Пылающее сердце

      Восемь человек собрались вокруг стола, усеянного колдографиями. Выглядевшие на первый взгляд совсем юными, лица на изображениях детскими точно не были. Тяжелый взгляд, готовность вступить в бой, нахмуренные брови — все это было так нехарактерно для детей, что вводило в ступор. Экономные движения этих «детей» наводили на мысль о хорошо послуживших солдатах, что вызывало желание поубивать всех тех, кто заставил пройти их через такое.       Марк смотрел на копию Эммы, а в стороне сиротливо лежали две колдографии — зеленоглазого пацана и беловолосой девочки. Эти двое точно были не из числа исчезнувших. Вопросы вызывали и рыжие, и еще один мальчишка, но о ритуале подобия помнили все, поэтому это все еще предстояло изучить. Сердце не просто болело, оно будто грызло изнутри грудную клетку в слепой надежде. Целители сновали между взрослыми людьми, получившими не только колдографии, но и воспоминания. Именно воспоминания были страшны, они проходились по обнаженным нервам взрослых людей эхом давно прошедшей войны.       — Дети доставлены на реабилитационную базу, — доложил вошедший офицер. — Неконтактны. Доверяют только своим командирам.       — То есть «своих» для них нет… — тяжело вздохнул Ка’Аль. — Чем они занимаются?       — Не видел бы детей, — офицер твердо смотрел в глаза Марку. — Сказал бы, что это нормальная воинская часть на отдыхе. Но вот их девочки…       — Девочек накрыло, — покачал головой разглядывавший колдографию фон Бок, отец одной из украденных. — Только истинная любовь и держит…       — Переправьте туда ветеранов, — решил Марк. — Пусть занимаются в режиме мирного времени поодаль. И сводите этот отряд на стрельбище, наконец!       — Оружие выдать? — понимающе кивнул офицер.       На первый взгляд, база мало чем отличалась от казармы. Разве что комнаты были расположены вокруг большого зала, служившего, в том числе и столовой. Никого живого не встретив, молодые люди распределились по комнатам, переживая новое изменение в жизни, но Тихомиров долго никому рефлексировать не дал, загнав свое воинство в классы. До вечера время еще было, и его следовало использовать.       Ближе к вечеру появилась местная медицина, улыбчивые медсестры, маститые врачи, немедленно посланные…. Куда-то очень далеко. Изначально выбрав неправильный тон общения с этими воинами, они встретили яростное сопротивление и были вынуждены удалиться. Надо сказать, что медики так и не поняли, что сделали не так.       — Да что эти сопляки о себе возомнили! — вскричал профессор с мировым именем. Зеленотравова лишь грустно посмотрела на этого человека и протянула воспоминания, но… — Этого не может быть! — заявил этот же профессор после просмотра. — Это подделка!       Твердолобые профессора, молоденькие медсестры, ничего в жизни, по мнению бойцов Отряда, не видевшие… Они чуть не сделали хуже, но вовремя вмешавшиеся военные просто убрали тех, кто не смог правильно оценить ситуацию. Вопрос «что делать?» повис в воздухе, когда Поттера попросили построить людей на плацу.       Отряд стоял и смотрел на стоящий напротив строй. Ветераны двух разных поколений чувствовали друг друга, читая в глазах. Они были близки, как родственники, прошедшие немало испытаний. И ветераны совсем других войн не считали этих воинов детьми. Пожалуй, это было правильным решением. Еще более правильным решением оказалась выдача оружия — штурмовые винтовки немецкого производства были похожи на британские, но при этом оказались легче и комфортнее. Чувствуя в руках оружие, мальчики начинали улыбаться, а взрослые солдаты все понимали.       — Им нужны военные врачи, — спокойно сообщил один из ветеранов офицеру, выдававшему оружие. — Только проинструктировать не забудьте. И медсестры из русских госпиталей, лучше — пожилые.       — Понял, — кивнул офицер. — Сделаем, кто ж знал, что медицина здесь такая твердолобая…       — Старящее им выдайте, — посоветовал другой солдат. — Им оно нужно.       — Это не мне решать, — вздохнул мужчина в офицерской униформе. — Но я предложу, конечно.       Марк Ка’Аль смотрел на Отряд через панорамное стекло и убеждался в том, что здесь не все так просто. Его дочь, а теперь офицер был уже уверен в том, что это именно его дочь, была опалена огнем совсем другой войны, сильно отличаясь этим от остальных мальчиков и девочек, кроме своего зеленоглазого жениха. Вздохнув, Марк опустил голову в Омут, содержавший ее воспоминания.

