан Юджин в лёгком шоке посмотрел на свои руки, побелевшие от прежнего давления. Не то, чтобы он что-то почувствовал, просто удивительно, что, если те события и правда произошли, он остался жив. Но по сути… Сам факт смерти его особо не удивил. Наверное, только статус «разорванного на части» вызывал изумление. Новичок, увидевший какое-то неверие в глазах человека, поспешил дорассказать. — Мы, честно, боялись, что даже твое сознание не сможем спасти. Но Полумесяц помогла нам, привязав твою душу к этому миру. Кстати, о твоём бра… — На этом моменте к мячу подлетела Капелька, водой окутывая какую-то часть тела Новичка, где, кажется, располагался рот. — Что такое? — Юджин, отвлекшись от лицезрения вполне себе целого тела, с вопросом уставился на воду. — Бра? Что это? Или кто это? В этот момент замер и мяч, повернувшись к Капельке, а та смотрела только на Юджина. — Медок… На деле, эм… Что ты чувствуешь от того, что тебе придется существовать тут всю оставшуюся жизнь? Хан Юджин задумчиво нахмурил брови, невольно окинув пустой зал взглядом. Ему показалось, что рядом чего-то не хватает. Чего-то, о чем бы он заботился, чего-то, что требовало его внимания, чего-то теплого родного и… Чего-то раздражающе интересного. — Ммм… Слишком пусто? Тоскливо? Не знаю. — Медок пытался выразить свои мысли и ощущения, но ему казалось, что чтобы он не сказал, оно не могло описать то чувство внутренней потери. Мяч с лужицей переглянулись. Казалось, они взглядами пытались переложить друг на друга ответственность за следующие слова, и в конце концов Новичок победил, вновь оставляя все самое сложное Капельке. — Мы… Можем попробовать вернуть часть памяти, чтобы ты мог воссоздавать в комнатах те виды, которые хочешь, но… — Хан Юджин выразительно посмотрел на лужицу, будто продолжая это «но». — Но иллюзии, созданные здесь не смогут походить на живых, разумных людей и животных. Хорошо? — Будто утешая, закончила водичка. Хан видел, что глаза — как бы странно не было называть две горошинки у округлой лужи — бегали по всему залу, лишь бы не смотреть на него. Он чувствовал, что многим обязан этим двоим хотя бы за его спасение, по-странному ощущая, что такая его кончина была достигнута собственными силами. Поэтому он более не хотел смущать их. К тому же, и выбора то у него не было. А потому, сделав самое простофильское лицо, Юджин согласился. После этого Новичок с Капелькой с каким-то облегчением ушли через тот же витраж, через который пришли, оставив Медка одного.

***

Воспоминания Хан Юджину возвращали порционно, тщательно отобранными кусочками. Где-то события казались сумбурными, где-то наоборот — логичными. Но казалось странным, что все воспоминания были о нем только до возраста 22 лет. Может, ему самому было 22 года, когда он оказался здесь? Нет, Юджину казалось, что здесь что-то было не так. И это грызущее что-то мешало ему экспериментировать с комнатами. Хотя он признавал, что если бы не эта неизвестность, он бы давно сошел с ума от пустоты вокруг него. Так хотя бы какой-то вопрос, хотя бы какая-то загадка есть. Кстати, оказалось, что у него был младший брат. Хан Юхен. Только вот… Он хоть и знал, что большинство воспоминаний о его 22-ух летней жизни были только о донсене, чувствовал, что с этим братом и с ним произошло что-то важное. Настолько важное, что это что-то и создавало ощущение, будто Юджину было далеко не 22 года. Только он не мог понять, как связан Юхен с его возрастом и что вообще у них случилось. А ещё его гложил вопрос, что же происходило с Хан Юхеном, и как он пережил такое исчезновение хёна. И при следующей встрече с существами из системы, Медок узнал, что без возможности вернуть его домой, системные администраторы решили удалить любое упоминание о нём из воспоминаний всех жителей его мира. Хан Юджин почему-то почувствовал привкус тошнотворной горечи. Было неприятно осознавать, что тебя стёрли из жизни близких. Даже те кусочки счастливых моментов их общей жизни исчезли. Возможно, если Юхену скажут, что у него когда-то был Хён, тот отнесётся к этому также равнодушно, как когда-то Юджин услышал о собственном исчезновении. От такого положения дел ему хотелось рыдать, но он убеждал себя простыми словами: Он не может вернуться, а значит хорошо, что его не вспомнят больше никогда. И хорошо, что в его сознании остался только образ брата. Ведь так он больше не будет ни по кому скучать. Эту мантру он повторял каждый день, как когда-то повторял свое имя.