***

      Сьюзан смотрела на то, как нежно обнимает винтовку ее Энтони, и чувствовала поднимавшуюся из глубин сознания уверенность в том, что все будет хорошо. Даже несмотря на душившие ее отчего-то рыдания, девочка верила, что на этот раз они не одни. Энтони отложил винтовку, обняв свою Сью. Вечерами любимая много плакала, при этом мальчик слышал от товарищей, что с другими девочками ситуация аналогичная. Надо было что-то делать, но вот что…       — Я тебя люблю, — прошептала Сью, прижавшись к мальчику. — Просто как-то страшно стало.       — Я с тобой, — погладил ее мальчик, сожалея о своем возрасте. — Все будет хорошо, мы не одни.       — Мы не одни, — прошептала девочка и вдруг вскинулась — в дверь кто-то тихо постучал. Этот стук не был похож на стук командира, он был каким-то робким, что ли… — Да? — громко спросила Сью, а Тони подтянул винтовку поближе, чтобы, если что…       Дверь открылась, на пороге оказалась пожилая леди, ласково глядевшая на них двоих. Она, казалось, не замечала винтовку и напружинившегося мальчика, глядя на обоих с таким пониманием, что Сью неожиданно всхлипнула, душой потянувшись к этой женщине. Энтони вдруг представилась бабушка из далекого, будто уже не существующего детства — добрая, мудрая, все-все понимавшая. Рука мальчика отпустила цевье винтовки.       — Здравствуйте, мои хорошие, — женщина говорила с акцентом, но это совсем не уничтожало то ощущение тепла, которое, казалось, вошло в комнату вместе с этой женщиной. — Меня зовут Лидия Александровна, давайте дружить?       — Давайте, — как завороженная прошептала Сьюзан, борясь с собой, почти силой заставляя себя оставаться на месте. Но женщина будто поняла, она шагнула вперед, подойдя к кровати, и очень нежно обняла обоих детей. Почему-то все ее движения воспринимались правильными, не вызывая желания защищаться, прятаться, нападать. Девочка от теплых объятий Лидии Александровны разрыдалась, Тони сразу же попытался успокоить ее, но и сам чувствовал подступающие слезы.       — Поплачь, мой хороший, — посоветовала ему эта странная пожилая женщина каким-то очень мягким тоном. — И мужчины плачут, поплачь… Иногда это просто надо.

***

      Кэти плакала…. Она плакала очень тихо, чтобы не потревожить своего спящего возлюбленного, но так безнадежно, что у постороннего наблюдателя, если бы он был, просто сжалось бы сердце. Не открывая глаз и, кажется, еще даже не проснувшись, Ли протянул руку и обнял девочку, прижав ее к себе. На душе мальчика было тоскливо, но он понимал, что если расклеится, то Кэти это уничтожит, поэтому держался. Он держался из последних сил, до крови закусив губу, но держался.       Стук в дверь прозвучал громом с ясного неба. Этот звук не был требовательным, или тревожным, скорее, он напоминал о детстве, когда мама… «Не думать!» — оборвал мысли мальчик. Вспоминать о домашнем тепле было ошибкой, Ли впился зубами в губу, болью физической прогоняя душевную, поэтому «войдите» получилось сдавленным. Дверь медленно открылась…. За нею обнаружилась пожилая женщина, снова напомнившая мальчику о том, что он запретил себе вспоминать.       — Здравствуйте, мои хорошие, — с явственным акцентом произнесла неизвестная женщина, тепло которой, казалось, заполнило всю комнату. — Меня зовут Марья Владимировна, давайте дружить? — она так по-доброму улыбнулась, что самоконтроль Ли не выдержал — слезы, будто сами по себе, потекли по лицу мальчика, а женщина всплеснула руками, и, войдя в помещение, обняла и его, и сразу же разрыдавшуюся Кэти. — Родные вы мои, что испытать-то вам пришлось… — ее голос обволакивал, лишая воли к сопротивлению, да и не хотел сейчас никто сопротивляться этой странной женщине. Детская психика просто не выдерживала ситуации, в которой они оказались.

***

      Лаванда к странной женщине не просто потянулась, девочка кинулась к пожилой леди, старухой не выглядевшей, тем самым удивив Джастина, и громко, в голос, разрыдалась. Почти все девчонки именно так реагировали на присланных пожилых медсестер. Марк оказался прав, тут нужны были именно эти женщины — строгие, но умеющие согревать сердцем, самой своей огромной душой. Сложнее всего, неожиданно для наблюдателей, было с Луной.       Девочка просто не могла сразу принять кого бы то ни было, кроме папы и… вот если бы в дверь вошла мама. А мистеру Лонгботтому было очень тяжело — он вспоминал свою бабушку, и от этого противоречия мальчика пришлось госпитализировать — детское сердце таких нагрузок просто не выдержало. Увидев побледневшего Невилла, упала в обморок и Луна. Нельзя сказать, что подобного не ожидалось. Воочию увидев, через что прошли эти дети, военные целители чего-то подобного и ожидали.       С Варенькой было и проще и сложнее… Она узнала вошедшую женщину. Сама не понимая как, девочка узнала в вошедшей женщине Милу Скорохватову из второго медсанбата, и ее пораженный выкрик заставил пожилую женщину замереть на пороге:       — Милка! Милка, ты? — Варя впилась глазами в вошедшую, не замечая текущих по лицу слез.