***

Хан Юджин уже не знал, сколько лет, десятилетий или веков находился здесь. Под руководством существ из системы он научился создавать фантомное тело, которое напоминало лужицу текучего мёда — под стать его прозвищу. С таким телом он мог находится в общем чате системы, коротая свое одиночество в просмотре за множеством миров и помощи другим живым организмам различных вселенных. Медок постепенно начал забывать, что он когда-то был человеком и у него когда-то было человеческое имя. Ему стало привычнее слышать визги Новичка, который со словами «Помоги, Медок!» прятался у него за спиной от Капельки. Уже как-то роднее стала очередная выходка Оленя, который проявлял свой кулинарный талант, описывая навыки как рецепт из его книжечки с блюдами кухонь всей мультивселенной. И о брате он вспоминал все меньше и меньше. За последнее он благодарит Капельку, которая каждый раз перехватывала у него задание, связанное с его родным миром. Ах да… В отличие от других системных жителей, его мир ещё существовал. Благодаря ему, Хан Юджину, как ему рассказывали, наркоманы сыновней чести больше не смогли посягать на этот мир, оставив в покое людей планеты Земля. Так что Медок в каком-то смысле был везунчиком. В конце концов, у него всё ещё был дом. Жаль, он туда никогда не сможет вернуться.

***

Некоторое время Медок чувствовал, что его все больше и больше утягивает в себя депрессия от воспоминаний. Как бы он не пытался взаимодействовать с другими комнатами, к каким бы советам Капельки он не прибегал, образ брата, чье лицо уже давно размылось, все чаще всплывал перед ним. Казалось, будто он забыл сделать для Юхена что-то важное. Его мысли крутились вокруг снежного вида и огромного дерева с белой листвой, но, когда он опускал взор к корням, концовка его видений обрывалась. И пустота начинала душащим жаром жечь его душу. Боль не походила на ту кратковременную вспышку во время какого-нибудь приступа. Нет, она будто медленно перекрывала весь воздух, сжигая кислород и отравляя плоть углекислым газом. Настолько она душила, что Юджину приходилось создавать в комнатах бескрайние поля, живые леса с иллюзией животных и другую природу — все, чтобы дать ему ощущение жизни, дать свободы от оков собственного разума. Но, находясь среди бесконечных озёр, рек и океанов, ему невольно вспоминался другой образ. Непонятный силуэт мужчины на голову выше. То ли от дымки, то ли из-за нечёткости его воспоминаний, но волосы у иллюзии были похожи на серебряные паутинки, а глаза — единственные несмазанные черты лица — игриво блестели как две золотые монеты. Он не помнил ничего о нем. И даже если бы он что-то помнил, Медок чувствовал, что времени проведённого с ним, было в сотни раз меньше, чем с братом. Но даже так, другая часть сердца, не занятая Хан Юхеном, болела из-за этого незнакомца. Медок старался воссоздать эту иллюзию, оживить память хотя бы этим кусочком похороненных эмоций, но, как и сказала Капелька, в этом месте не может быть воплощён человек. Медок оставался один среди поля безликих манекенов с серебряными волосами и золотистыми глазами, снова и снова пытаясь воссоздать волнующий душу образ.

***

Скука убивала. Ну, учитывая, что и умереть, как оказалось, Медок не мог, он начинал сходить с ума от одиночества. Он мог в одно время не спать сутками, воображая себя богом и пытаясь создать человека-собеседника, а в следующие века спать без перерывов. Собственно, ни еды, ни воды ему не нужно было. Его тело давно питалось от системы, которая перерабатывала энергию миров и довольствовалась даже остатками разрушенных вселенных, которые не попали в руки наркоманов. О работе и речи идти не могло. Ему было сложно даже встать с кровати, или хотя бы переделать ее в трон, что уж говорить о том, чтобы приглядывать за другими мирами. Капелька, Новичок и Олень, которые приходили к нему из беспокойства, под словами Полумесяца, что, мол, эта стадия была у всех системников, и ее надо просто пережить, перестали его беспокоить. И Медок остался снова один. Хотя Новичок и говорил, что из-за продолжающей существовать надежды на возвращение домой ситуация может стать только хуже, но Медок заявил, что скоро все будет хорошо и ему просто надо отдохнуть. Собственно, так он и законсервировал себя в своем пустом зале, ежедневно погребая тело под одеялом его одинокой кровати. Во время самовольного заточения ему становилось все хуже и хуже. Не было ни сил, ни желания просыпаться. Медок наконец понял, почему он не может умереть. В конце концов, надо сначала зажить, чтобы позже умереть. А его бессмысленное существование нельзя назвать даже выживанием. Медок вспомнил, что очень давно слышал выражение «дом — отражение хозяина». Оказалось, эта фраза была как никогда верна. Пустые залы его дома и такие же пустые глаза владельца. Если он не будет двигаться, тогда он сможет стать кусочком интерьера? У вещей нет эмоций, нет воспоминаний. Это так удобно. Быть предметом хотя бы не больно. А если бы тот человек его ещё и использовал, то он хотя бы пользу приносил. Медок неожиданно вскочил с кровати. Казалось, что такая цепочка размышлений уже когда-то всплывала в его мозгу. Очень знакомое ощущение. От чувства этого родства вновь забилось сердце, и Медок, приложив к шраму на груди руку, пытался уловить хотя бы кончик тех воспоминаний, которые промелькнули в его голове. Он должен был постараться. У него нет выхода.

***

Тысячи возобновившихся экспериментов, сотни различных способов связаться с собственным миром в обход системников и десятки эмоциональных срывов, когда ничего не получилось. Он не может покинуть место, но это же не значит, что другие не могут здесь остаться. Медок заново узнавал, что люди — разумная и главенствующая раса в его мире — любили больше всего. Он найдет того человека. И если он подарит ему все, что люди хотят, тогда можно будет его оставить здесь с ним? Так Медок создал врата. Как ему казалось, этот человек должен быть одним из сильнейших, а потому поставить ограничение на допуск не было трудной задачей. И его план сработал: в коридор — начало его нынешнего дома — вошёл один охотник. Даже если это не тот самый, что волнует его пыльную душу, ничего страшного. Он просто попробует снова и снова. Главное, что кто-то пришел. Медок сразу закрыл за вошедшим дверь. Хотя он не мог видеть гостя, но с помощью стен и светлячков мог слышать, чувствовать настроение этого мужчины, и вести его по коридору. Первую комнату он украсил деньгами. По крайней мере, это было всеобщее желание людей. Но этот человек рассыпал все золото по полу, уничтожив богатство. Медок нахмурился, пытаясь придумать, что же создавать во второй комнате. Если не деньги, может власть привлечет взор этого охотника? Если он подарит тому чувство величия, тогда он останется здесь? Но мужчина бросил корону в середину иллюзии, сбегая из комнаты с троном. В черных глазах Медка блеснуло давно забывшееся чувство интереса. Казалось, что даже серые витражи вокруг окрасились в привычный им голубоватый свет. В третьей комнате были женщины. Медку казалось, что если не человеческие соблазны, то хотя бы животные инстинкты должны были взять вверх. Он старался копировать внешности самых красивых женщин мира этого охотника. Это же должно сработать, да? Но тот прошел сквозь толпу, кидая фразу «предпочитаю мужчин». Почему-то у Медка поджались губы. Если этому человеку нравятся ему подобные, то тогда четвертый зал будет полон ими. Однако этот гость окинул таким же безразличным взглядом плоды его трудов. Медок подумал, что это было зря, но всё же он заметил, как на секунду глаза мужчины остановились на одной из иллюзий. Этот призрак его фантазии, на сколько Медок помнил, частично был списан с него. Чернильные волосы, глубокого цвета черные глаза, тело было его. Только лицо было с другими чертами, ведь он не мог воссоздать свою копию. А может этому человеку понравился откровенный наряд на этом манекене? Восточные свободные штаны из полупрозрачного фатина, разные позвякивающие побрякушки на всех конечностях и открытая верхняя часть тела… Может, если он так оденется, то этот человек останется? Медок наблюдал, как охотник проходил комнату за комнатой, испытание за испытанием. Где-то его безразличие к происходящему забавляло наблюдателя, где-то начинало биться сердце в предвкушении. Казалось, что давно выгравированная на его костях депрессия исчезала с этим мужчиной. Медок должен был заставить охотника пожелать чего-то из того, что ему под силу дать. И тем самым привязать того к нему. Но когда этот человек подошёл к дверям его зала, он понял, что у него ничего не получится. Тогда… Если он отдаст камень из своей груди, который был подобен ядрам боссов подземелий, существующих в мире этого мужчины, если позволит забрать его душу в свой мир… Тогда ему перестанет быть настолько одиноко? Медок в изменённом наряде, почувствовав лёгкое прикосновение теплых пальцев на ручках его дверей, мысленно велел открыть их, и теперь он наблюдал, как они медленно, по полоскам освещали лицо с серебристыми волосами и золотистыми глазами. В этих золотистых глазах появилось сильное потрясение, а стук сердца был слышен и без помощи стен. Кажется, одежда сработала. Медок встал со своего трона и, каждым шагом нарушая тишину звоном украшений на щиколотках, подошёл к мужчине. Он бы разглядывал это невероятно красивое лицо — даже среди иллюзий в четвертой комнате подобных этому человеку не сыскалось бы красавцев — и дальше, если бы хрипловатый голос напротив не вымолвил пару слов. — Хан… Хан Юджин? Медок почувствовал, как давно канувшие в лету времени эмоции вспыхнули. Очень давно он не слышал этого имени. Он потянул руку другого, приложил её к своему шраму, под которым билось такое же ожившее сердце, и с улыбкой сказал. — Это я.